Текст книги "Выжить в битве за Ржев (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Теперь Петр Николаевич Угрюмов, майор госбезопасности, собирался решить самую сложную задачу в своей жизни: как обращаться с подобным пришельцем из грядущего, чтобы не погубить его, не спугнуть и, в то же время, извлечь максимум пользы для страны, не вызывая при этом никаких потрясений, которые могут всколыхнуть и без того тяжелую атмосферу внутренней обстановки в Советском Союзе военного времени.

Майор снова уселся в кресло и при свете настольной лампы вглядывался в очертания на карте Ржевского выступа. Где-то там, на крошечной высотке у болота, в промерзлом блиндаже, воевал с немцами человек из будущего. Он, наверное, даже не подозревал, что его уже не считают ни шпионом немцев, ни агентом союзников. Что охота за ним сменилась задачей его защиты и… приручения. Но, для начала Петру Николаевичу предстояло убедиться, что он все-таки не сошел с ума сам.

Глава 16

Они вышли в сумерки, когда свинцовое зимнее небо сливалось с заснеженной землей, стирая горизонт все еще падающим снегом. Ловец, Чодо и Смирнов, надев маскхалаты и тщательно обмотав оружие белой материей, продвигались вперед осторожно по новому намеченному маршруту. Ведь на прежнем пути немцы уже могли выставить засады. У каждого была своя роль, собственная нота в задуманной Ловцом мелодии. Сам Ловец с его «Светкой» полз справа. Слева полз Чодо со своей снайперской «Мосинкой». Смирнов тенью скользил позади, его автомат ППШ предназначался для отвлечения внимания противника, для внезапной и громкой какофонии в нужный момент и для ближнего боя.

Внимательно разглядывая карту, Чодо предложил выдвинуться к позициям немцев, сделав приличный крюк вдоль старой, занесенной снегом лесной тропы, оставшейся там, где раньше находилась настоящая лесная дорога, ведущая к усадьбе местного помещика и заброшенная еще в Гражданскую, когда эту усадьбу полностью спалили. «Там тупик, ходят редко», – пояснил лаконично охотник. И Ловец согласился с ним. Старая просека, действительно, казалась забытой всеми и заросшей. Когда они начали продвигаться по ней, снег там лежал нетронутым, лишь изредка пересекаемый цепочками заячьих следов.

Все трое двигались медленно, регулярно останавливаясь, чтобы прислушаться и осмотреться. Ловец сканировал пространство через тепловизор, используемый теперь им вместо ночного бинокля. У него были мысли установить эту полезную «приблуду» на новенькую СВТ-40, но для этого пришлось бы сначала изготовить другой кронштейн или, хотя бы, попробовать как-то модернизировать тот, на котором устанавливался штатный прицел «ПУ». Вот только, великим мастером рукоделий Ловец себя никогда не считал, потому собирался обратиться с соответствующей просьбой к Орлову. Но, пока не обратился, потому тащил с собой прицел из будущего отдельно от оружия, время от времени заглядывая в окуляр. К счастью, человеческих силуэтов пока нигде не наблюдались, да и звери в объектив почти не попадали. Распугала лесную живность почти постоянная орудийная канонада, вот и откочевало зверье подальше.

Часа через полтора осторожного перемещения по заросшей дороге они выбрались к окраине немецких позиций. Перед ними находилась фланговая траншея на склоне небольшого лесного холмика, оканчивающаяся пулеметной точкой. А дальше начинался густой ельник. Здесь проволочные заграждения были реже, но зато располагалось минное поле, которое пришлось обходить, делая очередной крюк. Ловец обратил внимание, что, опасаясь мин, Чодо осторожно разгребал снег перед собой длинным тонким прутиком. Он явно не выглядел новичком, вырванным из своей привычной тайги и помещенным в боевую обстановку. За ним отчетливо чувствовался немалый боевой опыт. Но, об этом молчаливый охотник пока не распространялся.

– Напрямик идти нельзя. Впереди мины, – прошептал он.

Ловец кивнул. Аккуратно обойдя ловушку, они продолжили маршрут, теперь еще более осторожные, выверяющие каждое движение. Цель была обозначена на карте Орлова: предполагаемый новый НП немцев и блиндаж возле него на небольшом пригорке среди елей, откуда, по данным от пленного связиста, должны были работать те самые «особые стрелки».

Немцы быстро опомнились, устроив свою охоту на русских снайперов. Подобраться вплотную к расположению вражеских метких стрелков теперь было бы безумием. Но Ловцу и не нужно было подбираться слишком близко. Ему пока что нужен был лишь хороший вид на немцев. Ведь он собирался просто перестрелять их, причем так, чтобы последнего только ранить и забрать с собой в качестве нового «языка», который расскажет про немецких контрснайперов поподробнее.

Они заняли позицию в трех сотнях метров от пригорка, на склоне противоположной небольшой возвышенности, тоже поросшей ельником. Ловец и Чодо залегли в двадцати шагах друг от друга, обеспечивая перекрывающиеся сектора обстрела. Смирнов отполз чуть дальше и немного назад, в укрытие за валуном чуть выше по склону. Оттуда он мог контролировать тылы и фланги.

Наступила ночь. Снегопад прекратился, небо прояснилось, и в разрывах облаков показались луна и редкие звезды, холодные и безразличные. Мороз крепчал, потрескивая в стволах и на ветвях елей. Ловец прильнул к тепловизору. Зеленоватый мир в окуляре ожил. На противоположном пригорке, среди темных силуэтов деревьев, засветились два четких теплых пятна. Немцы. Они сидели неподвижно в укрытии возле пулемета. Рядом – еще одно пятно, меньше и тусклее. Следы догорающего костра? Нет, слишком ровное. Скорее, самодельная печурка, уже почти совсем остывшая и требующая новой закладки дров.

– Вижу двоих, – тихо сообщил Ловец, подражая уханью совы два раза.

Они с охотником заранее договорились об условных сигналах жестами и криками сов.

– Вижу еще одного, – так же тихо ответил совой Чодо.

Ловец перевел свой наблюдательный прибор, удивляясь тому, насколько хорошо охотник способен видеть при тусклом лунном свете. Но, таежник оказался прав. Еле заметное пятнышко, сливающееся с холодным фоном. Немецкий снайпер, тот самый «специалист», замаскировавшийся в белом маскхалате за сугробом под старой елкой. Похоже, профессионал.

Минуты тянулись, как смола. Усилившийся мороз пробирал до костей, несмотря на теплую одежду. Ловец чувствовал, как немеют его пальцы на холодной винтовке. Он заставил себя сделать несколько незаметных движений, разминая кисть, но все еще не стрелял. Враг на пригорке был не просто мишенью. Вполне возможно, что это была западня, приманка. Слишком уж удобно немцы сидели, слишком очевидно. Интуиция, отточенная опытом боевых выходов, шептала Ловцу об опасности.

И предчувствие не обмануло. Тепловизор выхватил новое движение. Не спереди, а сбоку, метрах в ста от их позиции. Группа из четырех теплых силуэтов бесшумно, цепью, обходила их с фланга, используя лощину. Они двигались профессионально, с остановками, маскируясь за деревьями. Неужели абвергруппа? Те самые «особые стрелки», прибывшие совсем недавно, по словам пленного связиста, которые должны были не просто стрелять, а охотиться за русскими снайперами!

План охоты на немцев поменялся мгновенно. Теперь они сами сделались дичью. Ловец оценил ситуацию. Отстреливаться и отходить – значит выдать свои позиции и попасть под огонь пулемета с пригорка. Лежать и ждать – означает риск быть взятыми в клещи. Он быстро сменил позицию, оказавшись на прямой линии между таежником и Смирновым. От каждого из них Ловца отделяло теперь всего несколько шагов. Потому они четко слышали его тихие команды:

– Чодо, бей пулеметчиков в укрытии – по моей команде. Как только мы с Чодо выстрелим, ты, Смирнов, бей по фланговой группе короткими очередями, отвлекай их. После залпа немедленно отходим на точку «Б». Я прикрываю.

Он видел, как вражеская группа флангового обхода замерла, будто что-то почуяв. У них, возможно, тоже были приборы ночного видения примитивного типа или просто очень острые слух и зрение, позволявшие замечать малейшие изменения обстановки в заснеженном лесу при лунном свете. В любом случае, ждать больше было нельзя.

– Огонь! – тихо скомандовал Ловец.

Тишину ночи разорвали два почти одновременных звука. Глухой хлопок выстрела Ловца из «Светки» с глушителем и сухой, отчетливый шлепок «Мосинки» Чодо, на которую тоже был надет примитивный глушитель.

В тепловизоре Ловца, которым он проконтролировал попадания, первая цель, – немецкий стрелок в снегу, – резко дернулась и затихла. Одно теплое пятно в укрытии на пригорке тоже метнулось и погасло. Чодо отработал безупречно. Но, стрельба не была совсем бесшумной, потому немцы их заметили. С фланга взметнулись вспышки ответного огня. Охотники на советских снайперов, застигнутые врасплох, открыли стрельбу. И тут яростная, короткая очередь ППШ Смирнова ударила по лощине. Но, пули ушли веером вверх. А немцы продолжали стрелять. Смирнов дал еще одну очередь в их сторону, уже пониже, и с проворством зверя откатился за другой валун, начиная отход.

– Чодо, отходи! – скомандовал Ловец, не отрывая взгляда от окуляра.

Но охотник не двигался. Он лежал, прильнув к прицелу.

– Второй в укрытии возле пулемета жив, – тихо сказал. – Сейчас начнет стрелять. Надо добить.

Ловец приказал:

– Нет времени! Нас атакуют с фланга. Отходим!

Но, выстрел Чодо прозвучал снова. И в эту секунду с пригорка ударил пулемет. Длинная очередь, сбивающая снег с деревьев, прошила березы над головами бойцов группы Ловца. Значит, выстрел охотника не убил пулеметчика, и он, если и получил пулю, то был лишь ранен. «Все-таки это не мой прежний калибр 12,7 мм, тот почти не оставляет шансов при попаданиях пули в тело», – вспомнил с тоской свою прежнюю винтовку Ловец.

Пули засвистели вокруг, срезая ветки и взбивая снежную пыль совсем рядом. Ловец прижался к сугробу. Чодо наконец отполз от своей позиции, но перемещение его было неестественно резким. Он волочил за собой левую ногу!

– Ранили? – спросил Ловец.

– Немного зацепило, – сквозь зубы ответил охотник. – Пуля по ноге чиркнула. Не сильно.

«Не сильно» в их ситуации могло означать что угодно. Ловец видел в тепловизор, как фланговая группа немцев, оправившись, вновь поднявшись из сугробов после очередей Смирнова, начала быстрое сближение, используя огонь пулемета с противоположного пригорка, как огневое прикрытие. Они двигались быстро и уверенно между деревьев, легко преодолевая сугробы. Явно профессионалы с отменной физической подготовкой, знающие свое дело.

– Смирнов, где ты? – спросил Ловец.

– Здесь, – донеслось из-за другого валуна на склоне метрах в семи.

Ловец принял решение. Он приказал Смирнову швырнуть дымовые шашки в сторону наступающих немцев. Плотные клубы белого дыма с шипением взметнулись между деревьями. Но этой дымовой завесы хватит на пару минут, не больше.

– Чодо, ползи ко мне! – Он сам пополз навстречу охотнику, не выпуская винтовки.

Охотник двигался с трудом, стиснув зубы, оставляя за собой темный кровавый след на снегу. Ловец дотянулся до него, схватил за ворот полушубка.

– Держись!

Ловец почти потащил таежника за собой, отползая назад, к спасительной лощине, ведущей к точке сбора. Пулемет строчил вслепую сквозь дым, пули щелкали по стволам вокруг, сбивая ветки и снег с деревьев. Немцы из фланговой группы, не видя целей за дымом, замедлили движение, но не остановились. Они рассеялись, пытаясь обойти дымовую завесу с двух сторон, выше и ниже по склону.

Но Ловец и Чодо все-таки успели добраться до начала лощины. Смирнов уже был там, быстро перебежав от валуна вниз по склону, его автомат смотрел в сторону преследователей. Чодо сидел на снегу, склонившись над своей раной. Он молча разрезал ножом штанину и туго перетянул разорванное пулей мясо выше колена ремнем из своей же одежды. Ловец вколол ему обезболивающее из своего скудного запаса медикаментов, рассованных по карманам. Кровь из раны сочилась, но не хлестала. Значит, артерия не задета. Кость, похоже, тоже цела. Пуля прошла сквозь мышцы ноги навылет. Повезло.

– Тащи его, я прикрою! – крикнул Смирнов.

Ловец кивнул. В такие моменты, когда жизнь висит на волоске, не время для споров. Он рванул вперед по лощине, таща на себе Чодо, а Смирнов остался сзади, переменив позицию, затаившись за толстым деревом. Через несколько секунд позади грянула короткая, яростная перестрелка. Очередь ППШ, несколько одиночных винтовочных выстрелов в ответ. Потом последовали один за другим взрывы гранат и последних дымовых шашек, после чего Смирнов догнал их,, тяжело дыша, но невредимый.

– Оторвался от них. Но они не отстанут. Знают местность. Надо уходить побыстрее.

Достигнув обратного ската холмика и оказавшись вне сектора стрельбы немецкого пулемета, они уже не ползли, а бежали, слыша за спиной редкие винтовочные выстрелы. Преследователи не стреляли часто – не то, чтобы берегли патроны, скорее, не хотели полностью выдавать свое положение. Они шли по следу, как осторожные гончие, которые все-таки опасаются внезапно нарваться в одиночку на рассвирепевшего медведя.

Ловец вспомнил про растяжку-ловушку из лимонки, которую быстро установил на тропе.

– Если немцы идут точно по нашим следам, то пуганем их! – выдохнул он.

Он резко свернул с просеки, увлекая за собой своих бойцов в гущу не тронутого снегом ельника. Двигаться стало втрое тяжелее, зато следы терялись в хвое и валежнике. Они проползли метров пятьдесят за елками, затем Ловец остановился, прислушиваясь.

Сзади, со стороны просеки, раздался приглушенный взрыв. Затем крик, не то боли, не то ярости, и немецкие проклятия. Ловец позволил себе короткую, холодную улыбку. Но эта примитивная ловушка лишь слегка задержала немцев.

Через двадцать минут изнурительного движения, когда крики преследователей, подорвавшихся на гранате, остались позади, группа Ловца вышла к замерзшему ручью – условленной точке на карте, дальнему рубежу отхода. Здесь их должна была ждать группа сержанта Кузнецова, высланная Орловым для подстраховки. Во всяком случае, так договаривались. Но, никого не было. Только следы обуви и крови на снегу, ведущие обратно к своим окопам, и свежие воронки от минометных мин неподалеку.

– Видимо, накрыли их немцы, вот и отступили, – мрачно констатировал Смирнов, осматривая местность. – Значит, добираться будем сами.

– Как ты, Чодо? – спросил Ловец.

– Дойду, – только и сказал он, пытаясь удержаться на ногах, опираясь на свою винтовку.

Потом сразу начал оседать в снег, потеряв сознание. Но Ловец и Смирнов поддержали его, не дали совсем упасть. Последний километр до своих окопов был самым долгим. Смирнов тащил Чодо, почти падая от усталости и каждую секунду ожидая выстрела в спину. А Ловец высматривал преследователей в свой тепловизор и стрелял в их сторону, прикрывая отход из СВТ. Вот только, за меткость такой стрельбы он не мог поручиться. Тем не менее, немцы, видимо решили не углубляться так близко к советским позициям без поддержки, опасаясь нарваться на группу прикрытия. Да и сколько их осталось, тех немцев? Ловец наблюдал последними в тепловизор лишь два силуэта. Они застыли в нерешительности, потом повернули обратно.

Когда знакомые очертания позиций обозначились в лунной ночи, Ловец выстрелил из ракетницы условленной красной ракетой. И свои пулеметы прикрыли их огнем в сторону леса. На всякий случай. Наконец-то они добрались обратно, и Ловец почувствовал, как из него уходят последние силы. Они ввалились в траншею, где раненого Чодо подхватили бойцы и сразу понесли к санинструктору.

Орлов ждал их у входа в командный блиндаж. Его лицо при свете луны казалось неестественно бледным, но глаза горели, когда он сразу же спросил:

– Где «язык»?

– Не взяли. Но нескольких этих немецких «специалистов» мы точно подстрелили. И гранатами кого-то из них подорвали, – отдышавшись, доложил Ловец. – Они нас ждали. Выставили засаду. Абверкоманда или что-то подобное. Работают грамотно. Возможно, используют прибор ночного видения.

Орлов кивнул, ничему не удивляясь.

– Получается, что информация от пленного связиста подтвердилась. Значит, вы столкнулись с контрснайперами лицом к лицу. И выжили. Это тоже хороший результат, – он посмотрел на Ловца оценивающе, но без всякого укора. – Чодо как?

Снайпер ответил:

– Ранен в ногу. Не слишком сильно. Навылет. В кость не попало. Заживет.

– Хорошо. Идите, отдохните… – Орлов сделал паузу, и в его голосе прозвучала странная нота, – завтра у вас будет новый напарник. Ваш протеже Денисов прибудет на рассвете. Мне уже точно подтвердили…

Ловец только кивнул, не в силах говорить от нахлынувшей усталости и странного, щемящего чувства в груди. Смятение чувств снова захватило его. И в голове все заполнила одна мысль: «Подумать только, ведь дед завтра уже будет здесь!» Доклад Орлову о фактическом провале последней вылазки, о невозможности взять «языка», о ранении Чодо и столкновении с немецкой контрснайперской группой, – все это отошло на второй план. Главным событием для Ловца был сейчас не этот невпечатляющий боевой результат, а скорое появление любимого дедушки! Это казалось невероятным! И попаданец пока даже не решил, что скажет ему про себя.

Глава 17

Заснуть не получалось. Даже после самого тяжелого боевого выхода раньше Ловец всегда умел отключиться, растворяясь в усталости и быстро погружаясь в сон. Сейчас же он лежал на нарах, уставившись в низкий потолок блиндажа, где отсветы от догорающих углей в приоткрытой печурке плясали причудливыми багровыми бликами. Генератор замолчал. Похоже, топливо для двухтактного движка, состоящее из смеси масла и бензина, снова закончилось.

До утра заправить небольшой бак генератора было нечем. Трофейная канистра с готовой смесью иссякла. А чтобы где-то достать новую, предстояло просить Орлова. Ведь ни бензин, ни машинное масло в роту Громова никто централизованно не поставлял. Зачем это пехотинцам? Им полагалось лишь совсем немного масла для наполнения маленьких походных оружейных масленок, а бензин и вовсе положен не был.

Перестрелок этой ночью пока не происходило. И в тишине слышалось лишь потрескивание углей в печурке, да храп Смирнова, заснувшего в противоположном углу богатырским сном. Ветров тоже дрых, но не храпел, лишь посапывая и ворочаясь. Послушав рассказ о неудачной вылазке, он демонстративно сокрушался, что не пошел на этот раз вместе с группой. Но, Ловец по глазам видел, что парень немного лукавит и не слишком расстроен тем, что остался охранять их блиндаж, не попав под немецкие пули, как Чодо.

Сон не шел к Ловцу, потому что не отпускали мысли о встрече с дедом. Ведь всего каких-то несколько часов отделяли его от этого предстоящего события! И он перебирал в уме возможные сценарии, как заговорит с предком. Вот только, все они казались нелепыми и даже опасными, ведущими к самым непредсказуемым последствиям. Тем не менее, Ловец прогонял их в своей голове снова и снова:

«Допустим, сценарий первый: полная правда. Скажу ему, молодому парню: 'Здравствуй, дорогой и любимый дедушка! Я твой родной внук, прямой потомок! Попал сюда из 2023 года, прямиком из-под Бахмута, переместился в прошлое с помощью какого-то экспериментального снаряда, которым меня хотели убить враги, но не убили, а только переместили сквозь время сюда, в 42-й год, сами того, наверное, не подозревая, что их новый снаряд обладает подобным удивительным действием. А я, дедушка, всю жизнь воспитывался на памяти о тебе, на твоем примере, потому что ты геройски погиб на этой войне. Я стал воином, снайпером, как и ты. И вот теперь я намерен тебя спасать, потому что знаю о том, что ты погибнешь здесь в марте». Какая будет его реакция? Сочтет меня контуженным, психом, опасным фантазером или провокатором, но вряд ли поверит в такое. В лучшем случае, меня изолируют и начнут допрашивать с пристрастием, поскольку моя версия, которую изложил тому же Орлову, сразу рассыплется. Нет, не пойдет!

Сценарий второй: полуправда. Скажу, например, так: «Я снайпер из особого резерва. Видел заметку о тебе в „Красной звезде“. Ты талантлив, отлично стреляешь, и мне нужен такой напарник». Это гораздо проще и вполне сработает на уровне моей формальной легенды. Но этого мало. Как смотреть в глаза человеку, которого знаешь с детства по рассказам родных и фотографиям, который для тебя – пример, гордость, легенда и боль от потери, и, при этом, притворяться просто старшим товарищем? Как скрою дрожь в голосе, когда буду звать его просто «Коля»? Как не выдать себя эмоциями? И ведь он обязательно что-нибудь почувствует и начнет расспрашивать.

Сценарий третий: дистанция. Держать его в группе строго, как подчиненного. Постараться обойтись без всяких сантиментов и объяснений. Только приказы, только боевые задачи. Но это потребует от меня постоянной борьбы с самим собой. И дед обязательно почувствует фальшь! Вот и получается, что я не готов к встрече с ним, – с горькой ясностью понял Ловец. – Совсем не готов!'

Он умел маскироваться, умел ориентироваться в бою, скрывать страх и терпеть боль. Но скрывать правду от самого близкого человека, которого так стремился увидеть, на примере которого вырос, но который сейчас был так молод и так далек от понимания этой страшной правды о чудовищных потерях в этой войне и о том, к чему придет Советский Союз вместо построения коммунизма… Это была задача совсем иного порядка. Психологическая дилемма. И Ловец не знал, хватит ли ему воли решить ее так, чтобы и деда не подвести, и себя не подставить?

Он вспомнил бабушкины слова, сказанные много десятилетий спустя после этой войны, когда она уже совсем состарилась и сильно болела незадолго до смерти, но все еще с прежней любовью смотрела на фотографию погибшего деда, рассказывая уже повзрослевшему внуку: «Коля такой был… энтузиаст. Светлый, добрый, бескорыстный, готовый прийти на помощь… И он искренне верил во все это – в коммунизм, в Сталина, в мудрость партии, в советских людей, в справедливость, в то, что после войны все будет по-честному. Так и погиб с этой верой. Может, и к лучшему, что не дожил, не увидел…» Ловец тогда, в юности, еще не прочувствовал и не понял до конца эту горькую мудрость. Теперь понимал, но не знал, как же рассказать этому «светлому» юноше «энтузиасту» о развале огромной страны, победившей в страшной горячей войне Германию, но проигравшей «Холодную войну» тем самым союзникам, которые сейчас, в 1942-м, поддерживали СССР ленд-лизом? Как намекнуть этому «строителю коммунизма», что его идеалы будут растоптаны, извращены, осмеяны? Что все усилия тщетны и, в конце концов, победит капитализм? Это было бы убийством деда. Не физическим, но, возможно, более страшным – убийством его идеалов, всего того, во что дед верил и ради чего воевал.

В ту ночь Ловец так и не поспал. И когда перед рассветом в блиндаж, осторожно ступая, вошел Орлов, снайпер уже сидел на краю нар одетый, протирая при свете огня в печурке ветошью ствол своей «Светки». Движения его были автоматическими, а лицо напоминало застывшую восковую маску, лишенную эмоций. Но внутри у него по-прежнему бушевали противоречивые мысли. И он никак не мог выработать четкий план того, как же поведет себя с дедом.

– Ваш Денисов уже прибыл в расположение роты, – тихо сказал особист. – Ожидает на КП у Громова.

Ловец кивнул. Он встал осторожно, чтобы не разбудить Смирнова и Ветрова, и зачем-то надел свой необычный маскхалат. Он сделал это машинально, словно то был некий доспех, защищающий от лишних эмоций, маска бесстрастного специалиста, обезличенного «товарища Ловца», за которой можно было спрятаться от бурных эмоций при встрече со своим живым дедушкой.

Дорога до блиндажа ротного показалась бесконечной. Небо на востоке светлело, и по вымерзшим траншеям, чуть пригнувшись, уже брели проснувшиеся бойцы, тащили котелки с едой, слышались обрывки разговоров, тихая ругань и кашель. В морозном воздухе затрещали пулеметы и начали «петь» мины, разрываясь пока с перелетами. Обычное пробуждение на переднем крае в этом позиционном тупике. А Ловец шел за Орловым, не обращая ни на что внимания, весь сосредоточившись на том, чтобы дыхание было ровным, лицо – суровым, а шаг – твердым.

В блиндаже Громова пахло махоркой, луком и вареной картошкой. Сам ротный, мрачный и не выспавшийся, сидел у телефонного аппарата и записывал какие-то указания, что-то отмечая на карте. Рядом, у печурки, стоял он. Рядовой Николай Денисов. Вживую он казался еще моложе, чем на фотографиях. Высокий, плечистый, но еще с юношеской угловатостью в движениях. Лицо, обветренное, но без морщин, с ясным, открытым взглядом, который сразу уткнулся в Ловца. На Денисове была полинялая шинель, а на ногах – поношенные сапоги. За плечами – брезентовый вещмешок, в руках – «Светка» с оптическим прицелом и с аккуратно обмотанным белой тканью стволом.

– Товарищ снайпер, рядовой Денисов прибыл в ваше распоряжение по приказу командования, – отрапортовал он четко, по-уставному, голос, немного скрипучий от холода, был полон готовности к службе и уважения к командиру группы, к засекреченному снайперу из Особого резерва, как ему уже сказали про Ловца.

В этот момент Ловец увидел не просто своего деда с фотографии и не просто бойца. Он увидел мальчишку, который еще вчера, кажется, гонял мяч на стадионе «Динамо», с жаром спорил о чем-то на комсомольском собрании, влюблялся в красивую девушку с соседней улицы, которая потом стала бабушкой самого Ловца. И этого мальчишку война загнала в промерзлый окоп под Ржевом, дала в руки винтовку и приказала убивать оккупантов. Но не сломала. Не погасила тот внутренний свет, что читался в его глазах.

«Здравствуй, дед», – прошептал про себя Ловец. Но вслух сказал, стараясь, чтобы голос звучал сухо и деловито:

– Вольно. Рад, что прибыл. Читал о твоих успехах в газете.

Николай Денисов слегка выпрямился, в глазах его мелькнула гордость, и он выпалил:

– Постараюсь оправдать доверие!

Лейтенант Громов, наблюдавший за сценой встречи этих двоих, хмыкнул:

– Опять ты, Ловец? Отряд под себя собираешь в такую рань? Ладно, забирай своего ворошиловского стрелка, а то он у меня уже половину всей картошки с луком прикончил. Только смотри, чтоб не подвел. У нас тут не на стрельбище.

– Не подведет, – коротко бросил Ловец, уже отворачиваясь. – Пойдем, Денисов. Покажу, где разместишься и расскажу о наших задачах.

Он повел Николая за собой по траншее к своему блиндажу, чувствуя на спине его пристальный, изучающий взгляд. Молодой снайпер шагал за ним легко, внимательно и с интересом оглядывая позиции роты, несмотря на усталость с дороги, проделанной пешком в ночи сквозь пургу за провожатым.

– У вас тут, товарищ Ловец, порядок куда больше, чем у нас на прежнем участке, – не выдержал он, нарушив молчание. – Траншеи полного профиля и бойцы выглядят… не такими усталыми.

– Порядок – залог выживания. Немцы это хорошо знают, потому и строят такие добротные траншеи и блиндажи, которые мы отбили у них, – отозвался Ловец, не оборачиваясь. – А наши беспорядок и неразбериха только кормят немецкие пулеметы. Так что есть, чему учиться у противника.

В бывшем блиндаже немецких связистов, где уже возились у котелка с кашей, сдобренной ленд-лизовской тушенкой, Смирнов и Ветров, Ловец представил им новичка, потом кивнул ему на свободные нары в углу.

– Это твое место. Вещи сложишь там. Сейчас отдохнешь с дороги, потом начнем боевую учебу. Первое – изучение местности и правил работы в нашей группе.

Николай аккуратно снял вещмешок, поставил винтовку к стене. Его взгляд сразу упал на разложенные на верстаке приборы Ловца – тепловизионный прицел, сканер частот и остальное. Глаза рядового расширились от неподдельного изумления.

– Это… что? Ваше секретное оружие, товарищ снайпер? – спросил он почти благоговейно.

– Мои инструменты, – поправил Ловец. – Они помогают видеть ночью, определять дистанцию, слушать и заглушать вражеские частоты. Часть из них тебе покажу и, может быть, даже доверю. Только, это позже. Сначала ты должен показать мне все, что умеешь делать без них.

– Понятно, – кивнул Николай, но его взгляд все еще скользил по загадочным устройствам. – Наши ученые, наверное, такие же полезные приборы сделают после войны для народного хозяйства, когда победим и вернемся к поступательному строительству коммунизма.

Ловец отвернулся, делая вид, что копается в рюкзаке. Эта фраза, сказанная с такой простой и несокрушимой верой, обожгла, как раскаленное железо. Знал бы он, что будет на самом деле! Какой уж там коммунизм, одна бравада, закончившаяся полным развалом СССР!

– Да, – хрипло пробормотал Ловец. – После войны… много чего будет. Но нам сперва до победы надо дожить.

Смирнов, разливая чай по кружкам, многозначительно переглянулся с Ветровым. Он-то, как бывалый опер НКВД, которым служил еще до войны, уже чувствовал неладное в поведении своего неформального командира, его необычную скованность, появившуюся в присутствии новенького рядового стрелка.

Все то утро Ловец провел, балансируя внутри себя словно на лезвии ножа, стараясь не скатиться в эмоции. Внешне он был строг, точен, немногословен. Показывал Николаю сектора обстрела с их высотки и маршруты проходов в сторону немцев, учил вычислять ловушки на местности, объяснял систему условных сигналов, утвердившихся уже в их группе, и порядок отхода. Попаданец по-прежнему действовал профессионально и безупречно. Но внутри у него все сжималось в тугой, болезненный узел каждый раз, когда он ловил на себе прямой, доверчивый взгляд крупных серо-голубых глаз своего очень молодого деда, выслушивая его наивные вопросы.

Николай, видимо стараясь побыстрее влиться в новый боевой коллектив, спрашивал о чем-то, не связанном с войной:

– А вы, товарищ Ловец, до войны кем были? Каким спортом занимались?

Ловец чуть не ляпнул, что биатлоном, но вовремя вспомнив, что только в 1954 году Международный олимпийский комитет признал биатлон видом спорта, в последний момент прикусил язык и проговорил:

– Лыжами и спортивной стрельбой.

Денисов же охотно сообщил о себе:

– А я в футбол играл за «Динамо», и в ОСАВИАХИМе курсы ворошиловских стрелков прошел.

Но Ловец явно не желал развивать тему о своей довоенной жизни. И легкая тень разочарования скользнула по лицу Николая. Для него, выросшего в атмосфере коллективизма, братства юных спортсменов, пионеров и комсомольцев, такая замкнутость казалась странной. Но он принял эту странность Ловца, как особенность характера сурового профессионала. Николай замолчал, его лицо стало серьезным, сосредоточенным. В его глазах горел тот самый огонь, который Ловец так часто видел на старых фотографиях – огонь ответственности и готовности к действию.

Чуть позже, когда Смирнов и Ветров вышли на воздух, а Николай, утомленный дорогой и новыми впечатлениями, уснул на нарах, Ловец остался один возле верстака. Он взял в руки свой смартфон, сейчас выключенный и бесполезный кусок пластика и стекла. На экране в полумраке отражалось его собственное искаженное лицо – лицо человека, застрявшего между двумя мирами, между двумя временами.