Текст книги "Истинная сущность любви: Английская поэзия эпохи королевы Виктории"

Автор книги: Артур Конан Дойл

 
Деревья мечутся во тьме.
Непроницаемой мантильей
Дождя и ветра на холме
Покрыты мельниц крылья.
 
 
Гроза в безумии своём
Ломает хрупкую пшеницу, —
Ей больше золотым венцом
Заре не поклонится.
 
 
Бездушен чёрный небосвод,
Он снова губит урожаи
Рабов земли, чей жизни ход
Трудится, умирая.
 
 
Вот так душа моя грустна,
Мои поля стоят пустые,
Надежд моих крушит она
Колосья золотые.
 

 
Когда расстался с любимой,
Три дня – только чёрный цвет;
Терзался я мыслью мнимой,
Может, в живых её нет,
 
 
От горя начал мрачнеть я,
И в тех страданьях моих
Казалось мне, что на свете
Нет одиноких таких.
 
 
Я плакал; то не позорно
Мучиться сердцем: потом
Мчался я к милой упорно,
Под вечер пришёл к ней в дом.
 
 
При виде её все грозы
Прошли; о, моя любовь!
В глазах её были слёзы,
Когда вопросил я вновь:
 
 
«Вернёшься?» – её рыданья.
– Я думал в теченье дня:
Не вынесу я страданья,
Коль ты покинешь меня».
 

 
Любовь мудра, когда
В любви есть лад,
И благости звезда —
Твой резвый взгляд.
 
 
Но самый худший грех —
Твой хмурый лик,
Стихает солнца смех,
И ангел сник.
 

Эрнест Майерс[246]246
  Эрнест Джеймс Майерс (Ernest James Myers), переводчик и поэт, получил классическое образование в Челтеме и в Оксфорде. В 1868 г. он стал членом совета Уодэм-коллежда, где преподавал в течение трех лет, затем переехал в Лондон и в течение двадцати лет работал там как переводчик и редактор. Наиболее известно сотрудничество Майерса с Эндрю Лэнгом и Уолтером Лифом при переводе «Илиады» Гомера. Майерс также издал пять поэтических сборников, используя в них темы древнегреческих и латинских авторов.
  В Лондоне Майерс женился на Норе Маргарет Лодж, от которой у него было пять детей. Он также служил секретарем Лондонского Общества расширения университетского образования и работал добровольцем в Обществе милосердия и в Общество защиты женщин и детей. На протяжении всей своей жизни Майерс постоянно занимался физическими упражнениями, включая плавание, верховую езду, теннис, прогулки и гольф. Он умер 25 ноября в Этингхеме, Сассекс, в возрасте 77-ми лет.


[Закрыть]
(1844–1921)

Из сборника «Избранные стихотворения» (1904)

 
В тебе и кровь моя, и кость,
Часть сердца моего,
Ведь ты мой сын, мой странный гость;
Ты всё, ты божество.
 
 
Я на твои смотрю черты,
Что с каждым днём милей,
Смесь материнской красоты
В них с дерзостью моей.
 
 
Серьёзный, но спокойный взор,
Задумчив, негасим,
Так пролетает звёздный хор
На крыльях херувим.
 
 
Два мира сложно увидать,
(Скрывает зрелость их),
В тебе слилась их благодать
Среди теней глухих:
 
 
Забытый мир, куда печаль
С фантазией летит,
И новый мир, где как хрусталь
Звезда надежд блестит.
 
 
Но время, полное забот,
Погасит быстрый взгляд;
Лишь тайный чудный миг живёт,
Лишь вечный день отрад.
 

Майкл Филд[247]247
  Майкл Филд (Michael Field) – псевдоним двух англичанок, Кэтрин Харрис Брэдли и её племянницы Эдит Эммы Купер, совместно опубликовавших в конце XIX в. 8 поэтических сборников и 27 пьес. Кэтрин Брэдли родилась в богатой семье табачного промышленника 1846 г., получила образование в колледже де Франс и в женском колледже Ньюэм, Кембридж, была хорошо образована в литературе и искусстве и достаточно финансово независима. По этой причине Кэтрин начала заботится о своей больной старшей сестре Эмме, а затем взяла на себя ответственность за дочь Эммы – Эдит, родившейся в 1862 г. Эдит также интересовалась литературой, сочиняла стихи и переводила Вергилия в подростковом возрасте. Несмотря на разницу в возрасте (16 лет), две женщины были связаны друг с другом общими интересами.
  В конце 1870-х годов, к тому времени, когда они вместе стали посещать занятия в университетском колледже в Бристоле, отношения Купер и Брэдли превратились в глубокую романтическую связь. После публикации своей первой крупной стихотворной драмы «Каллироя: прекрасная Розамунда» (1884), Филд как автор получил признание в викторианских литературных кругах. Большая часть стихотворений Филда в таких сборниках как «Давным-давно» (1889) и «Взгляд и песня» (1892) довольно откровенно затрагивают женскую сексуальность и эротическую любовь между женщинами. В 1907 г. обе женщины приняли католичество, хотя до этого их творчество находилось под влиянием классической и ренессансной культуры и их языческих аспектов. Эдит умерла от рака в 1913 г., а через девять месяцев в 1914 г. скончалась и Кэтрин Брэдли.


[Закрыть]
(Кэтрин Харрис Брэдли и Эдит Эмма Купер)

Из сборника «Под ветвями» (1893)

 
Девица,
Её душа таится,
Как жемчуг в глубине: светла, темна.
На сердце – лёгкость, на лице – весна,
Изящна бровь, что как волна
Сквозь редкий лес видна:
Губ её дверца
Дрожит, как лист осины у окна
От бури сердца.
Мы душами слились,
Но не заполнен лист.
Сей труд словесный
Закончу, коль познаю план небесный:
Ведь путь её тернист.
 

 
Смертный, если ты влюблён,
То гони из жизни вон
Всё, что воодушевляло,
Защищало, подавляло.
Ты созрел? Что возраст твой?
На странице роковой
Жизни пурпурные знаки
Ярко светятся во мраке.
Что есть скорбь? Покоя дар,
Для Любви – индийский жар.
Болен! Так молись покорно
О сиделке животворной.
Смерть придёт, последним взглядом
Ты Любовь увидишь рядом.
Смерть уныла? Но смела —
Нам могилу поднесла!
Небеса – то лишь шкатулка:
Клад Любви звенит в ней гулко,
Прежде чем души горенье
Канет в бездну разложенья.
Коль ты любишь, то вослед
От людей не бойся бед.
 

Элис Мейнелл[248]248
  Элис Мейнелл (Alice Meynell), английская эссеистка и поэтесса, родилась в семье образованных родителей, Томаса и Кристианы Томпсон (её отец был другом Чарльза Диккенса). Элис и её сестра, художница, провели свое богемное детство частично во Франции и Швейцарии, частично в Италии. В 1875 г. Мейнелл опубликовала свою первую книгу стихов – «Прелюдии» – ещё под своей девичьей фамилией – Томпсон. Сборник был иллюстрирован её сестрой Элизабет.
  В 1870-х годах Эллис приняла католичество, что привело её к издателю и редактору католической газеты Уилфриду Мейнелу (1852–1948). В 1877 г. она вышла замуж за Мейнелла, и они поселились в Кенсингтоне, став собственниками и редакторами различных журналов. Эллис продолжала писать стихи, издала новые сборники: «Стихотворения» (1893), «Последние стихи» (1902). «Посмертные стихотворения» вышли в свет в 1923 г. Она родила и воспитала семерых детей, боролась за избирательные права женщин, а также выступала против угнетения в британских колониях. Во многих её стихотворениях отражены феминистские проблемы того времени. После серии болезней, включая мигрень и депрессию, Мейнелл умерла 27 ноября 1922 г. Ее похоронили на католическом кладбище в Лондоне.


[Закрыть]
(1847–1922)

Из сборника «Прелюдии» (1875)

 
Твоя краса не сохранится
В любовной вечности моей.
Твои улыбки всех светлей,
Но исчезает их зарница,
Даря мне несколько лучей.
 
 
И слов твоих уходит сладость,
Как будто смерть пришла за ней,
И смех твой стихнет в шуме дней,
Твоих мелодий гаснет радость,
Но те, что мне – звучат сильней.
 
 
Ты в сердце спрячь моём в покое
Всё, что не хочешь дать, скорей.
И будь к себе, ко мне добрей.
Мой кубок полн водой речною,
Но не достигнет он морей.
 

Из сборника «Стихотворения» (1893)

 
Не думать о тебе! с большим трудом
Любви я избегаю наслажденья —
Любви к тебе – среди небес свеченья,
В припеве песни самом дорогом.
Средь сладких мыслей светится тайком
Мысль о тебе, души моей виденье;
Её гоню из сердца целый день я;
 
 
Не стать ей ныне явью, ни потом.
Когда же сон мои закроет вежды,
Когда позволит ночь передохнуть,
Все нужные мне узы будут сняты,
И воля скинет все свои одежды,
Я с первой грёзой сна увижу путь
И побегу к душе твоей крылатой.
 

Мэри Элизабет Кольридж[249]249
  Мэри Элизабет Кольридж (Mary Elizabeth Coleridge), английская романистка и поэтесса, родилась в семье Артура Дюка Кольриджа, который вместе с певицей Дженни Линд отвечал за формирование лондонского баховского хора в 1875 г. Мэри выросла в литературной и художественной среде, будучи внучатой племянницей поэта-романтика Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Среди других друзей семьи были Роберт Браунинг, Альфред Теннисон, Энтони Троллоп и Джон Рёскин. Мэри Кольридж была хорошо известна в свое время как писательница и эссеистка, и едва ли вообще как поэтесса; теперь она более известна своей поэзией.
  Мэри рано начала читать, а в тринадцать лет написала свое первое стихотворение. Она каждый год ездила на Континент, и в девятнадцать лет уже знала немецкий, французский, итальянский языки и иврит; позже она изучила древнегреческий и латынь. Мэри Кольридж в течение двенадцати лет с 1895 по 1907 г. преподавала в Лондонском женском колледже. Её первая книга стихотворений – «Причудливый последователь» – была опубликована в частном порядке тиражом в 125 экземпляров в 1896 г. под псевдонимом «Анодос». Мэри Кольридж опубликовала пять романов, издавала рассказы и критические эссе. Самым известным её романом был «Король с двумя лицами», издание которого в 1897 г. принесло ей 900 фунтов стерлингов. Она никогда не была замужем и прожила с родителями всю свою жизнь. Мэри Кольридж умерла в 1907 г., оставив незавершенную рукопись своего следующего романа и сотни неопубликованных стихотворений.


[Закрыть]
(1861–1907)

Из сборника «Поклонники фантазии» (1896)

 
Я очень долго ходила в снегу,
Но я слаба и мала,
Мокрая шубка, сжатые зубки,
Дорога была тяжела.
Бродила я по цветущей земле,
А здесь лишь несколько дней.
Меня на порог поставьте, и в дом пустите скорей.
 
 
Леденящий ветер – жестокий враг,
Я долго стоять не могу,
Жёсткие руки, в голосе – муки,
И смерть на каждом шагу.
Я всё же крошка-девица,
Ножкам моим всё больней.
Меня на порог поставьте, и в дом пустите скорей.
 
 
Её голос на женский голос похож,
В нём страсти сердечной звук.
Она явилась, и пламя забилось,
И сникнув, погасло вдруг.
С тех пор не горел больше мой очаг,
Ведь я торопился к ней,
Её на порог поставить, и в дом пустить поскорей.
 

1893

Из сборника «Награда фантазии» (1897)

 
Короной красной облака
Венчают пики гор.
На бурном небе свысока
Ярится солнца взор.
 
 
Зачем ты смотришь на меня,
Вздыхая все года?
Во все века такого дня
Не будет никогда.
 

Из сборника «Стихотворения» (1908)

 
Одна ты не спишь, не проснёшься одною,
Мечты и молитвы теперь вдвойне;
И сестры сказали порой ночною:
Тебя не увидим мы, дева, в окне.
 
 
Мы глаз не увидим твоих сиянье,
Смеющихся, буйных, в веселья час,
Танец твой под омелой[250]250
  Омелой в Англии традиционно украшали дома на Рождество.


[Закрыть], лобзанья,
Шалость твою средь нас.
 
 
Скоро должна к нам явиться матрона,
С голосом низким, мудра и мила,
Буду ли к ней я теперь благосклонна?
Ведь дева в ней уже умерла!
 

 
Никто так не любил меня, как горе.
Оно с рожденья бегало за мной.
Крало игрушки с ревностью во взоре,
Осталась я одной.
 
 
Поющих птиц в моём саду сначала
Отпугивал его протяжный стон;
Оно моих любимых убивало,
Мне скорбь – его закон.
 
 
О горе, я кляла тебя юницей,
А ныне мне твоя приятна власть;
В твоих руках костистых, как в темнице,
Тебя люблю – не страсть.
 

 
Кто плачет у могилы,
Кто в комнате без силы,
Цветёт лишь ирис милый —
Я помню.
 
 
Лишь цикламена кроны
Раскроют все бутоны,
Мне плакать нет резона —
Я помню.
 

Оскар Уайльд[252]252
  Оскар Фингал О'Флаэрти Уиллз Уайльд (Oscar Fingall O'Flahertie Wills Wilde), гениально остроумный ирландец и писатель-эстет, родился б октября 1854 г. в семье дублинского врача-офтальмолога с мировым именем. Он играючи учился в колледже Святой Троицы в Дублине, а затем в Оксфорде, отличаясь страстью к знаниям, остроумием, эксцентричностью одежды, вкуса и поведения. На Уайльда повлияло эстетическое направление «искусство ради искусства» английских критиков и искусствоведов Уолтера Патера и Джона Рёскина. В 1881 г. он издал сборник стихотворений, эстетских и импрессионистических, а затем «Стихотворения, не вошедшие в сборники, 1887–1893». В 1884 г. Уайльд женился на Констанции Ллойд, от которой имел двух сыновей: Сирила и Вивьена.
  Свою писательскую деятельность он начал как критик и эссеист, позже появились его прекрасные сказки («Счастливый принц» и др.), а в 1890 г. Уайльд написал свой знаменитый роман «Портрет Дориана Грея». Но его творческий гений выражается более всего в его пьесах: «Веер Леди Уиндермир» (1892), «Женщина, не стоящая внимания» (1893), «Идеальный муж» (1895) и в его шедевре «Как важно быть серьёзным» (1895). В 1891 г. Уайльд стал близким другом и любовником лорда Альфреда Дугласа, но маркиз Квинсбёрри, отец Дугласа, обвинил Уайльда в гомосексуальных домогательствах к своему сыну. Писатель был признан виновным и приговорен к двум годам исправительных работ. Освобожденный в 1897 г., он жил во Франции до своей смерти, которую приблизили его плохое здоровье и полное банкротство. «Хотите узнать великую драму моей жизни? – говорит Уайльд. – В мою жизнь я вложил весь свой гений; в мои произведения – только талант». Умер Уайльд в Париже 30 ноября 1900 г.


[Закрыть]
(1854–1900)

Из сборника «Стихотворения» (1881)

 
Ступай легко, под снегом
Ей вечно спать,
Шепчи, ведь ей побегам
Цветов внимать.
 
 
Ржа прядь златую властно
Взяла в свой плен,
Та, кто юна, прекрасна,
Отныне тлен.
 
 
Всех лилий белоснежней,
Лишь поняла,
Что женщина: так нежно
Она цвела.
 
 
И вот плитой покрыта,
Глухой доской,
Во мне – душа разбита,
У ней – покой.
 
 
Мир ей! она не слышит
Стихи сквозь снег,
Здесь жизнь моя не дышит —
В земле навек.
 

 
В жестоком пламени сгорая,
От странствий тягостных без сил,
Любимой имя называя,
О песнях я теперь забыл.
 
 
О, Коноплянка, для любимой
Шиповник трелями покрой,
Пой громче, Жаворонок, мимо
Проходит кроткий Ангел мой.
 
 
О, слишком чистая, как Дева,
Для страстных вздохов в уголке,
Она прекрасней Королевы
И света лунного в реке.
 
 
Мирт в волосах её сплетённых —
(Зелёный лист – златая прядь!)
Не краше среди трав зелёных
Снопов желтеющая рядь.
 
 
Для поцелуев – не для боли
Губ её маленький проём[257]257
  Реминисценция к стихотворению Уильяма Морриса «Хвала моей Даме», в котором есть строка: «Её полные губы созданы для поцелуя».


[Закрыть], —
Трепещет, как ручей на воле,
Иль роза ночью под дождём.
 
 
А шея – словно донник белый
За негой солнца восстаёт,
У коноплянки зоб умелый
Не бьётся так от сладких нот.
 
 
Разрез граната в белых зёрнах —
Уст её тёмно-красный клад,
Румянец щёк – в садах просторных
Краснеет персик, солнцу рад.
 
 
О гибкость рук! О белоснежный[258]258
  Последняя строфа несколько напоминает строки из баллады Суинбёрна «Долорес»: «Крупные белые чресла, и жестокие красные уста, подобные ядовитому цветку».


[Закрыть]
Стан для услады и тревог.
О Дом любви! О неутешный
Дождём израненный цветок!
 

 
Мой друг, когда священник, полный страсти,
Из раки тайной первый раз берёт
Плоть Господа, и, совершив причастье,
С дрянным вином хлеб отправляет в рот,
 
 
Он не познал, как я, благоговенья,
Когда, вонзая в плоть свой грешный взгляд,
Тебя всю ночь томил я на коленях,
Свершая поклонения обряд.
 
 
Коль не был бы смазлив, любил бы боле
В то лето бурной неги и дождей,
Не стал бы я наследником юдоли,
В дверях Страданья сгорбленный лакей.
 
 
Но совесть – сенешаль твой белолицый,
Бежит вослед, готовясь дать мне бой;
Я рад, что так любил – и вновь родится
От всех светил цветок мне голубой!
 

 
Как солнце слишком яркостное гонит
Луну упрямо-бледную назад
В пещеру тьмы, где та мечту хоронит —
Сиять под серенаду соловья,
Так жжёт мне губы Красота твоя,
И песни благозвучные – не в лад.
 
 
Как ветер через луг примчавшись с пляской
На буйных крыльях, лишь исчезла тьма,
Тростник ломает слишком грубой лаской,
Где песням предавался он своим,
Так слишком бурной страстью я раним:
Любви избыток – и Любовь нема.
 
 
Тебе мой взгляд сказал всё, несомненно,
Зачем я смолк, и гриф на лютне пуст,
Не лучше ль разойтись нам откровенно:
Тебе – к тому, кто так сладкоголос,
А мне – лелеять память этих грёз:
Не спетых песен, не лобзавших уст.
 

 
Плоды на ветвях золотые,
Аркадских птиц не молкнет хор,
Здесь блеют овцы молодые,
Набеги коз в поля пустые,
Он лишь вчера сказал впервые
Люблю! Я жду его с тех пор.
Луна, хозяйка тёмных далей!
Храни любимого, как страж.
Его ты знаешь – он мой паж,
Обутый пурпуром сандалий,
Его ты знаешь – он мой бог,
С пастушьим посохом, лукавый,
Он нежен, словно голубок,
Темноволосый и кудрявый.
 
 
У горлицы устали крылья,
Где друг в малиновых чулках?
К овчарне волки подступили,
И сенешаль прекрасных лилий
Спит в лепестках – легла мантильей
Тьма на сиреневых холмах.
Луна святая! Так мы ждали!
Стань Путеводного звездой![263]263
  Здесь имеется в виду Полярная звезда, в древности исполняющая роль звезды путеводной, по которой и путники и корабли находили дорогу.


[Закрыть]
Где мой красавец молодой?
Коль видишь пурпур тех сандалий,
Всё тот же посох, тёмный локон,
В козлиной шкуре силуэт,
Скажи ему, я жду, где окон
Вдали мерцает тусклый свет.
 
 
Росой прохладной луг покрылся,
Аркадских птиц не слышен хор,
С пригорка юный фавн спустился,
Златыми дверцами прикрылся
Нарцисс усталый, не явился
Ко мне мой милый до сих пор.
Луна обмана и печали!
Где тот, в кого я так влюблён?
Где губ пунцовых жаркий стон?
Где посох, пурпур тех сандалий?
Зачем так серебрится клён?
Зачем покров туманный убыл?
Ах! Стал твоим Эндимион,
И ждущие лобзаний губы!
 

 
Слоновая кость этих клавиш и рук —
Фантазий порывистых всплеск роковой,
Как отблеск серебряный тополя вдруг,
Когда шелестит он лениво листвой,
Иль пены дрейфующей узел живой
На волнах оскаленных, ветра испуг.
 
 
И в золоте стен – золотистая прядь,
Как в чашечке бархатцев жёлтой каймой
Сплелась паутинок тончайшая рядь,
Иль тянется к солнцу подсолнух немой,
Лишь ночь распрощалась с ревнивою тьмой,
И лилий копьё в ореоле опять.
 
 
И губ её алость на алых губах
Моих, как рубиновый свет от лампад,
Дрожащий в гробнице на красных шелках,
Иль как истекающий кровью гранат,
Иль влажные лотоса сердце и взгляд
В вине розоватом – кровавых слезах.
 

 
Ноктюрн лазурно-золотой
Сменила в сером кантилена:
На Темзе баржа с охрой сена
Отплыла. Зябкий и густой
 
 
Из-под мостов туман ползёт,
Дома окутав жёлтой тенью,
Висит над Сити без движенья
«Святого Павла»[266]266
  Собор Святого Павла – англиканский собор, посвященный апостолу Павлу. Находится на вершине холма Ладгейт Хилл, самой высокой точке Лондона. Строился по проекту архитектора Кристофера Рена с 1675 по 1708 г.


[Закрыть] вздутый свод.
 
 
Вдруг шум на улицах возник,
Проснулась жизнь; чуть волочится
Повозок сельских ряд, и птицы
В сиянье кровель слышен крик.
 
 
Под фонарями взад-вперёд
Девица бродит одиноко,
Ласкает день ей тусклый локон,
Пылают губы, в сердце – лёд.
 

 
На море серые буруны,
Унылый ветер лёг пластом,
Луна желтеющим листом
Через залив несётся бурный.
На бледной отмели прибоя
Баркас чернеет, как офорт:
Весёлый юнга влез на борт,
Сверкнув улыбкой и рукою.
 
 
А на холме кричат кроншнепы;
Там, загорелы и юны,
Среди травы жнецы видны,
Как силуэты против неба.
 

 
Весь мир спокойствием одет,
Весь мир в объятьях сновидений,
Молчанье там, где мрачны тени,
Молчанье там, где теней нет.
 
 
Лишь эхо резко принесёт
Крик одинокий и печальный,
То коростель подруге дальней
Ответ с холмов туманных шлёт.
 
 
И неожиданно луна
С небес уводит серп лучистый
К пещере мрака, в золотистый
Кисейный плащ облачена.
 

Стихотворения, не вошедшие в сборник

 
Услышав танца шум вдали,
Мы под луной туда пошли,
Остановясь у дома шлюхи.
 
 
Оркестр в нём, оглушая зал,
«Das Treue Liebe Herz»[269]269
  В оригинале стихотворения указано, что оркестр играл «The Treues Liebes Herz of Strauss» – Преданное, любящее сердце Штрауса. В большинстве литературных источниках пишут, что это вальс Иоганна Штрауса-младшего (1825–1899). Однако среди вальсов семьи Штраус такого произведения нет. Это, скорее всего, ошибка самого Уайльда. Зато есть произведение с похожим названием «Wenn du ein treues liebes Herz» малоизвестного немецкого композитора Вильгельма Хандверга.


[Закрыть] играл,
Был слышен грохот заварухи.
 
 
Как фантастический гротеск,
Сплетая странный арабеск,
За тенью тень ползла на шторы.
 
 
Как чёрных листьев вьётся круг,
Под гул рожка и скрипки звук
Кружились призраки-танцоры.
 
 
И словно жуткий автомат,
Скелет вставал к скелету в ряд —
Для пляски медленной кадрили.
 
 
Затем они рука к руке,
Смеясь пронзительно в кружке,
Па сарабанды закрутили.
 
 
Фантом-любовник неземной
Прижался к кукле заводной,
А вот они поют устало.
 
 
Марионетка – страшный вид —
Курить на лестницу бежит,
Как будто здесь живою стала.
 
 
Сказал я милой: «Что за дом!
Танцует мёртвые кругом,
И прах кружит в объятьях праха».
 
 
Но слыша скрипки визг, она
Со мной простилась и одна
Вошла в дом похоти без страха.
 
 
Стал вдруг фальшив мелодий пыл,
И вальс танцоров утомил,
И тени кончили кружиться.
 
 
По тихой улочке рассвет
В огнях сребристых сандалет
Крадётся робкою девицей.
 

 
Да, грех был мой, и я не понял это.
Теперь же лира в склеп заключена,
И лишь неугомонная волна
Подтачивает берег без рассвета.
Глубокую могилу роет лето
Себе в долине, вянущей от сна;
И долго ива ждать обречена
Из рук зимы серебряного цвета.
Но кто спешит по берегу опять?
(О, не смотри, любимый, восхищённо!)
Кто это в южной яркости одежд?
Твой новый Бог, целующий смущённо
Бутоны свежих уст в плену надежд,
А мне в удел – молиться и рыдать.
 

Альфред Дуглас[271]271
  Лорд Альфред Дуглас (Alfred Douglas), аристократ, поэт, капризный красавец, известный в жизни Уайльда как Бози, родился 22 октября 1870 г. и был третьим сыном Джона Шолто Дугласа, 9-го маркиза Куинсбёрри. После детства Альфред поступил сначала в школу Уинчестера, а после в колледж Св. Магдалены, Оксфорд. Летом 1891 г. он познакомился с Оскаром Уайльдом, а немного позже они стали любовниками. Большинство ранних стихотворений Дугласа были написаны между 1893 и 1896 гг. и появилась в литературных журналах «Спирит Лэмп», который он редактировал, и «Хамелеон». Некоторые из этих стихотворений появились во французском издании поэзии Дугласа в 1896 г. и были переизданы только в сборниках «Сонеты» и «Лирика» (1935).
  В 1895 г. отец Дугласа обвинил Оскара Уайльда в гомосексуализме, а Уайльд (по наущению Бози) предъявил ему, в свою очередь, иск за клевету. Однако, как известно, суд признал виновным Уайльда. После смерти Оскара Уайльда о лорде Альфреде Дугласе все говорили с презрением, как о любовнике и музе великого писателя-эстета, журналы не печатали его поэзию. Дуглас отказался от гомосексуализма, женился в 1902 г. на Оливии Кастанс, и у них родился сын Рэймонд. В 1911 г. Альфред обратился в католицизм, а через два года расстался с женой. Последние годы своей жизни Альфред прожил спокойно на средства, предоставленные ему его матерью и женой. Но, несмотря на некрасивые поступки Дугласа по отношению к памяти Уайльда, Бернард Шоу всё же был его другом и считал Альфреда непревзойденным человеком современности и гениальным поэтом. Дуглас умер 20 марта 1945 г. после сердечного приступа.


[Закрыть]
(1870–1945)

Две любви[272]272
  Стихотворение впервые опубликовано в журнале «Хамелеон» (декабрь 1894 г.). Cтихотворение вызвало неоднозначную реакцию в обществе, так как Дуглас открыто заявил о существовании двух видов любви. Когда 26 апреля 1895 г. на суде обвинитель Чарльз Гилл попросил Уайльда разъяснить, что бы означала фраза «Любовь, что о себе молчит» в сонете Альфреда Дугласа, Уайльд сказал следующее: «Любовь, которая не осмеливается произнести своё имя» в этом столетии, является огромной привязанностью старшего мужчины к младшему: такая любовь была между Давидом и Ионафаном, Платон положил в основание своей философии, и такую любовь Вы находите в сонетах Микеланджело и Шекспира. Это именно та глубокая духовная привязанность, столь же чистая, как и прекрасная».


[Закрыть]

 
Мечтал – что на холме я в чистом поле,
У ног земля стелилась, как сады
Пустынные, покрытые на воле
Бутонами. Задумчиво пруды
Чернели в тишине; средь белых лилий
Пылал шафран, фиалки в небеса
Пурпурные головки возносили,
И незабудок синие глаза
В сетях зелёных с робостью моргали.
Здесь были неизвестные цветы,
Что лунный свет иль тень в себя вобрав
Природной нескончаемой печали,
Испили преходящие черты
Закатного мгновенья; листья трав
Здесь каждою весною утончённо
Лелеял негой звёздный хоровод.
Купаясь в росной свежести ночной,
Тычинки лилий видели влюблённо
Лишь славу Божью в солнце, и восход
Не портил свет Небесный. За стеной,
Чей камень мох съедает бархатистый,
Глядел я в изумлении на край,
И сладостный, и странный, и прекрасный.
Глянь! Юноша сквозь сад прошёл душистый,
Прикрыв глаза от солнца невзначай,
И локоны в цветах его так страстно
Смял ветерок, в руке его кармин —
Гроздь лопнувшего разом винограда.
Его глаза – кристалл, был голый он,
Белей, чем снег нехоженых вершин,
Губ алость – вин пролитая услада
На мраморе, чело – как халцедон.
Взяв за руку, меня он без презренья
Поцеловал с печальной лаской в рот
И отдал гроздь, сказав: «О, милый друг,
Тебе я покажу мирские тени
И жизни лица. С Юга, глянь, идёт
К нам карнавал, как бесконечный круг».
Но вот, опять, в саду моих мечтаний
На поле золотистом я узрел
Двоих. Один был в полном ликованье.
Прекрасный и цветущий, сладко пел
О девах он, и о любви счастливой,
Что в юношах и девушках жива;
Был взгляд его в огне, внизу игриво
Цепляла ноги острая трава.
И злато струн, что волосы у девы, —
Слоновой кости лютню он принёс.
Как флейты звук чисты его напевы,
Цвели на шее три гирлянды роз.
Его напарник шёл в сторонке дальней, —
Глаза раскрыты были широко,
Они казались ярче и печальней,
И он смотрел, вздыхая глубоко.
И были щёки бледны и унылы,
Как лилии; как мак – уста красны,
Ладони он сжимал с какой-то силой
И разжимал; власы оплетены
Цветами, словно мёртвым лунным светом.
Он в тунике пурпурной, где змея
Блестела золотистым силуэтом.
Её дыханья огнь увидев, я
Упал в рыданьях: «Юноша прелестный,
Зачем ты бродишь, грустен вновь и вновь
Средь царства неги? О, скажи мне честно,
Как твоё имя?» Он сказал: «Любовь!»
Но первый обернулся, негодуя:
«Тебе он лжёт, его зовут все – Стыд,
Лишь я – Любовь, я был в саду, ликуя,
Один, теперь и он со мной стоит;
Сердца парней и дев я неизменно
Огнём взаимным полнил без обид».
Другой вздохнул: «Желания священны,
Я – та Любовь, что о себе молчит».
 

 
Минувшей ночью в мой альков пришла
Хозяйка наших странных сновидений,
В моих глазах пылало возбужденье
От пламени её. И без числа
Явились тени, и одна звала:
«Я Стыд Любви[274]274
  Здесь Дуглас снова заявляет о своих необычных любовных привязанностях.


[Закрыть], верну я пробужденье
Губам холодным, пусть лишь в подтвержденье
Красе моей и мне идёт хвала».
 
 
В лучистых тогах (что за дивный вид),
Под звуки флейт, с улыбкой на устах,
Всю ночь мелькали страсти предо мною.
Лишь паруса на призрачных судах
Убрали, говорить я стал с одною:
«Из всех страстей прекраснейшая – Стыд».
 

 
Нет, не смогли певцы за все столетья
Открыть тюрьму английскую. Хоть ад
Разверзся пред Орфеем, ныне лад
И песнь бессильны, словно слёзы эти,
Что льёт любовь. И вы, на этом свете
В самолюбивой трусости стократ
Ничтожные, за хмурый, колкий взгляд
На глас пощады вы, не он, в ответе.
 
 
Кто б с вами то прошенье подписал?
Глупцы! В защиту б выступили тени:
Божественный Сократ, и кто велик —
Шекспир, Платон и Флорентиец[276]276
  Флорентиец – Микеланджело Буонаротти. Все упомянутые в сонете великие люди были гомосексуальны, как и сам Уайльд.


[Закрыть] – гений
Скульптурных форм. И с ними рядом встал
Из вас бы каждый, но лишь в этот миг.
 

Из сборника «Град души» (1899)

 
Как белый голубь в клетке золотой,
Лишённый воли по веленью сердца,
И, скованный любовью и мечтой,
Не улетает, хоть открыта дверца,
И нет замков; так и моя душа
С твоею цепью связана любовной.
Но голубь, от притворства мельтеша,
Цепь разорвал изменой вероломной
И с пёстрой птицей скрылся от тебя.
Но лишь прошла луна, он снова дома,
О голосе неслышимом скорбя,
О поцелуях, дарящих истому.
Казалось, меч ту цепь разрубит, но
Её скрепило новое звено.
 

Void venir le temps[279]279
  Void venir le temps – Вот пришло время (фр.).


[Закрыть]

 
Вот час, когда качаясь на ветру,
Цветок теряет сладость, что кадило,
И полнит звуком, запахом жару.
О, томный вальс! О, ног безумных сила!
 
 
Цветок теряет сладость, что кадило,
Звук скрипки, словно душ печальный стон.
О, томный вальс! О, ног безумных сила!
Храм Красоты и Смерти – небосклон.
 
 
Звук скрипки, словно душ печальный стон,
В них Смерти ночь рождает отвращенье.
Храм Красоты и Смерти – небосклон.
В крови купаясь, Солнце в изнуренье.
 
 
В ком Смерти ночь рождает отвращенье —
Душа – свой прошлый свет берёт назад.
В крови купаясь, Солнце в изнуренье.
Во мне твой образ – свет святых лампад.
 

 
Любовь и страсть несли мне пресыщенье,
Зыбучие пески усталых дней;
Пусть пылкость рук остынет средь камней
И сумрака готических строений:
Но всё ж Амур быстрей в своём паренье,
Чем я на жалких крыльях; он сильней
Связал мне сердце лентою своей,
Опять сыграв на струнах наслажденья.
 
 
Но ты, мой бог, алмаз мой, первоцвет,
Мне помоги, иль я умру без звука,
Нести Любви столь сладкий, милый груз,
Чтоб разделить с тобой; какая мука
Взаимности не знать; ведь наш союз —
В венце Любви двух близких перлов свет.
 

 
Ты был мне другом, любящим, любимым,
А ныне, хоть тебя я позабыл,
Зачем приехал, и лишаешь сил
Меня воспоминаньем нестерпимым?
Итог тех дней казался нерушимым,
Я воспылал душой среди горнил,
А факел страсти в мрак свой опустил.
Ты рвать пришёл, что я сплетал гонимым?
 
 
Среди цветов, дарящих забытьё,
В венке нарциссов жёлтых прошлых снов
Душа моя израненной блуждала.
Увы! теперь дорога для неё
В час мрачных дум и скорби запоздалой —
Сменить цветущий дол на грусть холмов.
 

Из сборника «Сонеты» (1909)

 
Он прошлой ночью снился мне, и свет
Его лица не затеняло горе,
Как прежде, в нарастающем мажоре
Его я слышал голос – самоцвет.
Банальный вид скрывал величья след,
Из пустоты явив нам чудо вскоре,
Пока весь мир был в чарах на просторе,
И жалкий люд был в красоту одет.
 
 
Снаружи крепко запертых ворот
Скорбел я: о несозданных страницах,
Забытых текстах, тайне полуфраз,
О диве ясно б сказанных красот,
Безмолвных мыслях, – как о мёртвых птицах.
Проснувшись, я узнал – поэт угас.
 

I

 
Когда в мечтах я вижу сложный ход
Прошедших лет, что дали мне основу,
То скорбный суд воспоминаний снова
С дорог в тумане времени зовёт
Фантомы дней забытых в свой черёд,
Что жалостливо обсудить готовы,
Как без тебя душе моей сурово —
Пуст без хвалы тебе был каждый год.
 
 
Ведь ты, конечно, там, где жизнь сладка,
Там, где в цветах мы раньше утопали:
В тревоге, горе, страхе был наш путь.
В крови все ноги, в синяках рука:
Сражался со зверями я в печали
И на твоей груди сумел заснуть.
 

II

 
О, как я расточал беспечно счастье
И не был перед злобою смирен,
Блаженствуя, попал я в этот плен,
Плен дураков и светского пристрастья.
Я впал в соблазн и заслужил напасти,
Но никогда не преклонял колен
Пред Ханжеством и посреди измен
Не одевал, как платье, гнев всевластья.
 
 
Когда умру, родная, напиши:
«Его любовь качалась, как лампада,
Что освещала жизни зал не зря,
Где каждый уголок и щель в тиши
Лучи златые полнили с усладой,
И он купался в волнах янтаря».
 

III

 
Давным-давно в Италии жила ты,
Была принцессой маленькой в стране,
Где всё так чудно, сладостно втройне.
В глазах: надежда, памяти раскаты,
Пророчество – что сбудется когда-то;
Судьбе ты «нет» сказала в тишине,
Скончавшись незапятнанной вполне:
Сердца разбиты, а стихи измяты.
 
 
Любовь, сплетая годы на станке
Веков, тебя нашла рождённой снова
И, вырастив, вернула прежний вид;
Лишь жизни день тьма скрыла вдалеке,
Я выглядел так жалко и сурово,
Что руки мне дала ты без обид.
 

IV

 
И мысли мои пчёлами незлыми
Льют в соты для тебя хвалений мёд,
Где пахнет роза, где жасмин цветёт,
Где ноготки с головками златыми:
Они чуть стонут – синий воздух с ними;
Души июльский синий небосвод
Твой свет сквозь путь фиалковый несёт.
В биенье крыл твоё мы слышим имя.
 
 
Тебе красоты радуги под стать,
Где новый дождь и новые восходы.
Для новых слёз и новый смех пустой.
Так юность возвращается опять:
Бежит, отбросив тягостные годы,
К златому дому мальчик золотой.
 

V

 
Ведь были мы любимцами услад,
Осмеивали бедствия и горе,
Пасли восторги с нежностью во взоре,
Когда и слабый вздох мрачней стократ
Апрельских туч – небесных пятен ряд.
Я вглубь нырял, в придуманное море,
Любил, (как сон – дитя, уставший вскоре),
Смеялся, жил: а знал зачем? – навряд.
 
 
Теперь познал любовь я без предела,
Она ведь длится дольше долгих дней;
Тебя я так люблю, что недосуг
Презреть зверей. Их пушки для расстрела
Ворот всех наших буря ставит в круг:
Мир так силён, и всё ж любовь сильней.
 

VI

 
А коль умру, ты не должна страшиться,
Иль по ночам спускаться в тёмный зал.
Узрит мой кабинет луны овал,
В саду цветы свои покажут лица.
Пока в окно ты смотришь, прослезится
Ребёнок твой. На мой могильный вал,
Где цвет багряных роз расцвёл, увял,
Суровых вечных звёзд глядят зеницы.
 
 
И я в прихожей Смерти, там, где тьма,
Тебя дождусь, протягивая руки,
Слух напрягу – твой слышать робкий шаг;
И руки мои станут как тесьма,
Когда дышать ты тяжко будешь в муке;
Как саван твой – я немощен и наг.