Текст книги "Выжить в битве за Ржев (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Попаданец все-таки решился включить девайс. Он смотрел на живого спящего деда и, одновременно, на его фотографию. Грудь его ровно поднималась и опускалась, лицо казалось удивительно мирным, почти детским, расслабленным во сне, немного не таким, как на фото. «Как же мне быть с тобой? – мысленно обратился к нему Ловец. – Как защитить тебя, не сломав? Как научить выживать в этом аду, не отняв ту веру, которая дает тебе силы?»

Готового ответа пока у Ловца не было. Была только тишина, нарушаемая далекими разрывами, и холодная, железная решимость в сердце изменить все к лучшему. Он не знал, как совершить эти изменения, даже еще не определился, как заговорить с дедом о будущем. Но он знал, как научить его постараться не попадать под пули врагов, как грамотно обходить ловушки и устраивать засады. И пока что этого было достаточно. А остальное придется решать по ходу боевой работы. Шаг за шагом. Выстрел за выстрелом. День за днем. Главное – чтобы эти дни для Николая Денисова не закончились теперь в марте 1942-го. Все остальное было не так уж и важно. Во всяком случае, сейчас для попаданца все остальное отходило на второй план, кроме этой одной, самой важной цели: сберечь жизнь своему молодому деду.

Глава 18

Мучительные размышления Ловца о том, как ему общаться с дедом, были грубо прерваны нарастающим воем в небе. Сначала высоким, как стон струны, затем все более нарастающим, надрывным, потом переходящим в оглушительный рев моторов, от которого задрожал воздух. И к этому неприятному низкочастотному звуку прибавилось стрекотание пулеметов, да запоздалые залпы пары зениток, расположившихся у вершины высоты.

– Воздух! Юнкерсы! – дико кричал дежурный наблюдатель из соседней траншеи. – Все в укрытие! Сейчас сбросят бомбы!

Вой сирен пикирующих бомбардировщиков и грохот разрывов авиабомб слился в один непрерывный адский гул. Земля ходуном заходила под ногами, деревянные перекрытия блиндажа скрипели, а стены осыпались. Ухнуло совсем рядом. Воздух вырвался наружу, а затем ворвался обратно, горячий, едкий, полный запаха взрывчатки, гари и пыли от развороченного мерзлого грунта. Свет от углей в печурке погас, поглощенный пылью и дымом. В ушах у Ловца стоял звон, перекрывающий все другие звуки.

Атака началась не с разведки боем и не с минометного обстрела. Немцы, собравшие за последние пару дней силы, решили стереть наглых русских, посмевших вклиниться в их оборону, вцепившись в эту высоту, с лица земли. И делали это оккупанты с методичностью и яростью обиженного хищника, прислав, для начала, пикировщики, которые закрутили в прояснившемся зимнем небе свою смертоносную карусель.

Ловец, одетый в бронежилет, принял от довольно близкого разрыва бомбы пару небольших осколков, залетевших в блиндаж, в свою спину, заслонив собой деда. Защита выдержала, и его лишь отбросило вперед, отчего получилось, как будто он сознательно закрыл деда своим телом, упав на него. В этот момент он почувствовал, как парень весь напрягся, но не запаниковал. Юноша сразу вынырнул из-под Ловца и откашлялся. Его глаза в полутьме блестели не страхом, а холодной решимостью, когда он потянулся к своей упавшей винтовке, показывая всем своим видом, что не нуждается в чрезмерной опеке.

– Товарищ Ловец! Немцы сейчас, наверняка, в атаку попрут! Надо занять позиции! – проговорил он, выплевывая и высмаркивая земляную пыль, забившуюся в рот и нос.

– Рано! – рявкнул Ловец, впиваясь пальцами в его плечо. – Сейчас еще их арта наши окопы накроет! Надо переждать.

Он оказался прав. Едва затих рев «Юнкерсов», как небо прошил новый звук – короткий, свистящий вой. И затем на позиции роты Громова обрушился шквал артиллерийского огня. Это были уже не минометы. По советским позициям била гаубичная артиллерия с закрытых позиций откуда-то из глубины. Снаряды рвали мерзлую землю. Может, не так эффектно, как делали это авиабомбы, но тоже перепахивая траншеи, разрушая блиндажи, раня и убивая красноармейцев осколками. Казалось, что на этом клочке земли не может остаться ничего живого.

Но рота Громова, уже обстрелянная и вовремя усиленная сибиряками, пока держалась. Бойцы, залегшие по щелям и в самых глубоких уголках блиндажей, держали позиции. Ловец, прижавшись к земляной стене, смотрел на бледное лицо Николая. Тот сидел, сжав свою «Светку», губы плотно сжаты, челюсти напряжены. В его взгляде не было и тени паники, только сосредоточенность и жгучее желание действовать. Смирнов и Ветров, находившиеся снаружи блиндажа, укрылись в специальных «лисьих норах», выкопанных предусмотрительными немцами перпендикулярно ходу окопа и служившими убежищами в подобных случаях, когда противник применял тяжелое вооружение. Потому с ними ничего не случилось.

– Как гаубицы бить закончат, – переходим на левый фланг для усиления! – прокричал Ловец, пытаясь перекрыть грохот разрывов. – Там сектор самый опасный, самый близкий к немецким позициям! Они, наверняка, там и полезут первым делом!

Артналет, длившийся, казалось, целую вечность, на самом деле занял минут двадцать. Когда огонь немецкие артиллеристы перенесли вглубь, на вторую линию, на подступы к холму со стороны деревни Иваники, в наступившей относительной тишине издалека зазвучал другой, не менее страшный звук. Низкий, натужный гул моторов и лязг гусениц. Немцы, видимо, решив, что на первой линии после бомбежки и артобстрела уже никого не осталось, пустили вперед свою бронетехнику.

– Танки! – донеслось из соседней траншеи. – И пехота! Много! За танками идут!

Ловец выскочил из блиндажа вместе с Николаем. Картина, открывшаяся им, была безрадостной. Вся система траншей, идущих по склону высоты, была истерзана попаданиями, изрыта воронками от взрывов авиабомб и гаубичных снарядов. Часть окопов просто засыпало. Дымились развороченные бревна блиндажей и сосны, упавшие на склоне, а также те, что все-таки остались стоять, потеряв большую часть крон и напоминая теперь даже не деревья, а какие-то опаленные столбы. Повсюду виднелись неподвижные тела красноармейцев. Несколько человек лишились конечностей, кто-то бился в агонии, а девушки-санинструкторы метались между ранеными и зачастую не успевали оказывать помощь до того, как боец потеряет критическое количество крови.

Но из сохранившихся участков траншей уже выползали и поднимались красноармейцы, чтобы удержать оборону. Лейтенант Громов с окровавленной повязкой на голове хрипло командовал, распределяя людей к уцелевшим пулеметам. А с противоположной стороны долины смерти, с лесной опушки напротив левого фланга, расположившейся между небольшими пригорками, выскакивали немецкие пехотинцы. Много. Целая рота, если не больше.

Ловец видел, как впереди, утюжа заснеженное поле, двигались два танка. Не «Леопарды», конечно, даже не «Тигры», – им пока еще не время, – но вполне грозные для начала 1942 года «Panzerkampfwagen III», за которыми продвигалась цепью в форме косого клина пехота. Немцы знали безопасные проходы в минных полях, поскольку сами же эти поля выстраивали.

– К пулемету! – Ловец бросился к полуразрушенному пулеметному гнезду, где откинулся на бруствер мертвый пулеметчик, сильно посеченный осколками.

Сам же «Максим» почти не задело. Тело второго номера пулеметного расчета навалилось на пулемет, взяв на себя град мелких осколков. Красноармеец с изрешеченной спиной был еще жив. И Ловец приказал Ветрову оттащить его к блиндажу санинструкторов, понимая, что, скорее всего, боец не выживет. Но попробовать спасти его все-таки стоило. А Смирнов в это время занял место за пулеметом.

– Ты вот что, Николай, будешь у меня вторым номером, снайпером-наблюдателем. Сейчас твоя задача – следить за обстановкой на флангах и вовремя прикрывать меня от всяких неожиданностей, ну и в немцев, конечно, стреляй по возможности, – сказал попаданец своему деду.

«Тут уже не до сантиментов», – холодно констатировал в своем мозгу Ловец. «Музыкант» хорошо чувствовал мелодию боя, заигравшую теперь на новый лад. И ему предстояло исполнить в этой грозной симфонии свою партию. Не тонкую, изысканную мелодию точечного убийства, как обычно, а резкое отрывистое стаккато отражения атаки.

Николай залег за бруствером, а сам Ловец отполз в сторону и расположился с другой стороны от пулемета, быстро нацелив на врагов свою «Светку». Дистанция до немцев – около четырехсот метров. Ветер почти нулевой. Не слишком холодно, но достаточно морозно. Неплохие условия для работы снайпера. Но цели были на этот раз не одиночными. Они представляли собой серую, бредущую за танками по глубокому снегу стену пехотинцев, ощетинившихся оружием. Почти все с карабинами. И лишь немногочисленные унтер-офицеры с пистолетами-пулеметами. Их и начал выцеливать Ловец в первую очередь.

В оптический прицел снайпер выискивал в цепи тех, кто задает темп. Сначала он выстрелил в унтер-офицера с пистолетом-пулеметом, который жестикулировал и что-то кричал, подбадривая своих пехотинцев. Первым выстрелом промазал. Но со второго активный унтер в серой шинели дернулся и упал. Кажется, даже замертво. Пустое место в цепи тут же заполнилось каким-то ефрейтором, но темп сбился.

Рядом застрочил пулемет. Это заработал «Максим» Смирнова, к которому присоединился вернувшийся Ветров, подавая ленты. Свинцовый ливень ударил по передовой немецкой цепи, заставив пехотинцев залечь. Но танки, не останавливаясь, уверенно ползли вперед, поливая советские позиции свинцовым потоком из своих пулеметов. Иногда танки останавливались и прицельно стреляли из орудий, пытаясь уничтожить пушки и пулеметы защитников высоты. Но, пока их цели оставались непораженными. И два легких полевых орудия, «сорокапятки», замаскированные ближе к вершине высотки и, каким-то чудом, не пострадавшие от бомбежки и артобстрела, вели огонь по бронированным целям. Тоже, впрочем, не попадая пока по танкам противника.

Ловец пристрелил еще одного немецкого унтера, перевел дух, сменил позицию. Он внимательно наблюдал за тем, как, несмотря на потери пехотинцев, танки неумолимо прут вперед, потом в очередной раз делают короткую остановку и прицельно стреляют, не желая попусту тратить снаряды ради устрашающих, но почти бесполезных выстрелов на ходу. Тут позади раздался грохот. Это взлетело на воздух одно из противотанковых орудий вместе с боезапасом и расчетом. Один из танковых снарядов все-таки точно накрыл цель.

Снайпер снова отполз в соседний разбитый окоп, где возле противотанкового ружья лежали два убитых красноармейца. И тогда Ловец решил остановить танк. Не то, чтобы он собирался подбить танк из винтовки – из обычной «Светки» это невозможно. Но ПТРД-41, противотанковое ружье конструкции Дегтярева, показалось ему вполне подходящим оружием. Отодвинув мертвые тела бронебойщиков, снайпер решил попытаться ослепить танкистов. Зарядив ружье, он прицелился в смотровую щель механика-водителя.

Первый выстрел: разброс большой, рикошет от брони. Второй выстрел: пуля легла уже лучше. На броне рядом со смотровой щелью механика-водителя сверкнул сноп искр. И третий, уже с трех сотен метров: результативный! Танк дернулся, остановился. От попадания явно что-то случилось с мехводом. Бронированная машина ослепла, чуть съехала с курса и встала, перегородив путь вперед через минное поле второму танку. И тот, второй, боясь подорваться на минах, установленных справа и слева от прохода в минном поле, тоже остановился. Оба танка сразу превратились в неподвижную фортификацию, из которой продолжали стрелять пулеметы и били орудия, но движение бронетехники вперед прекратилось. Лишь пехотинцы, осторожно обходя танки с двух сторон, двигаясь в этом месте гуськом, чтобы не подорваться на своих же минах, упрямо лезли вперед.

Но тут проявила себя оставшаяся ротная «сорокапятка». Артиллерийский расчет наконец-то верно прицелился, ударив не перелетом или недолетом, а точно в цель. Снаряд взорвался в районе башни, не сорвав ее, но намертво заклинив пушку. А после попадания следующего снаряда передний танк вспыхнул. Причем, вылезших танкистов кто-то перестрелял одного за другим. И это был Николай Денисов! Второй танк, стараясь отойти от горящей машины подальше, пока внутри не рванул боекомплект, быстро попятился назад.

Вскоре горящий танк рванул, отбросив башню, но атака не захлебнулась. Второй танк, сдвинувшись назад метров на сорок, продолжал отстреливаться. А немецкие пехотинцы рассредоточились, используя для прикрытия и неподвижный танк, и воронки от снарядов. За первой пехотной цепью надвигалась следующая. А оставшийся танк по-прежнему стрелял, выцеливая единственное оставшееся орудие и пулеметные гнезда обороняющихся. И вскоре поредевший пулеметный огонь роты уже не мог остановить немцев, рвущихся вперед. Враги уже полностью преодолели минное поле в долине и теперь приближались, пересекая открытую местность быстрее, без прежней осторожности. Дистанция сокращалась. Несмотря на потери, солдаты вермахта упорно продвигались к высоте.

Расстреляв все патроны для противотанкового ружья и подстрелив мехвода второго танка в смотровую щель, Ловец снова сменил позицию и увидел, как молодой боец из пополнения, совсем мальчишка, в ужасе вжался в стенку окопа рядом с красноармейцем, разорванным танковым снарядом. Он смотрел на вывороченные дымящиеся кишки, на оторванные ноги и раздробленные кости трупа, не в силах двинуться. Паренька била нервная дрожь, а его желудок выворачивался наизнанку.

В этот момент рядом с бойцом неожиданно оказался Николай. И дед не закричал на хрупкого юношу, не ударил его. Он опустился в окоп рядом с пареньком, схватил его за плечо, резко тряхнул и, глядя прямо в глаза, сказал что-то короткое и твердое. Ловец не расслышал слов, но увидел, как этот вчерашний мальчишка кивнул, прекратил истерику, стиснул зубы, взял в дрожащие руки свою винтовку и пополз за дедом, чтобы сменить позицию. «Молодец дед!», – с гордостью подумал Ловец. Это было у них в крови семейное: природное умение взять на себя ответственность за другого в самый трудный момент.

Но времени на наблюдения не хватало. Целей оказалось слишком много, и Ловец, даже стреляя из своей «Светки» в максимальном темпе, не успевал поражать их все. Немцы лезли со всех сторон и находились уже в каких-то тридцати метрах. Уже четко слышались их отдельные выкрики и хриплый лай команд на немецком.

– Гранаты! К бою! – пронеслась по траншее команда лейтенанта Громова. – Отбросить противника контратакой!

Свист чего-то летящего, взрывы гранат, дикий, нечеловеческий крик «Ура!», подхваченный десятками глоток, и контратака остатков роты, отчаянная, яростная, чтобы сбросить врагов со склона, не давая немцам подойти вплотную, чтобы, в свою очередь, закидать защитников высоты в траншеях гранатами. Вот только, самые отчаянные немцы на некоторых участках все равно бежали вперед, врываясь в окопы.

Один из них внезапно вылетел прямо на снайпера. Наверное, патронов у него уже не было, потому что немец сходу не выстрелил, а попытался ударить штыком, примкнутым к своему карабину. Ловец едва отскочил. У него как раз тоже кончились патроны, и его снайперская «Светка» без примкнутого штыка стала бесполезной в этой свалке, так неожиданно переросшей в рукопашную. Впрочем, он и не рассчитывал на винтовку, а сразу одной рукой схватил карабин немца за ствол, отклонив штык в бруствер окопа. Одновременно, другой рукой снайпер резко выдернул из ножен свой боевой нож.

Перед ним находился рядовой немецкий пехотинец в разорванной шинели. Его глаза, дикие от ярости и азарта, встретились с холодным взглядом Ловца. Немец рванул свое оружие со штыком назад, но хват у Ловца оказался настолько сильным, что сразу вырвать штык из бруствера, чтобы ударить вновь, у немца не получилось и двумя руками против одной. Возникла заминка в доли секунды, которой Ловцу вполне хватило, чтобы полоснуть свободной рукой ножом. Это была не дуэль, не красивая схватка, а стремительный, точный и смертельный удар острым клинком по шее противника.

Теплая кровь хлынула на рукав. Немец захрипел и опрокинулся, выпустив карабин из ослабевших рук. Ловец отпрянул от умирающего, наткнувшись на другого, – молодого и уверенного в себе наглого немецкого солдата, который рядом пытался штыком добить какого-то упавшего раненого красноармейца. Ударом ноги Ловец отвел штык в сторону от груди лежащего, всадив свой верный нож немцу в печень.

Тут Ловец увидел Николая. Его молодой дед перед блиндажом дрался с двумя немцами, отчаянно отбиваясь прикладом своей «Светки» от их штыков. Один из немцев потянул из кобуры пистолет. Ловец, не помня себя, рванулся вперед, понимая, что не успевает помешать врагам…

Но тут из-за поворота окопа рядом выскочил Ветров. Боец из НКВД сориентировался мгновенно. Его короткая, почти в упор, очередь из ППШ скосила обоих немцев. В этот момент Ловец очень жалел о том, что тоже не запасся каким-нибудь пистолетом для подобных случаев ближнего боя. Впрочем, дед, кажется, не пострадал. И это сейчас для Ловца казалось самым важным.

Глава 19

Атака захлебнулась. Немцы, не выдержав яростной контратаки и понеся тяжелые потери у самого бруствера, начали откатываться назад, прикрываясь пулеметным огнем с флангов и утаскивая с собой своих раненых. Оставшийся на ходу танк, за рычаги которого вместо убитого Ловцом мехвода уже сел другой танкист, увидев, что пехота отходит, дал задний ход, начав пятиться обратно к ложбине между пригорков и дальше к лесу.

Пулеметы красноармейцев стреляли по отступающим вяло. Несколько пулеметов разбило снарядами в ходе боя, а оставшиеся в живых пулеметчики возле уцелевших «Максимов» экономили патроны в лентах. Минометы почему-то не били. Наверное, мины к ним тоже закончились. Единственная оставшаяся «сорокапятка» тоже молчала. Лишь некоторые бойцы все еще пребывали в азарте боя, расстреливая последние патроны в отступающих. Впрочем, немцы огрызались так же вяло. Похоже, они тоже израсходовали боезапас, приготовленный для атаки. Вскоре наступило временное, зыбкое затишье, нарушаемое только стонами раненых и треском редких выстрелов.

Николай стоял в нескольких шагах, прислонившись к брустверу. Шинель на нем была порвана, на щеке – ссадина. Опираясь рукой на колено, он тяжело дышал, весь был в грязи и крови. К счастью, кровь на нем оказалась чужой. Он поднял голову и посмотрел на Ловца. И в его взгляде уже читалось не просто уважение подчиненного к командиру. Там было нечто более сложное. Удивление. Признание права на лидерство. И много вопросов. Например, ему не давало покоя, как этот непонятный человек в необычном лохматом маскхалате, с его странным оружием и загадочным прошлым, о котором он не желал рассказывать, может драться врукопашную с такой жестокостью и животной эффективностью хищника? И как ему удается так удивительно проворно двигаться, не делая, при этом, ни единого лишнего движения?

Ловец медленно вытер окровавленный клинок ножа о шинель убитого немца. Он разглядывал омерзительный труп с разбрызганными мозгами, которому пули из ППШ снесли полчерепа. Это оказался фельдфебель, возглавивший налет на окоп. Тот самый, который схватился за пистолет, но не успел применить его в рукопашной. Недолго думая, снайпер решил, что покойнику короткоствол уже ни к чему. Деловито разрезав ножом ремень, Ловец забрал себе кобуру с «Люгером». Рядом с убитым валялся еще и карабин «Mauser 98k» с примкнутым штыком, но его Ловец брать не стал. Он всегда думал, что массовые штыковые атаки были нехарактерны для этой войны. Но, оказывается, они здесь все-таки бывали. Поэтому ситуация застала Ловца немного врасплох… Он оторвался от разглядывания мертвеца и встретился глазами со взглядом деда.

– Ты… цел? – хрипло спросил попаданец.

– Цел, товарищ Ловец, – так же хрипло ответил Николай. – Спасибо. И… спасибо товарищу Ветрову.

Ветров же, перезаряжая в этот момент диск магазина, лишь кивнул, его обычная хитроватая ироничная ухмылка отсутствовала. Подошел и Смирнов. Он тоже выглядел уставшим и был серьезен, даже насуплен, когда проговорил:

– Похоже, только первая волна. Знаю я немцев. Это у них лишь разведка боем. Они сегодня еще попрут.

– Скорее всего, – мрачно согласился Ловец, оглядывая поле боя перед траншеей, усеянное телами немцев и красноармейцев в примерной пропорции один к одному. – Они упорные твари, обязательно попробуют снова. Проверяйте раненых, может, помочь еще можно кому-то? Живых тащите в лазарет на обратном скате холма. Собирайте трофеи: патроны, гранаты, оружие, годное для боя. Быстро, пока затишье.

Николай кивнул и уже без тени сомнения бросился выполнять приказ командира группы. Испытание огнем и сталью в бою он выдержал неплохо. И Ловец, глядя на его уверенные движения, понял, что разговоры с молодым дедом отныне будет вести легче. Они станут говорить на одном языке с ним. На языке не идеологических догм, а взаимной поддержки и выручки. На языке крови, пролитой плечом к плечу. На языке безмолвного доверия боевого братства, рожденного в совместном противостоянии врагам.

Он все еще не решил, что сказать деду о том, кто он сам такой. И стоит ли говорить? Но теперь Ловец точно знал, что может положиться на Николая в любом сражении. А в условиях ржевской мясорубки это было важнее любых слов. И, возможно, тем единственным бессловесным языком ощущения постоянной опасности военных будней, на котором они, люди из разных эпох, могли понять друг друга прямо сейчас даже тогда, когда молчали. Ведь оба четко понимали, что им вместе предстоит выстоять в этом рукотворном аду войны…

Пока его подчиненные разошлись выполнять указания и пополнять боекомплект, попаданец, привесив кобуру с трофейным пистолетом на ремень, кинулся в полуразрушенный блиндаж спасать свои уникальные приборы из будущего из-под завала. Впрочем, их лишь засыпало землей. И потому, очистив от грязи в первом приближении, попаданец просто сложил их пока в пустой снарядный ящик, задвинув под нары в непострадавшем углу. Он понимал, что до наступления ночи ему не понадобится даже тепловизор. Зимний день на этот раз выдался ясным, видимость была отличной, и штатного оптического прицела «Светки» вполне хватало для того, чтобы расстреливать унтеров противника издалека. Потому, спрятав пока свои «приблуды» в частично осыпавшемся блиндаже, Ловец проверил «Люгер», взятый у мертвого фельдфебеля. Затем прихватил оставшиеся запасные патроны к «Светке» и пошел обратно.

Но относительная тишина, в которой Ловец предавался своим размышлениям об отношениях с собственным молодым дедом, была обманчивой. Она длилась не более получаса. Потом в воздухе снова послышался воющий, пронзительный звук, заканчивающийся разрывом где-то позади. Немцы опять начали минометный обстрел советских позиций с перелетов. Но вскоре вражеские минометчики скорректировали прицел. А следом за минометами ударили и вражеские гаубицы. Немецкие артиллеристы будто бы мстили за подорванный недавно Ловцом склад с боезапасом к их батарее. «Быстро же им снова подвезли снаряды! Впрочем, не удивительно, раз под немцами Минское шоссе. По нему и доставляют оперативно», – подумал Ловец.

– Второй раз за день артобстрел! – крикнул Смирнов, пригибаясь у оплывшего от взрывов входа в блиндаж.

Вместе с ним вернулись Ветров и дед, Ловец сразу крикнул им команду:

– Ложись, черти, не то убьет!

Эта артподготовка была еще страшнее прошлой. Снаряды немецких гаубиц словно рвали промерзлую землю изнутри. Систему траншей, блиндажи, пулеметные точки на холме – все это немцы старались накрыть шквалом огня и металла, исторгнутого из орудий и минометов. Казалось, ничто живое не может уцелеть в таком аду. Но, они снова уцелели все четверо.

Ловец прижимался к сырой земляной стене, чувствуя, как каждый новый взрыв отдается болью в его голове, контуженной уже не один раз еще до переноса во времени на эту войну. Ему вспоминался Бахмут, где все гремело еще не так, а сутками напролет, потому что обе стороны использовали приборы ночного видения и дроны… Здесь, конечно, все было по-другому, но не менее убийственно.

Он видел, как Николай, прижав ладони к ушам, закрыв глаза, что-то беззвучно шептал. Молитву? Какую-нибудь комсомольскую клятву? Слова, обращенные к маме или к любимой девушке? В этот момент Коля снова показался Ловцу не ворошиловским стрелком, не советским героическим снайпером, а просто испуганным мальчишкой, попавшим в самое пекло войны.

И вдруг – внезапная тишина. Вернее, не тишина, а оглушительная, звенящая пауза в этой страшной симфонии смерти и хаоса. Артналет прекратился так же внезапно, как и начался. В ушах у Ловца все еще стоял пронзительный свист, но сквозь него уже пробивались обычные звуки. Опять слышался издалека низкий, раскатистый рокот моторов.

– Опять танки! – первым осознал Смирнов, выскакивая из укрытия и хватая свой ППШ, бесполезный, конечно, против брони.

Ловец встряхнул головой, отряхивая землю. Он легонько толкнул Николая ладонью в спину.

– В окоп, Коля! К бою!

Они выскочили из полуразрушенного блиндажа. Картина, открывшаяся им, была словно вырвана из кошмара. Траншеи местами окончательно засыпало. Повсюду вперемешку с окровавленным снегом торчали обломки дерева и лежали трупы. Дым и пыль висели в воздухе, скрывая подступы к высоте. Но сквозь эту пелену уже поодаль, на противоположной стороне этой долины смерти, виднелись серые фигуры. И опять их было много, но теперь немецкая пехота шла в атаку цепями правее, пытаясь обойти высоту, отрезав ее от деревни Иваники. И эту атаку поддерживали три танка – некрасивых и угловатых « Pz.III», чьи наводчики стреляли с коротких остановок, тщательно выцеливая огневые точки красноармейцев, окопавшихся на правом фланге высоты и на окраине полуразрушенной деревни. А еще танкисты последнего танка ставили за собой дымовую завесу, надеясь скрыть перемещение пехотинцев.

– Усилить оборону на правом фланге! Пулеметы, огонь! – орал лейтенант Громов сиплым от напряжения голосом.

Ловец заметил, как фигура ротного мелькала в траншее на передке. Он честно выполнял свой долг, пытался организовать хоть какое-то сопротивление. Но рота была ошеломлена предыдущей атакой и обескровлена новым артиллерийским налетом. Со стороны правого фланга прозвучали лишь несколько винтовочных выстрелов. Но потом все-таки застрочил сначала один, а потом и второй пулемет. Немцы, не сбавляя темпа, отвечали шквальным огнем. Пули со свистом хлестали по брустверу, заставляя бойцов прижиматься ко дну траншеи.

– Давайте туда! Смирнов и Ветров, берите противотанковое ружье. А ты, Коля, со мной! – крикнул Ловец своим «музыкантам-ученикам».

И все трое последовали за ним. А сам «маэстро» залег, распределив сектора стрельбы. Рядом примостился Николай, его лицо было землистым, но руки твердо держали винтовку.

– Целься в немцев, – скомандовал Ловец, не глядя на него. – Офицеров, унтеров и пулеметчиков выбивай в первую очередь. Танки не трогай, не трать патроны, у нас для них есть противотанковое ружье.

Он сам прильнул к прицелу «Светки». Его мир сузился до перекрестья прицельной сетки и серых шинелей, вырастающих из дымовой завесы в каких-то трех сотнях метров. Первый выстрел. Один из немецких пулеметчиков, тащивший пулемет со своим напарником, кувыркнулся назад. Второй выстрел – и упал уже второй номер. Третий – и фельдфебель, размахивавший впереди пехотной цепи пистолетом, схватился за горло и опрокинулся навзничь. Ловец работал спокойно, методично, как робот. Почти каждый его выстрел отнимал жизнь одного из оккупантов, сберегая жизнь Николая и жизни оставшихся в живых бойцов роты.

Но немцы упорно лезли вперед, используя танки, как подвижные щиты. Один из «панцеров» подошел совсем близко к проволочным заграждениям и остановился, разворачивая башню. Снаряд с оглушительным свистом ударил в пулеметное гнездо слева. Раздался взрыв, и станковый пулемет «Максим» вместе с расчетом взлетел на воздух. Немецкая пехота, воспользовавшись моментом, ринулась вперед, захватывая пространство между склоном холма и деревней Иваники. Несмотря на потери, немецкие солдаты пробивались туда, чтобы отрезать высотку с остатками роты Громова от остатков батальона, окопавшегося в деревне.

* * *

Деревня Иваники, или то, что от нее осталось, пылала. Черный, чадящий дым от догорающих после недавнего артналета горящих хат, стелился по улицам едкими серыми струями, заставляя красноармейцев кашлять. Искры, тлеющие угли и горячий пепел, оставшиеся от многих строений, были полезны лишь с той точки зрения, что немного согревали морозный воздух и самих бойцов. Дым заволакивал все вокруг, нависая сверху и закрывая тусклое февральское солнце. Но бойцы на позициях в наскоро обустроенных траншеях, пробитых в мерзлой земле, не смотрели по сторонам. Все их внимание сосредоточилось на отражении немецкой атаки. Батальон, присланный в Иваники с боевой задачей развития успеха вокруг высоты, взятой ротой Громова, теперь оказался в глухой обороне.

Треск пулеметных очередей, свист пуль над головами, разрывы минометных мин и даже танковых снарядов – все это после утренней бомбежки и двух артобстрелов представлялось защитникам деревни уже чем-то несущественным и не слишком опасным в сравнении с тем, что произошло до этого, когда батальон сделался мишенью для вражеских бомбардировщиков и тяжелых орудий. Ведь они, в отличие от остатков роты Громова, засевшей на высоте в добротных траншеях, отбитых у немцев, находились почти что на открытом месте. Сколько-нибудь годную систему полевых укреплений они просто не успели сделать, как немцы накинулись на них, не давая прийти на помощь к бойцам Громова, чтобы развить успех на направлении.

Положение в батальоне складывалось критическое. Несколько десятков красноармейцев были убиты, еще больше получили ранения. Половина командного состава погибла. Управление терялось на глазах. И младшему лейтенанту государственной безопасности Орлову пришлось срочно взять командование на себя, чтобы попытаться хоть как-то выправить положение.

Он стоял на наблюдательном пункте, размещенном в развалинах амбара на краю деревеньки, внимательно разглядывая в бинокль происходящее. Все было предельно ясно. Немцы пытались вклиниться, чтобы окружить высоту, отрезать ее от подкрепления, а затем добить там остатки роты Громова. Орлов понимал, что положение сложилось отчаянное и, если не принять меры немедленно, то фрицы осуществят свой замысел. И тогда… Нет! Надо держаться во что бы то ни стало! Нельзя допустить, чтобы враги высоту взяли, иначе «Ночной глаз» или погибнет, или попадет в руки к немцам вместе со всеми своими уникальными приборами!