Текст книги "Нечаянный тамплиер (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

И потому шейх Халед вынужденно отступил к водопою и разбил там лагерь. Он не собирался никуда уходить, потому что эту долину и замок ему пожаловал сам Бейбарс. Тем не менее, сарацины Халеда не могли войти в долину, потому что это грозило им слишком большими потерями. Но, и тамплиеры не могли из этой долины выйти. Потому что по единственной узкой дороге, перегороженной вражескими копейщиками, возможности вырваться не имелось. Отряд оказался запертым в долине. И, если бы в самой долине, или в замке Тарбурон имелись припасы, то тамплиеры могли бы там довольно долго продержаться. А так получалось, что отряд Рене Дюрфора попал в ловушку. И, в случае достаточно длительного пребывания сарацин у входа в долину, тамплиеры рисковали просто умереть с голоду.

Конечно, кое-какие припасы у них имелись. Но, вряд ли они привезли с собой в крепость провизии больше, чем на неделю. Если учитывать лошадей, которых им придется пускать под нож, когда кончится другая еда, то, в лучшем случае, смогут продержаться до месяца. Значит, Григорию нужно было торопиться не только доставить девочку на гору Кармель, но и как можно скорее добраться до командорства ордена, чтобы доложить о тяжелом положении отряда. И тогда, разумеется, орден вышлет на помощь войско, чтобы ударить по лагерю Халеда, разблокировать вход в долину и выпустить своих братьев из ловушки, куда они сами себя так неосторожно загнали. А еще получалось, что сам Гриша в эту ловушку не попал лишь чудом, благодаря вот этой самой немецкой девочке, которую так неожиданно командир отряда приказал ему отвезти в монастырь.

Еще Мансур рассказал, что время от времени Халед высылает небольшие разведывательные отряды, которые рыскают по окрестностям и контролируют территорию. И, конечно, то, что уже второй отряд, посланный в направлении постоялого двора, находящегося на перевале, не вернулся очень Халеда насторожит. И шейх в любой момент может приказать выслать в эту сторону большие силы, а не нескольких всадников-разведчиков. Значит, тем более, нужно было убираться отсюда как можно скорее.

А они, напротив, задерживались. Например, Бертран после лечения заснул и громко храпел посреди маслобойни, а монах с Адельгейдой сидели снаружи на деревянных колодах в жидкой тени оливковых деревьев. Старик продолжал рассказывать девочке библейские сказки про допотопные времена, а маленькая баронесса с удовольствием слушала. Между тем, судя по положению солнца на небе, время неумолимо двигалось в сторону обеда.

Григорий обратил внимание, что лошади у коновязи прядут ушами, к чему-то прислушиваясь. Он, конечно знал, что лошадиные уши редко бывают совершенно спокойными. Они постоянно сканируют пространство, вслушиваясь в каждый новый звук. Для лошадей жизненно важно вовремя угадать опасность. Ведь они способны побеждать хищников только быстрым бегом. Конечно, еще есть копыта, которыми можно врага ударить. Но, они на самый крайний случай, когда другого выхода уже не будет. А главный козырь лошади – это быстрый бег. Потому, если лошадь к чему-то внимательно прислушивается, то и всаднику стоит обратить на этот факт внимание.

Посещая конный клуб вместе со своей дочкой, Родимцев знал, что просто так лошадь не будет беспокоиться и поворачиваться в сторону источника звука, желая в него вслушаться. Но, сам он пока ничего не слышал. Хотя лошади навострили уши и недвусмысленно повернулись на запад, в сторону, противоположную перевалу. Они явно что-то оттуда слышали и пытались понять, представляет ли новый звук опасность. Даже ослик монаха повернулся в ту сторону. Что-то, определенно, приближалось с запада.

Глава 15

Серьезно восприняв настороженность лошадей и ослика, рыцарь тоже напряженно всматривался в сторону запада. Оттуда по дороге в направлении оливковой рощи скакали какие-то всадники. И на этот раз приближался действительно большой отряд, причем, всадники держали в руках длинные копья. Против таких с одним мечом не повоюешь. Впереди тяжелых рыцарей ехали конные разъезды легких лучников.

Григорий уже собрался поднимать тревогу, когда заметил, что на каждом копье развевается какой-нибудь флажок. Эти длинные копья с флажками делали отряд хорошо заметным издалека. Поскольку Грегор Рокбюрн имел отличное зрение, кресты на вымпелах он разглядел довольно быстро. Едва начав нервничать, Родимцев сразу успокоился. По дороге приближались не враги, а христиане. И даже не отдельный отряд, а целое войско никак не меньше батальона. Гриша вернулся на маслобойню и сообщил новость своим нечаянным спутникам.

Вскоре к масличной роще подъехал авангард из конных лучников-наемников, набранных из местных жителей, и десятка рыцарей с копьями. На щитах у всех красовался посередине большой красный крест, по углам которого на белом фоне пристроились четыре маленьких крестика. Григорий сразу узнал герб Иерусалимского королевства. Хотя сам Иерусалим крестоносцы давно утратили, но официально христианское королевство Леванта все равно именовалось в честь священного города. Значит, войско послали не просто так. Власть все же еще не была окончательно дезорганизована и имела какие-то свои планы. Григорий надеялся, что рыцари едут, чтобы выступить против армии шейха Халеда и, конечно, помогут разблокировать замок Тарбурон, чтобы выпустить тамплиеров из ловушки.

Всадники все пребывали. Вслед за авангардом к маслобойне подъехали еще десятка два тяжелых кавалеристов. У всех имелись копья, щиты и закрытые шлемы с прорезями для глаз. Один из рыцарей, высокий всадник на большом гнедом коне, остановился в виду маслобойни. Наверное, он был командиром. Во всяком случае, он повелительно махнул рукой своим подчиненным, и рыцари быстро взяли коновязь и вход в здание в полукольцо, опустив острия копий стальной изгородью, а за их спинами конные лучники натянули луки. Потом главный приблизился сам и прокричал:

– Эй, мародеры! Именем бальи Генриха Антиохийского, наместника короля Иерусалима и Кипра, приказываю сложить оружие!

Хотя на спорной территории на маслобойне могли, разумеется, прятаться мародеры, Григория все равно возмутило такое обращение, он решительно вышел вперед, поднял правую руку вверх, демонстрируя, что оружия у него нет, и сказал:

– Мародеров здесь нет. Я Грегор Рокбюрн, брат-рыцарь ордена Храма. Со мной монах-францисканец брат Иннокентий и рыцарь Бертран де Луарк. Мы сопровождаем в монастырь на гору Кармель малолетнюю баронессу Адельгейду фон Баренбергер.

– А это тогда что за имущество, как не снятое с мертвецов? – спросил всадник, указывая на большую кучу трофейной амуниции, отобранной у поверженных сарацин, которая лежала рядом с коновязью.

– Это моя военная добыча, – подал голос Бертран, который проснулся и уже стоял в дверях маслобойни.

– С военной добычи по законам королевства тоже нужно платить налоги, – сказал неизвестный рыцарь, по-прежнему не снимая свой шлем. Григорий обратил внимание, что доспехи на нем очень дорогие. Хорошо пригнанные стальные пластины сверкали вычурными узорами настоящей позолоты. А седло и упряжь коня и даже ножны меча, достойные барона или графа, украшали драгоценные камни.

Но, Бертран не стушевался, а произнес с достоинством:

– Я Бертран де Луарк, лучший меч Луарка. И хочу знать, с кем говорю.

– Филипп де Монфор, барон Тира и коннетабль Акры, к вашим услугам, – представился всадник, наконец-то подняв забрало. Хотя верхняя часть его лица, начиная от бровей, по-прежнему оставалась скрыта под сталью.

Барон выглядел немолодым, но властным. Разговаривал он, выдвинув подбородок вперед. Отчего его мощная нижняя челюсть напоминала бульдожью.

– Так вот, мессир де Монфор, если вы считаете, что я не заплатил налоги, то оцените, сколько я задолжал вам из этой добычи, которую получил сегодня, убив нескольких нехристей и рискуя жизнью при этом. И, заметьте, что я не собирался скрывать от кого бы то ни было свои трофеи, – сказал Бертран.

Барон пропустил его слова мимо ушей, сказав только:

– Вы должны знать, что идет война, и в Акре созваны войска. Нам обещают помощь из Европы, но ничего не присылают. А это значит, что нам самим предстоит держаться против Бейбарса и всех его приспешников неизвестно сколько времени. Перевес сил на стороне противника. Сарацины уже нанесли огромный ущерб королевству и слишком многое разорили. Вполне возможно, что близятся последние сражения христиан за Святую землю. И потому, отовсюду к Акре собираются благородные воины, способные держать оружие. И армии потребуется любое оснащение и вооружение. Потому я, данной мне властью, реквизирую ваши трофеи, мессир Бертран, в казну на военные нужды.

– Но, это же несправедливо! Я готов заплатить налог, но не все же отдавать! И я, вообще-то, не данник вашего королевства. Я подданный короля Франции и приехал сюда навестить родню. А еще я собирался совершить мирное паломничество по святым местам. И, уж извините, но никак не собирался идти на войну, – возмутился рыцарь из Луарка.

– Война не спрашивает людей, хотят ли они идти воевать. Она приходит к людям сама. И почти всегда неожиданно. И вы зря обвиняете меня в несправедливости. Несправедливо другое, например, то, что вы, как лучший меч какого-то местечка, до сих пор не вступили добровольцем в войско Акры, а вместо этого мародерствуете в спорных землях, мессир Бертран, – гаркнул барон.

– Он не мародерствует! Я могу подтвердить это, – встрял Григорий.

– Тогда пусть отдает трофейное имущество без разговоров, а не припирается с властями. Ведь это все он добыл на землях Леванта. Не так ли? Нам все понадобится для обороны, – сказал Филипп де Монфор. И тут же дал указание своим людям забрать кучу трофеев и отнести ее в войсковой обоз.

«И здесь последние штаны заставляют в фонд обороны сдавать», – подумал Григорий Родимцев. Бертран стоял весь красный, но бросать вызов суровому барону, находящемуся во главе целого войска, не рисковал. И, наверное, лучше было с таким свирепым человеком не связываться. Род Монфоров отличался жестокостью. Дед Филиппа, Симон де Монфор, был очень знаменит тем, что перерезал тысячи альбигойцев в религиозной войне против ереси. Это он говорил своим бойцам, штурмуя замки и города еретиков: «Убивайте всех, и пусть Господь отличает своих и спасает праведников». Потому Гриша попробовал перевести разговор на другую тему, добавив немного лести:

– Доблестный монсеньер, я хочу обратиться к вам за помощью. Мои братья из ордена Храма попали в ловушку, защищая замок Тарбурон. И я надеюсь, что вы, конечно же, отправите своих славных рыцарей в атаку против войска шейха Халеда, который повелел запереть отряд нашего ордена в замке Тарбурон.

Монфор взглянул на Грегора суровым взглядом темно-серых глаз и проговорил:

– Дела вашего ордена нас мало интересуют, храмовник. Во-первых, замок Тарбурон раньше принадлежал госпитальерам. И то, что кто-то из руководства вашего ордена решил прибрать эту крепость к рукам, воспользовавшись сложившейся ситуацией, я не считаю праведным поступком. И во-вторых, если ваши братья оказались настолько глупы, что сами себя загнали в ловушку, то это касается только их самих. Пусть и полагаются на самих себя и на Господа. У нас сейчас нет сил ни на какие атаки. Мы стараемся удержать за собой хотя бы ту часть земель королевства, куда пока не хлынули сарацины. А для этого нужно закрепиться в тех местах, которые еще можно спасти. Решено создать новые опорные пункты, сократив границы. И я собираюсь определить эти пункты. Вы можете сказать мне, в чьих руках постоялый двор на ближайшем перевале?

– Утром был за христианами, а сейчас не знаю, – честно сказал Григорий.

Посмотрев на него как-то не по-доброму, прищурившись, барон внезапно произнес:

– А вот вы, мессир тамплиер, почему не находитесь среди ваших братьев в замке Тарбурон? Дезертируете, значит?

– Ему приказали сопровождать девочку в монастырь. И выехал он оттуда еще до всей этой заварушки, – встрял Бертран.

– Что ж, я хочу услышать подтверждение ваших слов от самой юной баронессы. Где она? – спросил Монфор. Он все также разговаривал свысока, даже не думая слезать с боевого коня.

– Я здесь, – произнесла Адельгейда из-под дерева, под которым сидела вместе с монахом, слушая сказки старика.

– Рад знакомству, баронесса. И что вы можете сказать об этих людях? – проговорил Монфор.

– Они спасать меня от сарацин, – произнесла Адельгейда.

– Очень хорошо. А когда вы уехали из замка Тарбурон, сражение там уже началось, или еще нет? – поинтересовался барон.

– Мы ехать раньше, – поведала девочка с сильным немецким акцентом.

– Это кто так попортил твое лицо? – задал вопрос барон, присмотревшись.

– Сарацины, – ответила Адельгейда.

– Да уж, с таким уродливым шрамом, действительно, девочка годится только в монашки. Замуж ее точно никто в здравом уме не возьмет, – сказал Монфор, как бы самому себе, но так, чтобы слышали все.

Услышав о себе такое, Адельгейда сразу заплакала, уткнувшись в рясу монаха.

– Зачем вы обидели сироту? Это неправедный поступок. Господь такое осуждает и обязательно накажет, – проговорил францисканец.

– Не тебе, старик, рассуждать, что осуждает Господь и за что наказывает. Его власть на небе, а моя на земле. Вот как прикажу тебя выпороть, будешь знать, на чьей стороне правда! – разозлился барон. И тут же зло бросил:

– Мое войско остановится в этой роще. Потому советую вам поскорее освободить место и убраться с моих глаз. Я и так потерял много времени на пустые разговоры с незначительными персонами.

Пока они общались с Монфором, войско из Акры все пребывало. Сзади всадников шли сотни три пехотинцев, а следом за ними тащился обоз.

Чтобы не разгневать барона окончательно, они быстро засобирались, Бертран и Грегор оседлали лошадей, а монах подготовил в дорогу своего ослика. Они уже собрались было уезжать, когда к коновязи приковылял Мансур, про которого все и забыли.

– А моя что делай? – спросил пленный сарацин.

– А ты оставайся здесь, если хочешь. Я тебя отпускаю, – сказал Григорий, которому только не хватало и этой обузы.

Но, к удивлению Гриши, сарацин не желал оставаться. Наоборот, он забеспокоился и запричитал:

– Я быть вам пленник. Я ехать. Они убить меня. Я бояться!

– Ладно, садись на лошадь, которая не хромает, и поедем, – неожиданно разрешил Бертран.

– Я ехать, – подтвердил Мансур и вскарабкался на лошадь. Нога у него все еще выглядела распухшей, но ехать верхом он, действительно, вполне уже мог.

К счастью, люди барона забрали только кучу трофеев Бертрана, но не позарились на низкорослых сарацинских лошадок. Одну из них, ту которая хромала, пришлось оставить, но двух других они взяли в дорогу. На одной из них ехал Мансур. Разминувшись с войсковым обозом, они поехали дальше на запад по пыльной дороге. Григорий определил, что, если верить карте, которую набросал командир отряда тамплиеров, то к вечеру они должны были добраться до следующего постоялого двора.

После тени оливковых деревьев и прохлады старой маслодавильни, жара вновь не давала покоя. Солнце висело раскаленной сковородкой на плите безоблачного выгоревшего левантийского неба. Хорошо еще, что они набрали достаточно свежей воды в бурдюки из ручейка. Потому что пить всем хотелось постоянно. Чем дальше они ехали, тем меньше встречалось следов разорения. Вскоре начали попадаться даже крестьянские домики, в которых кто-то жил. Похоже, эти местные куда-то прятались во время вражеского нашествия, а теперь, увидев, что войско христиан во главе с бароном Монфором двинулось на восток, воспряли духом и начали возвращаться в родные жилища. В подтверждение этому, вскоре на дороге начали встречаться повозки с крестьянскими семьями или просто лошадки, ослики, либо мулы с поклажей, которых вели обратно домой их хозяева.

Этот постоялый двор они увидели издалека. Он, наверное, тоже пострадал от нашествия армии Бейбарса. Но, снаружи это не бросалось в глаза. Двухэтажное каменное здание выглядело целым. А в обширном дворе суетились люди. В отличие от того людоедского заведения, которое Григорий посещал на перевале, в этом трудилось много работников. Они прямо на глазах ремонтировали навес и коновязь, что-то заколачивали и пилили. Кто-то даже подметал двор самой обыкновенной метлой из прутьев.

Гостей в заведении оказалось предостаточно. У коновязи место для лошадей даже нашли с трудом. Тут сновали и конюхи, желая заработать с приезжих по звонкой монете. В торбы для лошадей насыпали свежий овес. Имелась и хорошая поилка. Новоприбывшие спешились и отдали животных на попечение толстому конюху за плату в одну серебряную монетку с иерусалимскими крестиками на одной стороне и королем Лузиньяном на другой. Изображение на монетке оказалось отчеканенным криво и нечетко, но у Григория в трофейных кошельках денег теперь было предостаточно. И он мог себе позволить оплачивать множество подобных услуг в ближайшее время. Что, конечно, радовало его.

А еще внушало оптимизм то, что они, наконец-то добрались до каких-то обжитых мест, где жизнь, может, и замирала на время вражеского нашествия, но теперь уже чувствовалась снова. Вокруг Родимцева бурлил своей жизнью пестрый средневековый левантийский мир. Он все еще казался Григорию непривычным, но уже не вызывал у него отторжения, уже не действовал так угнетающе. Родимцев поймал себя на мысли, что все больше и больше начинает свыкаться с собственным новым положением, с каждым прожитым часом растворяясь в этой реальности своим восприятием и уже не замечая многих непривычных вещей.

Он уже не обращал внимания, что люди вокруг не то что не используют гаджеты, но даже не читают. Что у многих неопрятный вид и неподстриженные ногти. Что вокруг грязь и антисанитария. Что на дорогах пыль и конский помет. Что запахи нечистот в этом мире преобладают, и вонь стоит чуть ли не везде, где люди ведут какую-либо хозяйственную деятельность, а жаркая погода только усугубляет весь этот смрад. Григорий не замечал уже и солидный вес кольчуги, сжившись с ним. А то, что тело потело и чесалось под гамбезоном, его сознание тоже научилось игнорировать.

Этот мир, который поначалу показался ему ужасным и враждебным, больше для Григория таковым не являлся, потому что он уже знал, что на опасности может ответить достойно, умея постоять за себя. Получив опыт нескольких стычек, он понял, что с мечом в руке не пропадет, что пешим или конным он представляет из себя угрозу для любого здешнего противника.

Знал уже Григорий и то, что вполне вжился в местное общество, и что не растеряется теперь в беседе хоть с самим бароном Монфором. Родимцев с радостью отметил, что и люди потянулись к нему. Об этом свидетельствовало то обстоятельство, что, выехав с сиротой из Тарбурона, он в пути встретил тех, кто доверился ему. Ему были вполне понятны и странный монах, и пьющий рыцарь, и даже пленный сарацин. А еще он привязался за время пути к немецкой девочке, словно бы Адельгейда на самом деле была его дочкой.

Насчет монаха, конечно, имелись некоторые сомнения. Ведь он, получается, совсем не простой монах, а тайный инквизитор, да еще и волшебник к тому же. Тем не менее, он почему-то тоже поехал с Гришей в одном направлении, а не последовал за войском барона Монфора. Правда, о чем это говорило, Родимцев пока не знал.

Глава 16

В трактире при постоялом дворе гостевой зал оказался довольно просторным. Несмотря на идущую войну, посетителей там сидело за столами немало. А сами столы и лавки выглядели вполне добротными и даже оказались ошкуренными. В заведении у перекрестка дорог останавливались перекусить те из беженцев, возвращающихся из Акры в родные места, которые были не слишком бедны. Эти люди пересидели нашествие армии Бейбарса за каменными стенами столицы, имея возможность заплатить за пищу и за услуги.

А цены в Леванте, как поведал Бертран, на большинство товаров и услуг держались в разы выше, чем в Европе. Конечно, во многом такому росту цен способствовала идущая война. Но и торговые общины Венеции, Генуи и Пизы, соперничая друг с другом, специально взвинчивали стоимость всего и вся, чтобы получать с продаж баснословные барыши. Но, получалось, что сильнее всего от войны страдало небогатое население. Те христианские бедняки, кто не имел возможности заплатить городской страже за то, чтобы их пропустили в город переждать вражеское нашествие, становились жертвами врагов в первую очередь. Потому что именно на них, на беззащитных крестьянах, сарацины вымещали всю свою злобу, резали многих, а оставшихся массово угоняли в рабство.

Григорий рассматривал людей самого разного вида. Многие гости постоялого двора имели не европейскую, а, скорее, восточную внешность. Других голубоглазых блондинов, кроме Бертрана и самого Грегора, видно не было. А коричневатый левантийский загар уравнивал по внешнему виду темноволосых и кареглазых выходцев из южной Европы, итальянцев, испанцев и уроженцев южной Франции с местными жителями королевства крестоносцев в третьем поколении.

Первый крестовый поход состоялся больше чем полтора века назад. И многие семьи тех первых христианских поселенцев, приехавших из Европы следом за крестоносным войском в поисках лучшей жизни в завоеванных землях, за это время уже перемешались с местными. Колонисты из Европы в Леванте часто обзаводились женами из армянок, гречанок, крещенных сарацинок и евреек. И дети от таких браков назывались пуленами. Причем, не только простые люди вступали в смешанные браки, но даже и знать. Например, знаменитейший и богатейший в Иерусалимском королевстве баронский род Ибелинов хорошо разбавила восточная кровь гречанок из Державы Ромеев и армянок из Киликии.

Эти полукровки по внешнему виду мало отличались от тех же коренных сирийцев. Поэтому пленный Мансур никак не удивлял христиан в трактире своим видом. К таким парням, как он, невысоким и загорелым брюнетам с небольшими усиками и бородками, здесь давно привыкли. Много похожих местных парней служили наемниками в той же армии Акры. Даже сержанты ордена тамплиеров набирались из подобных людей.

Государство крестоносцев было многонациональным и главной опознавательной системой свой-чужой левантийцы в третьем поколении все еще считали не национальную, а религиозную принадлежность. А она не была написана у человека на лбу. Но, если смуглый парень приехал в компании двух христианских рыцарей, да еще и монаха, то его принадлежность ни у кого не вызывала никаких вопросов. Тем более, что приехал он на лошади и не был связанным. Потому с первого взгляда понять, какое место занимает этот местный в прибывшей компании, является ли он слугой или конюхом, или же просто едет в роли попутчика, не представлялось возможным. И, тем более, никто не подозревал в нем врага. Видя, что окружающие относятся к нему вполне лояльно, Мансур повеселел и даже начал улыбаться. Когда они уселись за длинный стол на не менее длинную лавку, сарацин спросил у Григория:

– Ты меня отпустить? Я не быть пленником?

Родимцев кивнул, подумав, что наконец-то избавится от странного парня. Но, неожиданно сарацин предложил:

– Твоя оруженосец нет. Я быть.

– А своему шейху Халеду, получается, больше служить ты не хочешь? – спросил Григорий.

– Я сдаваться. Пленник. Трус. Халед не простить, – сказал Мансур.

Родимцева, конечно, несколько удивило желание этого парня остаться при нем. Но, Григорий сразу подумал, что ординарец ему, конечно, не помешал бы. Иначе самому придется и за конем ухаживать, и все звенья кольчуги вычищать, и меч точить, да и много чего еще делать. А с ординарцем, то есть с оруженосцем, существование сразу сделается несколько попроще и приятнее. Правда, говорит он на языке франков плоховато. Но ничего, подучит потихоньку. Какие его годы? На вид парню лет двадцать. Так что лучше такой оруженосец, чем никакого.

– Ну, будь моим оруженосцем, если хочешь. Только денег у меня не имеется, чтобы жалованье тебе платить. Разве только покормить могу, – сказал Гриша.

Мансур обрадовался и заулыбался.

– Нет, нет! Ни в коем случае нельзя, чтобы нехристь стал оруженосцем у христианина, да еще и у храмовника! Церковь такое не одобряет! Да и тебя, брат Грегор, выгонят из ордена с таким оруженосцем, – возмутился монах Иннокентий, сидящий рядом.

– Я хотеть крестись. Мой мама франк называть меня Мишель, – выкрутился хитрый сарацин.

– Ну, тогда другое дело. Вот, в ближайшей церкви покрестим тебя, как Михаила, потом и оруженосцем сможешь стать, – сказал францисканец, успокоившись.

Этот постоялый двор, который находился уже не так далеко от Акры, предоставлял даже некоторый сервис. Во всяком случае, тут имелись самые настоящие официантки-подавальщицы, которые разносили еду и собирали оплату. По виду девушки казались настоящими сарацинками, турчанками или сирийками, чернявыми, кудрявыми, носатыми и худыми. Одетые в длинные черные платья, они, тем не менее, умудрялись очень проворно сновать между столами с деревянными подносами, полными еды.

– Я угощаю, – неожиданно объявил Бертран, достав один из своих трофейных кошельков. Хотя все остальные трофеи барон Монфор и отобрал у рыцаря из Луарка, срезанные сарацинские кошельки и даже две трофейные лошаденки остались при нем. Вот только Гриша не ожидал, что Бертран так расщедрится, чтобы заказать угощение на всю их компанию.

– Спасибо, ты очень щедр сегодня, – сказал Григорий, когда им на стол подавальщицы принесли три подноса полные еды.

Здесь подавали не шашлыки и бульон неизвестно из кого, как это было в заведении на перевале у людоеда, а честную зажаренную курятину со свежей зеленью. Отдельно девушки принесли вино в глиняных кувшинах, чарки из той же глины, куда вино следовало наливать, и плоские кругляши местного хлеба, сложенные стопкой на глиняной тарелке. Себе Бертран заказал полный поднос крылышек и ножек. Монаха, как видно, рыцарь решил отблагодарить за чудесное исцеление от раны, потому и для него предназначался поднос не меньше. Правда, монах разделил трапезу с Адельгейдой, которая сидела рядом с ним. А Григорию достался поднос пополам с Мансуром. Впрочем, еды на большом подносе вполне хватало на двоих, тем более, что теперь Гриша все равно предполагал делиться с новоиспеченным оруженосцем.

Все это время Родимцев внимательно наблюдал за монахом. Интересы церкви старик, конечно, соблюдал. Вон сразу как начал возмущаться, что оруженосцем хочет стать нехристь. Но, например, молился довольно мало. Лишь тихонько, почти шепотом, благословлял трапезу. Монашеского пострига, тонзуры, на голове монаха тоже заметно не было. Впрочем, макушка его и так облысела из-за естественных причин старения организма. Так что есть у францисканца эта самая тонзура, или нет ее, понять не представлялось возможным. В любом случае, брат Иннокентий на религиозного фанатика мало походил.

Вдруг где-то у входа послышались грубые голоса. Девушки, прислуживающие в зале, сразу насторожились. А в глазах их и в выражении лиц угадывалась тревога.

– Месье Гильом, пожаловали госпитальеры, – сказала одна из официанток хозяину заведения, пожилому франку.

Хозяин торопливо выскочил из-за прилавка и собственной персоной вышел навстречу новым гостям.

– Уйди, Сара. Беги прячься на кухне. Не попадайся им на глаза. Они не должны узнать, что я приютил евреек, – услышал Григорий фразу, произнесенную шепотом, когда хозяин заведения поравнялся с чернявой девушкой возле их столика, с краю которого возле прохода и сидел Родимцев.

Монах, сидящий напротив, поперхнулся и закашлялся. Наверное, тоже услышал.

– У меня и самой нет никакого желания встречаться с госпитальерами, – бросила Сара, заторопившись в сторону кухонной двери, открытой по другую сторону прилавка.

Это казалось странным, но в трапезном зале сразу повисла напряженная тревожная тишина. Словно все посетители, сговорившись, мгновенно прекратили жевать и общаться. Григорий обернулся и увидел, что у входа стояли шесть человек в черных плащах с белыми «мальтийскими» крестами, концы которых расходились жирными треугольными стрелками.

Родимцев сразу вспомнил, что госпитальеры и храмовники не могли терпеть друг друга. И причиной тому были не столько даже политические интересы, сколько обыкновенная жадность. Что приобретал один орден, всегда мгновенно вызывало зависть у другого. Хотя рыцари каждого из этих самых могущественных военно-монашеских братств, вроде бы, отказались от мирского имущества, но зато у руководства орденов амбиции имелись непомерные. И обуздать их великие магистры не могли даже перед лицом смертельной опасности, созданной Бейбарсом и нависшей над королевством христиан Леванта.

Один из братьев, выше других и шире в плечах, одетый в новенький плащ и дорогой шлем с поднятым забралом, выглядел командиром этих госпитальеров. Ожидая, когда подойдет хозяин заведения, он пытался чистить свои широкие грязные ногти какой-то щепкой. Пожилой седой трактирщик шел к нему неуверенно. По-видимому, слава о госпитальерах ходила не слишком хорошая. Во всяком случае, на Грегора Рокбюрна, как на тамплиера, в заведении не обратили особого внимания, а госпитальеров тут явно побаивались.

– Да, благословит вас Господь, дорогие гости, – подобострастно произнес хозяин, кланяясь на ходу. Потом угодливо спросил:

– Что прикажете подавать, братья-рыцари?

– У нас нет возможности обедать, как там тебя, – перебил трактирщика госпитальер. И добавил:

– Мы объезжаем все окрестные заведения вокруг Акры. Ищем лазутчиков Бейбарса, нехристей и мародеров. Говорят, что тут их прикармливают.

Выражение лица хозяина трактира сразу изменилось. Он побледнел и сказал:

– На моем постоялом дворе никогда не бывало никого из них! Каждый, кто останавливается здесь – это честный подданный Иерусалимского королевства, либо христианский паломник!

– Ты врешь, трактирщик. Война совсем недавно прокатилась вдоль дорог. Войска Бейбарса разорили даже эти ближние окрестности Акры. И тебе еще очень повезло, что твой постоялый двор уцелел. Что же до посетителей, то, понятное дело, с виду они все кажутся честными подданными и паломниками. Да только под их личинами и прячутся враги, дурья башка! – воскликнул госпитальер.

В зале заскрипели лавки. Посетители поворачивались на звук странного разговора. И многие смотрели на госпитальеров с ненавистью. Братья-рыцари в черных плащах непроизвольно нащупывали рукояти мечей. Но, их командир сделал вид, что не замечает реакции публики и продолжал гнуть свое:

– Учитывая то, что я сказал, советую всем собравшимся проявить уважение к нашим поискам и выдать тех, кого я назвал. В военное время тем из вас, кто укрывает врагов, предназначена суровая кара. А я вижу в твоем заведении, трактирщик, откровенных нехристей.