Текст книги "Выжить в битве за Ржев (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

При мысли про «Ночного глаза» в лице Орлова мелькнуло что-то вроде страха. Ведь он сам инициировал приказ группе Ловца не отойти в тыл, а закрепиться на той высоте, понимая ее тактическую важность! Теперь же эта высота на глазах становилась беспомощным островком в море нового немецкого наступления, и судьба тех, кто на ней находился, включая его агентов Смирнова и Ветрова, висела на волоске так же, как и его собственная. «Надо продержаться, выполнить приказ… – подумал Орлов, глядя на карту. – Но, чтобы удержать эту высоту, нужно хоть что-то иметь в резерве. Вот только, резервы не успевают, а промедление сейчас подобно смерти!» Решение созрело в голове у Орлова мгновенно. И он понял для себя, что бессмысленно пассивно ждать, когда немцы завершат свой удар, и высота окажется отрезанной. Надо действовать активно, атаковать, а не медлить! Он вызвал старшего лейтенанта Ершова, исполняющего обязанности начштаба после гибели остальных батальонных командиров, сказав ему:

– Собери всех, кого можешь, в штурмовую группу. Мы попробуем прорваться к высоте на ее деблокаду. Нанесем удар в основание немецкого клина, который давит на высоту Громова, пытаясь отрезать ее от нас. Там до сих пор остатки роты отчаянно сопротивляются, и наш решительный удар может переломить ситуацию. Попробуем пробиться к своим…

Сам он в этот момент подумал: «Или же… мы просто умрем там вместе с ними, как крысы в ловушке».

Ершов смерил его долгим взглядом. Это казалось безумием. Шансов для прорыва к высоте почти не оставалось, но и спорить с особистом, внезапно заменившим собой погибшего комбата, Ершов тоже не собирался.

– Немцы уже между нами и высотой, – заметил он, указывая на карту.

– Да. Но там перелесок и овражек. Если быстро ударить по краю болота, то шанс прорваться есть. Немцы не успеют закрепиться, – сказал Орлов.

– Хорошо, – хрипло согласился Ершов, поправляя ушанку с красной звездой.

– Командуй сбор! Только скажи людям, что не для отхода. Для удара.

Ершов поспешил к мерзлым окопам, а Орлов, прихватив свой ППШ, пошел следом. Его миссия наблюдения за Ловцом внезапно обрела новый, страшный смысл. Теперь ему нужно было не изучать загадочного снайпера, а попытаться спасти его, чтобы сохранить для командования эту невероятную загадку. Или, на худой конец, не дать ему и его уникальным приборам, откуда бы они ни были, попасть в руки немцев. Операция «Ночной глаз» вступала в новую фазу.

Глава 20

Каждый выстрел, каждый щелчок затвора «Светки» отдавался в сознании Ловца странным, горьким эхом, словно отражением реальности в его сознании. Реальности даже не этого февральского морозного дня, не вонзающейся в небо черной стены дыма над горящей деревней Иваники и не оглушительного грохота немецких орудий. Это было эхо воспоминаний попаданца, принесенных из будущего. Из тишины и спокойного свечения экрана монитора, где когда-то, в другой жизни, он сам, тогда еще подросток, на долгие часы погружался в историю этого самого «Ржевско-Вяземского выступа» в годы Великой Отечественной. В историю, которая для него тогда была далеким прошлым, где когда-то погиб его дед, а сейчас неожиданно сделалась страшным настоящим.

«…Я убит и не знаю – наш ли Ржев наконец?..» Строчки Твардовского, выученные еще в школе, крутились в голове Ловца навязчивой, зловещей музыкой. Он стрелял в очередного немецкого унтера, который пытался повести в атаку новую цепь пехотинцев, а видел не только его искаженное лицо, а строки из какой-то исторической статьи или мемуаров: «Все поле до горизонта, сколько хватало взгляда, сплошь было усеяно трупами молодых красноармейцев…»

Казалось невероятным, но Николай Денисов, его дед, сейчас лежал рядом, целясь в другого немецкого унтер-офицера, и Ловец поймал себя на мысли: «А, может, этот парень на прицеле у Коли – один из тех, о ком писал в письме, опубликованном через годы после этой войны, какой-то немецкий ефрейтор: 'Часто те, из подкрепления, жили только часы, пока этот ад не перемалывал их или же не выплевывал назад покалеченными или просто ранеными…».

Ловец зарядил в «Светку» очередную обойму, и на секунду перед глазами встал не дым боя, а сухая, академическая фраза из какой-то монографии: «Ржевско-Вяземский выступ образован в результате неудачных наступательных операций Красной Армии зимой-весной 1942 года». Но, он хорошо понимал, что все происходящее вокруг него – не какая-то абстрактная «неудачная операция», а суровая реальность! Вот она, эта «неудача» – вонзается в землю с воем танковых снарядов, вздымая фонтаны мерзлой грязи совсем рядом. Вот она ползет серыми шинелями по глубокому снегу заснеженного поля, и он, Ловец, методично, как конвейер, отправляет в вечность немецких командиров нижнего звена одного за другим. Он сам теперь превратился в часть этой гигантской, бесчеловечной мясорубки, которую потом историки назовут одним из самых кровопролитных и бесплодных сражений войны.

«Атаки проваливались, но советские командиры не пытались найти другое решение… Они вновь и вновь бросали людей и танки вперед на том же участке…», – вспомнил Ловец строчку из воспоминаний какого-то немецкого офицера. Именно это и происходило сейчас, но с другой стороны. Немцы, озлобленные потерей высоты, бросали вперед пехоту волна за волной, не считаясь с потерями. Так же, как это делали наши под Ржевом в том же 1942-м. Сейчас та же самая страшная логика позиционной бойни присутствовала и с немецкой стороны: взять холм ценой любых потерь. Только теперь он был тем, кто срывал эти бессмысленные попытки. Он снова ощутил себя особым спецом, кого бросают на передний край, чтобы заткнуть дыру в обороне и остановить врага. Тем, кто должен выстоять любой ценой, сорвав вражескую атаку.

Он взглянул на Николая. Юное, сосредоточенное лицо ворошиловского стрелка, прицелившегося в очередного «фрица», навеяло еще какую-то строку из описаний боев: «Молоденькие ребята из Сибири в новеньком зимнем обмундировании лежали мертвыми, образуя валы из трупов напротив немецких пулеметов…» Его дед был одним из таких «молоденьких». Пусть он и не из Сибири, а из Москвы. И Ловец еще раз подумал, что не даст этому парню, своему предку, который теперь очутился рядом, стать строчкой в мемуарах или «безымянным бугорком на вспаханном снарядами поле». Он вырвет его из этой скорбной статистики потерь!

Пока жив, он не допустит… Но, могут ведь убить и его! Об этом попаданцу живо напомнил очередной разрыв немецкого снаряда и еще несколько осколков, ударивших по бронежилету. Пока попадали только в защищенную часть тела, и Ловец снова поблагодарил удачу. Он почему-то верил в нее, успокаивая себя с самого момента переноса сквозь время тем, что раз уж судьба послала его сюда, то есть в этом, наверное, и какая-то высшая цель. А раз так, то эта самая судьба его должна хранить от смерти, пока он не выполнит то, ради чего заброшен сюда. Возможно, он еще изменит ход исторического процесса? Впрочем, сейчас Ловцу некогда было рассуждать. Удержаться бы на этой безымянной высоте 87,4, выжить самому и спасти своего молодого деда, какие уж тут изменения истории…

* * *

Они выходили из Иваников некрасиво – не строем, не цепью, а вразброд, сбиваясь кучками. Их было около шестидесяти человек – все боеспособные, кого Ершову удалось собрать наспех. Орлов шел вместе с передовой группой, молчаливый, сжатый, как пружина, его молодое лицо в очках на морозном воздухе казалось вырезанным из бледного мрамора. Позади оставалась деревня, вернее, дымящиеся скелеты ее домов и приглушенные крики тяжело раненых в палаточном лазарете на краю пепелища, которых они не имели возможности ни эвакуировать, ни оперировать на месте, потому что не было тут на передовой ни одного хирурга, а только санинструкторы.

Оставив на позициях у деревни самых немощных бойцов из остатков батальона, тыловиков и легко раненых из тех, кто, получив пулю или осколок, остался в окопе, прокопанном не столько в мерзлой земле, сколько в снегу, они выдвигались по дну неглубокого оврага, начинающегося за деревней от края болота. Эта складка местности, укрытая от прямого наблюдения со стороны немцев молодым ельником и промерзшим кустарником, позволяла подобраться почти вплотную к вражескому флангу.

Слева от них, за непрочной стеной чахлого перелеска, гремела основная схватка – там немцы наседали на правый фланг высоты, на траншеи роты Громова. Орлов намеренно вел группу в обход, целясь в стык между двумя немецкими штурмовыми группами. Это была авантюра, но другого шанса не просматривалось. Нужно неожиданно вклиниться, вызвать панику. И, пока немцы разберутся, что к чему, прорваться к своим. Каждый шаг по заснеженной земле отдавался в сознании Орлова отчетливым щелчком – так тикают последние секунды перед взрывом.

Внезапно воздух над их головами прорезал знакомый звук самолета. Орлов поднял голову, машинально хотел объявить воздушную опасность, но увидел на крыльях красные звезды. То был «Ил-2». Штурмовик пролетел очень низко, на бреющем, не стреляя, словно призрак. Он быстро прошел над деревьями и улетел так же внезапно, как и появился. Словно и не было.

Радиосвязь работала. И прежде, чем решиться на отчаянную атаку остатками батальона, Орлов настоятельно просил начальство шифровками прислать подкрепление, докладывая о том, что присланных сил недостаточно, чтобы закрепить за собой высоту, отбитую ротой Громова. Угрюмов обещал… Но, помощь все не приходила. И, зная критическое положение, сложившееся вокруг Ржевско-Вяземского выступа, Орлов сильно сомневался, успеют ли помочь? После успешного контрнаступления под Москвой, ресурсы оказались истощены по всему фронту, а немцы оборонялись очень упорно, окружая на отдельных участках силы Красной Армии.

«Ничего, мы выиграем время, – подумал Орлов с ледяной ясностью. – Пусть даже и станем той самой жертвой, которая отвлечет хищника. Лишь бы нас фрицы не заметили заранее». Тут, словно подтверждая его тревожные мысли, из-за перелеска прямо перед ними выполз немецкий обоз – человек семь. Солдаты вермахта с карабинами шли, ведя за собой двух лошадей, тащивших сани, нагруженные ящиками. Похоже, подносчики боеприпасов для минометчиков слегка заблудились.

Столкновение было мгновенным и жестоким. Старший лейтенант Егор Ершов, который шел одним из первых, не раздумывая, дал длинную очередь из ППШ, срезав двоих немцев, бредущих впереди. А бойцы старлея, подгоняемые отчаянием, ринулись вперед не с криком «Ура!», а с глухим, почти звериным рыком. Ошеломленные столь внезапным нападением немцы, застигнутые врасплох, не успели организовать оборону. Завязалась короткая и жестокая рукопашная, в которой оставшихся фрицев просто забили прикладами.

Через пару минут все было кончено. Вражеские обозники уничтожены. Но и скрытность выдвижения отряда исчезла. Сверху, с гребня оврага, послышались крики на немецком, затрещали выстрелы. Их обнаружили.

– Вперед! Бегом! – закричал Орлов. – До высоты триста метров! Только вперед!

Ершов увлек людей за собой, выполняя команду особиста. Очкарик с ППШ в руках, наделенный особыми полномочиями, казался фронтовику не менее страшным в своей решительности, чем немцы. Потому старший лейтенант попер вперед по снегу, словно ломовая лошадь. За ним бойцы выскочили из оврага в перелесок, расстреливая по дороге немецких стрелков из группы прикрытия, затаившихся среди деревьев.

За узким перелеском открывался вид на открытое поле, пересекавшее немецкий путь наступления между этим перелеском возле оврага и высотой, на которой продолжала обороняться рота Громова. Они шли на помощь, надеясь на внезапность. Только теперь они и сами оказались обнаруженными, а открытое пространство за перелеском не позволяло спрятаться.

Справа, метрах в двухстах, залегшая немецкая пехота разворачивалась к ним, строча из пулеметов. Но слева, с высоты, по-прежнему доносились частые выстрелы – оборона там все еще держалась. А Ловец и его снайперы, видя замешательство в немецких рядах и попытку помощи от остатков батальона со стороны деревни, усилили огонь, пытаясь подавить фланкирующие пулеметы.

Как только ближайший пулемет замолчал, Ершов побежал вперед, снова подняв за собой залегших на краю поля красноармейцев личным примером. Орлов не разделял его порыв. Все-таки командиру не годилось так геройствовать, бежать впереди под пули. Но, наблюдая такую храбрость, особист не хотел делать старлею сейчас никаких замечаний. Орлов понимал, что напряжение момента достигло своего апогея. И от решительности командира в этот миг зависел успех всей атаки.

Пока Орлов бежал в атаку, время словно бы спрессовалось для него, и, слыша свист пуль вокруг себя, он думал о том, что настоящая война не в кабинетах, а на передовой измеряется не в цифрах отчетов, а вот в этих шагах пехотинцев, – увязающих в снегу и грязи шагах бойцов, которые идут навстречу смерти под вражеским огнем, зная, что многих из них убьют. Это не марш и не спорт, а жестокая необходимость и самопожертвование тех людей, которые отмеряют, быть может, последние метры земли под своими ногами, готовые погибнуть ради того, чтобы другие соотечественники выжили, чтобы до них не добрался враг. И сейчас бегущий в атаку Орлов становился тем, кто идет на смерть, и окончательно переставал быть тем, кого считают «тыловой крысой». В этом был весь ужас и вся правда войны, которую он впервые прочувствовал настолько остро.

Пули свистели вокруг, сбивая с ног бегущих рядом бойцов. Он видел, как упал, хватаясь за живот, Ершов. Но Орлов побежал дальше, возглавив атаку, не останавливаясь, не оглядываясь. Осталось сто метров до склона. Пятьдесят. Траншеи уже были видны отчетливо: изрытые воронками брустверы, вывороченные прямыми попаданиями снарядов пулеметные гнезда, поваленные взрывами деревья…

И тут земля содрогнулась от новых залпов. Сзади, со стороны деревни, откуда они только что выбежали, раздался оглушительный грохот орудий, а затем нарастающий рев моторов. Орлов, уже почти достигший окопного бруствера, обернулся. Из перелеска позади, давя молодые сосенки, выползали танки. Но не немецкие, а девять новеньких «Т-34» с башнями, отливающими на морозном солнце свежей краской. За ними, рассыпавшись цепью, бежала пехота в белых маскхалатах. Серьезное подкрепление. Значит, Угрюмов все-таки успел организовать помощь!

Танки на ходу открыли беглый огонь из пулеметов по немецким позициям. Потом начали стрелять с коротких остановок из пушек. К этому моменту один из трех немецких танков уже загорелся. А танковые снаряды рвались среди немецких пехотных цепей в серых шинелях, поднимая в воздух фонтаны снега, земли и тел. Последний немецкий пулемет, поддерживавший немецкую атаку, умолк, отчего вражеские пехотинцы обратились в бегство. А советские танки преследовали их, раздавливая гусеницами тех, кто зазевался.

Оба оставшихся на поле боя немецких танка, отстреливаясь, отползали за противоположный холм, пытаясь спрятаться в лесу на другой стороне долины. Но наводчики их орудий, сидящие в башнях, все-таки сумели подбить два советских танка, пока удирали. К тому же, из укрытия заработала немецкая противотанковая пушка, которая до этого не участвовала в сражении, оставаясь в резерве у немцев. И вражеские артиллеристы за короткое время подстрелили еще две «тридцатьчетверки».

Отступившие было немцы снова воспряли духом, начав перегруппировываться для новой атаки возле своих позиций. И тут неожиданно с неба на их головы обрушилась ярость русских «Илов». Самолеты-штурмовики прилетели целой эскадрильей. Шесть крылатых силуэтов с красными звездами, вынырнув из-за леса, пикировали на уцелевшие немецкие танки и скопления пехоты, поливая их свинцом из пушек и роем реактивных снарядов. Один из «панцеров» окутался черным дымом и замер. И вся немецкая атака, такая, казалось бы, мощная и неотвратимая какие-то минуты назад, захлебнулась и распалась под этим сокрушительным ударом советской боевой техники с земли и с неба.

Орлов, задыхаясь, перевалился через бруствер и рухнул на дно траншеи. Рядом с ним тут же оказались Ветров и Смирнов. Чуть дальше, у разбитого пулеметного гнезда, прижавшись к земляной промерзшей стене окопа, стоял Ловец в своем необычном маскхалате и с дымящейся винтовкой. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах снайпера не наблюдалось никакой радости, лишь тяжелая, бездонная усталость и понимание: этот раунд они выиграли. Но война продолжается.

Орлов, отдышавшись, подошел к Ловцу.

– Цел? – хрипло спросил он, вытирая с лица смесь пота, сажи и брызг чужой крови.

– Пока, – коротко бросил Ловец, не отрывая глаз от поля боя, где советская пехота, присланная на помощь, при поддержке танков добивала дрогнувших немцев, загоняя их обратно на противоположный холм.

– Я выпросил по радио танки и авиацию, – сказал Орлов, больше для констатации факта. – Успели в последний момент.

– Вижу, но это лишь отсрочка. До победы на этом направлении далеко, – Ловец наконец опустил винтовку. Потом он проговорил:

– Я видел вашу атаку. Это большое везение, что вам удалось пробиться сюда такими силами.

Ловец замолчал и мотнул головой в сторону оврага, откуда выбежали остатки батальона, и где все поле устилали тела павших. Молчание было красноречивее любых слов. Из шестидесяти человек к траншеям прорвалось меньше двадцати. Орлов кивнул. Он понимал, что ценой всех этих жертв они выиграли несколько часов, может, сутки, но не больше. Немцы откатятся, перегруппируются, подтянут резервы. А у защитников высоты резервов, скорее всего, больше не будет. Танки уйдут на другие участки. «Илы» вряд ли снова прилетят. И скоро они останутся здесь одни, в своих промерзших траншеях, под очередным артобстрелом.

– Что с приборами? – тихо, чтобы не слышали другие, спросил Орлов.

– Целы, – так же тихо ответил Ловец. – Я их убрал в ящик.

Орлов взглянул на Николая, который перевязывал раненого бойца из роты Громова. Парень работал молча, сосредоточенно, не хуже любого санинструктора. Он уверенно наматывал бинт на простреленную руку товарища.

– Как Денисов? – спросил Орлов.

– Держится. И этот парень будет держаться до конца. Потому что другого выбора у него нет, как и у всех нас, – ответил Ловец.

В голосе снайпера впервые прозвучала тень чего-то иного, кроме усталости. Какая-то эмоция, что-то вроде горькой гордости за Денисова не укрылось от особиста. В этот момент сверху, со стороны наблюдательного пункта возле вершины холма, донесся сиплый голос младшего политрука Синявского, который был ранен осколком в бок по касательной, но, казалось, нашел в себе второе дыхание, выкрикивая лозунги:

– Отступать нам некуда, товарищи! За нами Москва! Удержим высоту до подхода основных сил!

Ловец и Орлов переглянулись. Они оба знали, что «основные силы» могут и не подойти. Что эта высота, возможно, уже стала их общей могилой, которую немцы просто еще не успели выкопать до конца.

Глава 21

Ловец снова поднял винтовку, вставил очередную обойму. Немцы отходили, но их отступление не казалось бегством. Отход был организованным, под прикрытием дымовой завесы. Потрепанные боем вражеские пехотные роты отползали за холм напротив, чтобы наскоро зализать раны и вернуться.

– Коля! – позвал Ловец. Николай мгновенно поднял голову. – Дуй на левый фланг. Отслеживай сектор слева от сгоревшего немецкого танка и до перелеска. Там, где проход в минном поле. Как только дым рассеется, оттуда, скорее всего, будут выдвигаться немецкие снайперы или наблюдатели.

– Есть! – четко ответил рядовой Денисов и пошел, пригнувшись, вдоль траншеи на новую позицию.

Орлов наблюдал за этой сценой. Между этим загадочным, смертельно опасным снайпером из ниоткуда и молодым красноармейцем была какая-то невидимая, но прочная связь. Они явно не просто командир и подчиненный. Что-то гораздо большее связывало этих двоих. И это «большее» было, пожалуй, единственным проблеском обычной человеческой эмоции со стороны Ловца, которую особист заметил в этом аду из стали, огня и смерти. Вот только, какая именно между ними связь, особист пока понять не мог, но, он старался все выяснить.

На какое-то время наступило хрупкое затишье. Снова начинал падать мелкий, колючий снег. И серая зимняя пелена опять затягивала холодное небо. А снежинки, крутящиеся под ветром, быстро припорашивали трупы на поле боя. Война ненадолго затаила дыхание, готовясь к следующему раунду своего кровавого матча.

Выслушав донесения Смирнова и Ветрова, Орлов поспешил к рации, которую после боя уже доставили радисты из деревни Иваники на новую позицию, выполнив указание своего начальника из Особого отдела, чтобы радиосвязь всегда находилась рядом с ним. Рацию включили и настроили на новом месте. И Орлов послал очередную шифровку Угрюмову: «Довожу до вашего сведения, что высота 87,4 удержана с помощью танков и самолетов, присланных вами. „Ночной глаз“ на месте и продолжает громить оккупантов. В бою за высоту он уничтожил не менее 15 немецких военнослужащих, – в том числе 7 унтер-офицеров и 6 пулеметчиков; точными выстрелами из противотанкового ружья остановил два танка попаданиями в механиков-водителей. Рядовой Денисов тоже проявил себя в бою хорошо. Застрелил трех унтер-офицеров противника и перестрелял вражеский танковый экипаж, покидающий подбитую машину. Продолжаю наблюдение. Жду дальнейших распоряжений. Прошу вас прислать дополнительную помощь. Положение остается критическим. После боя не осталось целых артиллерийских орудий и почти отсутствует боезапас».

* * *

Когда наступила короткая передышка, Ловец, измазанный кровью и грязью, прислонился к брустверу, пытаясь перевести дух. Николай сидел рядом, скорчившись, все еще сжимая свою винтовку.

– Я видел, как вы убивали немца ножом, – тихо сказал он, не глядя на Ловца. – Я бы так не смог.

– Нет, ты тоже смог бы, – просто ответил Ловец. – Иначе он убил бы тебя в такой ситуации. Это война, Коля. Не спорт. Не футбол. Здесь нет правил, кроме одного: убить того, кто пришел убить тебя. Убить, чтобы выжить.

Юноша молча кивнул. В его глазах что-то изменилось. Взгляд сделался серьезнее, строже. Казалось, остатки детской наивности и юношеской романтичности испарялись, уступая место тяжелому, взрослому пониманию реальности. Сегодня он увидел войну не через прицел, а вблизи, со всей ее самой неприглядной, жестокой стороной окопной рукопашной схватки. И это было, пожалуй, самым важным уроком, который Ловец смог ему дать в этот трудный день.

Вечером, после скудного ужина, когда Ветров ушел в караул, а Смирнов вышел куда-то вместе с Орловым, они с дедом снова остались вдвоем в их блиндаже, который все-таки уцелел, хотя крыша из бревен, засыпанная землей, осела по краям. Наступила неловкая пауза. И Николай снова не смог сдержать вопросов, внимательно рассматривая «приблуды» Ловца, которые тот извлек из ящика и начал чистить при тусклом свете свечи.

– Я такого никогда не видел… – Николай осторожно кивнул на тепловизор в руках снайпера.

Потом, все внимательно рассмотрев, продолжил:

– Товарищ Ловец, вы, вроде бы, сказали, что техника наша, советская, а эти иностранные надписи на вашем приборе тогда откуда?

Ловец, протирая оптику своего ночного прицела, замедлил движения пальцев, проговорив:

– Это секретный экспериментальный образец, замаскированный под изделие, доставленное по ленд-лизу. Испытывается в боевых условиях. О нем враги узнать не должны.

Николай загорелся интересом.

– Я даже не знал, что наша наука уже сейчас создает такое! Значит, после войны мы опередим весь мир в техническом прогрессе… – Он не договорил, но в его глазах вспыхнула та самая вера в светлое технологическое будущее, которое, по его мнению, энтузиаста строительства коммунизма, должно было обязательно наступить после победы.

Ловец почувствовал острый укол стыда. Он лгал этому юноше, своему деду, который верил в то, что эта техническая «приблуда» – достижение его Родины, которой Коля так гордился…

– Не загадывай, – буркнул он. – Сначала войну выиграть надо. А для этого – выжить. Ты видел, какой жестокий сегодня был бой? Так и завтра будет не легче. И послезавтра – тоже. Несколько лет понадобится, чтобы победить проклятых немцев.

Но Николай, разгоряченный своим энтузиазмом, не унимался. Разговор невольно скатился к общим темам.

– Вы знаете, у нас в части политрук перед отправкой сюда говорил мне, – начал он, и в его голосе зазвучали знакомые Ловцу по старым кинохроникам интонации искренней убежденности, – что каждый снайпер – это не просто солдат. Это идейный борец. Каждый убитый фриц – это не просто враг, это удар по фашистской чуме, которая посмела посягнуть на нашу социалистическую Родину. Мы очищаем землю для новой жизни ради построения коммунизма во всем мире!

Ловец молчал, глядя на пламя свечи. Он помнил эти слова на полустертой от времени табличке. Что-то подобное было выгравировано на стеле над братской могилой, где, как он думал, лежал его дед. Наверное, тот самый политрук, выживший и похоронивший своих боевых товарищей, писал тот памятный текст…

– А вы как считаете, товарищ Ловец? – спросил Николай, и в его вопросе не было подвоха, а было лишь желание найти в нем единомышленника, разделяющего идеалы самого Николая.

Ловец поднял на него глаза. Парню едва исполнилось девятнадцать лет. Щеки, обветренные морозом, но еще сохранившие юношескую мягкость. Светлые волосы, коротко стриженные, торчали из-под шапки-ушанки, сдвинутой набок. Глаза – ясные, серо-голубые, с тем прямым, открытым взглядом, который бывает у людей, не успевших увидеть еще в своей жизни слишком много грязи. Он сидел прямо, спина – словно струна, на гимнастерке под распахнутой телогрейкой – значки «Ворошиловский стрелок» и комсомольский. Он выглядел именно так, как на той довоенной фотографии, где красовался со значком ОСАВИАХИМа. Только в глазах была не спортивная удаль, а сосредоточенная, взрослая серьезность, отшлифованная несколькими неделями тяжелых боев под Ржевом.

И попаданец видел в этом пареньке не просто родственника. Он видел перед собой человека этой самой эпохи военных лет Великой Отечественной – жесткой, страшной, но бесконечно далекой от цинизма и разочарований конца XX и начала XXI века. Как ему ответить? Сказать, что коммунизм так и не построят? Что победит капитализм? Что страна, за которую он готов умереть, распадется через полвека с небольшим после победы над Германией, доставшейся через огромные потери и с невероятным напряжением всех сил народа? Что страна надорвалась в этой войне, потеряв на фронтах огромное количество самых храбрых и активных пассионариев и растеряв потенциал для дальнейшего развития в сторону строительства того самого коммунизма? Или даже прямо сказать, что идеалы, в которые дед сейчас так фанатично верит, будут преданы, осмеяны и растоптаны уже следующим поколением?

– Я считаю, что твой политрук был прав в главном, – наконец с трудом выдавил из себя Ловец. – Мы защищаем свою землю и своих людей. От тех, кто пришел с мечом. От оккупантов защищаемся. Что же касается остального… – он неопределенно махнул рукой, – все остальное будет потом. После победы. Сначала – задача выжить, убивая врагов. И помочь выжить другим. Вот и вся правда жизни сейчас на передовой.

Ответ получился уклончивым, но Николай, похоже, принял его за согласие, слегка приправленное фронтовым скепсисом бывалого бойца. Он кивнул.

– Правильно. Сначала надо победить Германию. А потом будем строить новую жизнь. Обязательно построим. Я, знаете, до войны на стадионе «Динамо» играл. Мечтал стать инженером-строителем и новые стадионы строить, чтобы дети и внуки могли развивать в себе спортивные качества и укреплять твердость духа… – он засмущался, словно поймав себя на излишней сентиментальности. – Ну, это я о следующих поколениях, потому что у меня самого уже есть маленький сын. И я хочу сделать его жизнь лучше… После войны.

«Чтобы внуки наши… Знал бы он, куда мы, следующие поколения, пришли…» – эхом отозвалось в мозгу у Ловца. Он резко встал и сказал:

– Вот после войны и будет видно.

Он посмотрел на Николая. Ему хотелось как-то подбодрить деда.

– А ты молодец! – хрипло сказал Ловец, чуть улыбнувшись. – Точная работа. Немцев положил четко.

Денисов кивнул, но в его глазах не было радости. Была тяжелая усталость и то самое понимание, которое приходит к меткому стрелку после первых убийств, совершенных не на полигоне понарошку стрельбой по ростовым мишеням, а в реальности войны, где от точности попаданий зависит собственная жизнь и жизни боевых товарищей. Коля взрослел на глазах, внутренне сжимаясь и каменея сердцем. Именно так и рождались те самые «окопные волки», о которых потом будут писать в мемуарах. Николай слегка смутился, но глаза у него загорелись гордостью, когда проговорил:

– Стараюсь, товарищ командир. Каждый убитый фашист – это шаг к победе, к освобождению Родины от коричневой чумы. Мы должны очистить нашу землю, чтобы наши дети и внуки жили при коммунизме, в мире и счастье.

Он произнес это без пафоса, как очевидную, непреложную истину. Как таблицу умножения. И в этой простой, железной вере было что-то, от чего у Ловца, видавшего в своем времени и крушение идеалов, и циничный передел мира, и подлость предательства, сжалось сердце. Как ему объяснить этому юноше, что победа будет, но мир и счастье окажутся сложнее, что идеал потускнеет, что страна, которую он защищает, пройдет через такие испытания, о которых он и не мог подумать?

– Да, – хрипло сказал Ловец. – Дети и внуки… Это очень важно.

Ловец сглотнул комок в горле. Он сегодня в бою защищал не просто высоту от атак немцев. Он защищал этого юношу, своего деда, от превращения в безликую единицу в страшной статистике ржевских потерь. Он вклинился в ход истории, чтобы сберечь в ней одну-единственную нить – нить жизни Николая Денисова. И ради этого он был готов стать частью всей этой мясорубки, принимать ее бесчеловечные правила, убивать снова и снова.

– Сейчас давай-ка, ложись спать, пока немцы не стреляют, – проговорил Ловец и вышел, оставив Николая немного озадаченным.

Выйдя наружу из полуразрушенного блиндажа, в котором с трудом удалось снова затопить печку, попаданец глубоко и судорожно вдохнул ледяной воздух. В его груди бушевало какое-то тяжелое и незнакомое чувство – смесь дикой, щемящей нежности к своему юному родственнику, острого стыда за свои вынужденные умолчания и леденящего страха снова потерять деда. Причем, Ловец опасался не только за жизнь Коли, но и за его душу. Как рассказать ему правду? И нужно ли? Не будет ли такая правда для него страшнее вражеской пули? Не украдет ли она у него ту самую силу, что держит его сейчас в этом аду – веру в то, что его «коммунизм» не пустые слова, а нечто реальное, что когда-то после войны обязательно будет построено на самом деле?