Текст книги "Истинная сущность любви: Английская поэзия эпохи королевы Виктории"

Автор книги: Артур Конан Дойл

 
«Сэр Джайлз, а ты уже старик, —
Сказал я. «Да! – ответил он.
С улыбкой грустною поник,
В сплошных морщинах, иссушен.
 
 
– «На бацинете острия
Мне смяли – сделали салад[111]111
  Бацинет – стальной шлем XIV–XV вв. с вытянутым острым забралом и назатыльником. Салад – лёгкий шлем в виде каски, облегающий голову и с плоским забралом.


[Закрыть],
Хоть шею трут его края;
Но бацинет был кривоват».
 
 
Смотрел он долго на костёр:
– «И ты, сэр Джон, в руках зимы;
(Он был и грустен, и хитёр),
Как видишь, износились мы».
 
 
Въезжают рыцари во двор,
Глядят надменно; лишь мой лорд
И леди свой смягчили взор,
Мой старый меч служить им горд.
 
 
(Миледи! Не застынет кровь
От слова этого во мне).
– «Джон, правда ль, что напали вновь
Войска неверных, и втройне,
 
 
И что Венеция платить
Должна в морях восточных дань?»[112]112
  «…Венеция платить //Должна в морях восточных дань…» – Между Венецианской республикой и Османской империей (XIV–XV века) происходила борьба за торговые пути в Восточном Средиземноморье и Причерноморье, которая переходила в военные конфликты. Здесь, вероятно, имеется в виду война 1425–1430 гг., которая произошла между Венецией с османами. И хотя по мирному договору венецианцам было разрешено право свободного передвижения и ведения торговли на турецкой территории, рост могущества турок позволял им как обкладывать данью, так и освобождать от дани венецианских купцов.


[Закрыть]
– «Да, и Распятье повалить
Посмела там злодеев длань;
 
 
Константинополь может пасть[113]113
  Константинополь – столица Византийской империи – был взят турками в 1453 г., после чего земли византийцев вошли в состав Османской империи.


[Закрыть].
Но это – трогает слегка.
Не мелочь – лишь старенья власть;
Я думал, всё здесь – на века,
 
 
Но каждой вещи срок дан свой».
Вновь герцог средь людей своих,
Он дремлет, гордой головой
Одежд коснувшись золотых,
 
 
Но был бледнее, чем вчера;
С ним – герцогиня, быстро к ней
Пришла осенняя пора.
От счастья голова сильней
 
 
Моя кружилась, как узрел
Я леди в те былые дни;
Но блеск волос не потускнел
Её – чуть пепельны они.
 
 
В глазах не стало глубины,
В них будто серое стекло,
Для поцелуев не годны
Ни впалость щёк, и ни чело.
 
 
Иссохли губы, много лет
Супруга герцога она,
Лобзаний слёзных больше нет,
Как в те былые времена.
 
 
Исчезла цепкость милых рук,
Они так вялы, и лежат
На шёлковых подушках вкруг,
Расшитых яблоками в ряд
 
 
Зелёными, их поместил
На щит свой герцог, мой сеньор.
И лик её когда-то был
Свежее, чем апрельский бор.
 
 
Ушло всё это; не видать
Походки трепетной её,
Но царственна, прекрасна стать.
Она, как лилии копьё,
 
 
Увядшей, летней, вдруг меня
Пронзила этим вешним днём:
Когда цветы – что звёзды дня,
Чудесно пенье птиц кругом.
 
 
Она однажды, я узнал,
Его, лобзая, обняла,
Потом в ней шаг его звучал,
Как в праздник все колокола.
 
 
Быть может это всё – мечта,
Что жизни подлинной претит,
Иль рай потерянный, тщета.
Страсть слабую не тронет стыд.
 

Из поэмы «Жизнь и смерть Ясона» (1867)

 
Я знаю тайный садик грёз,
Где много лилий, красных роз,
Где б я от росного рассвета
Бродила к ночи росной – где-то.
И будет кто-то пусть со мной.
Хоть птицы нет там ни одной,
И дома нет, и частокола,
На яблоне все ветви голы,
Ни цвета, ни плодов, мой Бог,
В траве зелёной ступни ног
Её я видела когда-то!
Там с берега воды раскаты
Звучат от двух прекрасных рек,
С холмов пурпурных быстрый бег
Несёт их к плещущему морю;
Цветы без пчёл на том нагорье,
Не видел берег корабли,
Валы лишь бьются у земли,
Их рокот слышен непрерывно
Там, где я плачу заунывно.
Я плачу там и день, и ночь,
Восторги все уплыли прочь,
Лишилась слуха я и зренья,
Найти, добиться – нет уменья,
Теряю то, что всем дано.
Хотя слаба я, всё равно,
Переведя чуть-чуть дыханье,
Ищу я вход в тот край свиданья,
Где смерти челюсти стучат,
Искать того, чей нежен взгляд,
Кто ране был целован мною,
Но отнят ропщущей волною.
 

Из сборника «Стихи в своё время» (1891)

 
Не отрывай, родная, рук,
И пусть волнует ветер бук,
И листья падают вокруг,
Но осень не стыдит нас.
 
 
Скажи: мир хладен и уныл;
Что хуже – наша жизнь без сил,
В страданьях, или прах могил?
Кто после обвинит нас?
 
 
Когда наступит лето в срок,
Мы спросим: «Сеяли мы впрок?»
Услада – корень, боль – росток,
А колос – их смешенье.
 
 
Усохнет корень и сгниёт,
А стебель – правду донесёт,
Но колос в закромах заснёт
До светопредставленья.
 

Джордж Мередит[116]116
  Джордж Мередит (George Meredith), один из крупнейших английских романистов, был также известен и как поэт. Он родился 12 февраля в семье портного. В детстве жил в школе-интернате, а в 15 лет Джорджа послали на учёбу в Моравскую школу в Германии. Через два года Джордж был отдан в обучение лондонскому адвокату Ричарду Чарноку, но карьеру свою начал как журналист. Первый стихотворный сборник поэта вышел в 1851 г., не получив особого одобрения публики, как и следующие за ним поэтические книги. В 1849 г. Мередит женился на Мэри Эллен Николл, остроумной и славившейся своим интеллектом женщине, которая была старше его на 7 лет. Через 4 года у них родился сын Артур. В 1861 г. Мэри Эллен умерла, а в сборнике «Современная любовь» (1862) Мередит выразил свои переживания о трагической развязке первого брака. Через три года Мередит взял в жёны Мэри Вьюллиэми и обосновался в графстве Суррей, чья природа вдохновила его поздние стихотворения. Новая жена была не так умна, как первая, но зато хорошей домохозяйкой, родившей Мередиту двоих детей, и верной помощницей в его делах. Хотя Мередит начал и закончил свою литературную жизнь как поэт, его больше помнят по психологическим романам, таким как «Суровые испытания Ричарда Феверела» (1859), «Эгоист» (1879), «Диана Кроссвей» (1885) и др. Нов 1886 г. умерла его вторая жена, да и сам Мередит заболел. Смерть сына Артура дополнила его горе, усилив плохое самочувствие. Однако он продолжал писать, и в 1892 г. сменил Теннисона на посту президента «Авторского общества». Вскоре Мередит забросил прозу и целиком отдался поэзии. 18 мая 1909 г. Мередит скончался на 82-м году жизни.


[Закрыть]
(1828–1909)

Из сборника «Стихотворения» (1851)

 
В сердце радостном любовь,
Словно Геспер[117]117
  Геспер или Веспер – вечерняя звезда (планета Венера).


[Закрыть] светит вновь
Там, где солнца слабый свет,
Дня иль ночи первый след.
За рассветной колесницей —
Чу! Опять спешит денница[118]118
  Денница – утренняя звезда (та же планета Венера).


[Закрыть].
 
 
О, Любовь, войди в меня
Как в лозу – сиянье дня,
Как в долину – снег рекой,
Как в ветрила – бриз морской.
Словно птица в поднебесье
Я тебя восславлю песней.
 
 
Как роса в цветке блестит —
Страсть моя в тебе горит,
Я, как жаворонок, путь
На твою направил грудь,
И, как раковина в море,
Пропою тебе я вскоре.
 

Из книги «Современная любовь» (1862)

 
Он знал, она проснулась и рыдала,
Его рука дрожала рядом с ней,
Тряслась постель от всхлипов всё сильней,
И это удивленье в ней рождало,
Сжимая горло, как змеиный ком,
Ужасно ядовитый. Без движенья
Она лежит, и в медленном биенье
Уходит тьма. Но полночь всё ж тайком
Дала испить ей снадобье молчанья,
Чтоб Слёзы, Память сердца заглушить;
И, сна порвав медлительную нить,
Они, смотря сквозь мёртвых лет зиянье,
Черкали тщетно на пустой стене.
Они – скульптуры брачной их гробницы,
Где между ними тяжкий меч хранится:
Их жизнь была разрублена – вполне.
 

 
Щебечет звонко Ариэль[120]120
  Ариэль – ангел, встречающийся главным образом в еврейской и христианской мистике и апокрифах. В буквальном смысле это «лев Божий». Ариэль упоминается с другими стихиями, такими как «3-й архонт ветров», «дух воздуха», «ангел вод Земли» и «владыка огня». В мистике, особенно современной, Ариэль обычно изображается как управляющий ангел с властью над Землей, творческими силами, Севером, стихийными духами и животными. У Шекспира в пьесе «Буря», Ариэль – дух воздуха. В «Потерянном рае» Мильтона, Ариэль – ангел-бунтарь, побежденный серафимом Абдиелем в первый день небесной войны.


[Закрыть],
К нам приближаясь с вышины,
Им наша синяя пастель
И наша зелень сплетены.
То – панихида? Счастья трель? —
Знать даже боги не должны.
Спасайся, смертный, ты есть цель,
Он поразит из глубины
Кровь нашу – яркую капель,
И грудь – скорлупку – звук струны.
 

 
Ветер гнёт сосны,
А ниже
Нет дыхания бури;
Мох здесь спокойно лижет
Корневища и травы роены,
Светясь тут и там лазурью.
Как в морской глубине
Сосны тихо рыдают из тьмы.
А вон там, в вышине,
Жизнь стремится вперёд,
Словно тучи ведут хоровод;
И мы шли,
И как шишки упали средь той кутерьмы,
Даже мы,
Все в пыли.
 

Их сборника «Собрание стихотворений» (1912)

 
Да, Любовь – богиня,
Люди говорят.
И её святыня —
Вздох и влажный взгляд.
Жить ли без рыданий
Нам на склоне лет,
Без любви страданий?
Тысячу раз – нет!
 

 
Кратка радость,
Скорбь – на годы,
Страсти сладость —
Скорби роды.
 
 
Любя желанье,
Пока не стар,
Люби страданье,
Скорбь – это дар!
 

Алджернон Чарльз Суинбёрн[122]122
  Алджернон Чарльз Суинбёрн (Algernon Charles Swinburne), один из корифеев викторианской поэзии, родилсяв 1837 г. в Лондоне, но потом провёл большую часть своей жизни на острове Уайт, в графстве Нортумберленд. Один из немногих английских поэтов, как Сидни, Байрон, он был аристократического происхождения. Его отец был адмиралом, а дед со стороны матери – графом Ашбёрнхэмом. После окончания Итона и Оксфорда Алджернон жил в Лондоне на пособие своего отца. Суинбёрн был знаком с некоторыми участниками движения прерафаэлитов: среди его лучших друзей были Данте Габриэль Россетти, Уильям Моррис, а также художник Эдвард Бёрн-Джонс.
  В 1866 г. Суинбёрн издал сборник «Стихотворения и баллады», который был подвергнут критике за чувственность и антихристианские настроения, хотя следующие издания, наоборот, были чрезмерно захвалены. Суинбёрн имел склонность к мазохизму, к которому пристрастился ещё с Итона, увлекался романами маркиза де Сада. Психическое расстройство, вкупе с его хронической эпилепсией и алкоголизмом, серьезно подорвало здоровье поэта. В 1878 г. он находился при смерти, но сумел восстановить здоровье под наблюдением Теодора Уоттс-Дантона. С ним Суинбёрн прожил последние 30 лет жизни, ведя очень упорядоченное существование, можно сказать, даже респектабельное. Удивительное чувство слова, поэтичность и разнообразие метра поставили Суинбёрна в один ряд с талантливейшими англоязычными поэтами. Суинбёрн одинаково известен и как поэт, и как критик, которой он занимался в последние годы. Ведь именно он извлёк из небытия поэзию Уильяма Блейка и Роберта Геррика.


[Закрыть]
(1837–1909)

Из сборника «Стихотворения и баллады» (1866)

Lors dit en plourant; Hélas trop malheureux homme et mauldict pescheur, oncques ne verrai-je clémence et miséricorde de Dieu. Ores m’en irai-je d’icy et me cacherai dedans le mont Horsel, en requérant de faveur et d’amoureuse merci ma doulce dame Vénus, car pour son amour serai-je bien à tout jamais damné en enfer. Voicy la fn de tous mes faicts d’armes et de toutes mes belles chansons. Hélas, trop belle estoyt la face de ma dame et ses yeulx, et en mauvais jour je vis ces chouses-là. Lors s’en alla tout en gémissant et se retourna chez elle, et là vescut tristement en grand amour près de sa dame. Puis après advint que le pape vit un jour esclater sur son baston force belles feurs rouges et blanches et maints boutons de feuilles, et ainsi vit-il reverdir toute l’escorce. Ce dont il eut grande crainte et moult s’en esmut, et grande pitié lui prit de ce chevalier qui s’en estoyt départi sans espoir comme un homme misérable et damné. Doncques envoya force messaigers devers luy pour le ramener, disant qu’il aurait de Dieu grace et bonne absolution de son grand pesché d’amour. Mais oncques plus ne le virent; car toujours demeura ce pauvre chevalier auprès de Vénus la haulte et forte déesse ès fancs de la montagne amoureuse.

Livre des grandes merveilles d’amour, escript en latin et en françoys par Maistre Antoine Gaget. 1530.

 
Спит, иль проснулась? поцелуй тайком —
На шее фиолетовым пятном
Блестит, пока смолкает кровь, играя:
Ужалил нежно – шеи мил излом.
 
 
Хотя и продолжал я свой засос,
Её лицу он краску не принёс;
Спокойны веки, думал я, взирая,
Сон согревает кровь ей и в мороз.
 
 
Ведь только ею восхищался мир;
Она всех лет прошедших триумвир;
Тянулась вся в цветах её дорога:
Дней и ночей она двойной кумир.
 
 
Ведь прелести её влекли уста,
Те, что теперь целуют лишь Христа,
Покрыв себя в печали кровью Бога:
Ценимы наши души у креста.
 
 
Господь, ты так прекрасен и велик,
Но глянь – в волнистых прядях чудный лик!
Целил ты поцелуем состраданья;
Но рот её – прекраснейший цветник.
 
 
Она прекрасна; в чём её вина?[124]124
  Аллюзия к Библии: «И оставил [Елисей] волов, и побежал за Илиею, и сказал: позволь мне поцеловать отца моего и мать мою, и я пойду за тобою. Он сказал ему: пойди и приходи назад, ибо что сделал я тебе?» (3-я Царств, 19:20).


[Закрыть]
Господь, взгляни, увидишь сам сполна;
Уст матери твоей благоуханье
Такое? О, как мила она.
 
 
В пещере Хорсел[125]125
  «В пещере Хорсел…» – Хорсел, легендарная гора Венеры, – это гора Хёрзельберг между городами Айзенах и Гота в Тюрингии, где легендарный миннезингер Тангейзер в немецкой балладе видел Венеру, с которой он провел семь лет в пещере. Позже, раскаиваясь в своей любви, он вместе с паломниками пошёл просить прощения у Папы Римского, который отказался ему в его просьбе с замечанием, что скорее его жезл скорее покроется цветами, чем любовь миннезингера получить прощение. Спустя три дня жезл Папы зацвёл, но певец к тому времени возвратились к Венере.


[Закрыть] воздух, словно жар;
Бог знает, сей покой – устам ли в дар;
Здесь свет дневной пылает ароматный,
Не зреть его, для чувств моих – удар.
 
 
Венера – тело для души моей —
Лежит со мной в чудесном платье фей
И чувствует огонь мой благодатный,
Через глаза впитав его полней.
 
 
Моё же сердце у неё в руке,
У спящей; рядом с ней стоит в венке
Из золотых шипов, в огне сиянья,
Эрот, бледней, чем пена на песке
 
 
Горячем, как солёной пены клок —
Сухого пара скрученный клубок
Из уст морских, пыхтящих от желанья;
Он ткёт, и перед ним стоит станок.
 
 
Поставлена основа; дальше нить
Утка, всю в красных пятнах, протащить
Челнок обязан ровно в сердцевину;
С голов разбитых прядь желает свить
 
 
Эрот, хотя ни рад, ни огорчён, 45
Трудясь, он грезит, ткёт в мечтаньях он,
Пока не намотается бобина,
Я вижу: ткань, как пар, клубится вон.
 
 
Ночь – как огонь; тяжёлый свет в тени,
И бьётся плоть моя, когда огни
Дрожат, и не рыдают всеми днями
Об этом сне, коль все ушли они.
 
 
Ах, бросил бы Господь меня вослед,
Где воздух влажен, листьев длинный плед,
Где трав приливы пенятся цветами,
Иль где сияет в море ветра след.
 
 
Ах, если бы Он вызвал рост травы
Из тела моего, из головы,
И запечатал этот сон печатью,
Я б не был среди смертных, что мертвы.
 
 
Бог превратит ли кровь мою в росу,
Чтоб глух и слеп я был бы, как в лесу,
Уста больные, вынужден молчать я —
Разбитому подобен колесу.
 
 
Ах, Боже, та любовь, как свет и цвет,
Та жизнь, как наречения обет,
Та смерть не боле скорбна, чем желанье,
Те вещи не одно и то же, нет!
 
 
Теперь узри, есть где-то смерти сны:
И каждому свои часы даны,
Короткий день, короткое дыханье,
Короткий срок, и все уйти должны.
 
 
Вот солнце встало, и потом зашло,
Своё он не закончил ремесло,
А так же между ночью и зарёю
Никто не знает, где он, как назло.
 
 
Я, Боже, был как все, с душой мирской,
Я, как трава, как листик над рекой,
Как те, кто был в трудах ночной порою,
Как кости смертных в глубине морской.
 
 
Снаружи, может быть, зима метёт;
Я слышу вновь у золотых ворот,
Как днями и ночами вниз струится
Дождь с мокрых крыльев ветра тех высот.
 
 
Морозно, скачет рыцарский отряд,
Леса покрыл снегов густой наряд;
До Рождества лилейные девицы
Кружатся с песней, встав друг с другом в ряд.
 
 
И тень, и запах льются у виска,
Рассудок мрачен, на душе тоска;
Ночь горяча, на грудь мне давит тяжко,
Проснулся я – сон зрит издалека.
 
 
Увы, лишь там, где горы высоки,
Иль где морские воды глубоки,
Или в чудных местах, где смерть-бродяжка,
Где пряди сна свисают у щеки.
 
 
Они сплелись – как милых губы, грудь,
Чтоб сладкий жизни плод, сорвав, куснуть,
Меня же дни сжирают возбуждённо,
Моим устам к их сласти долог путь.
 
 
Вкушаю лишь своих желаний плод,
Любя её, чьи губы – сладкий мёд,
Чьи веки и глаза – цветов бутоны,
Мои же – как огней двоякий свод.
 
 
Мы рядом, как со смертью рядом сон,
Лобзанья бурны, счастья вздох, как стон;
И всё ж не так лежит жених с невестой,
Смеющейся от слов его: «Влюблён!»
 
 
Она смеётся – то любви экстаз, —
Его лобзая страстно каждый раз:
Вот вздох неутолённых губ прелестный,
Вот сладких слёз поток из нежных глаз.
 
 
Но мы – как души тех, кто был убит
Давно, ценя её прекрасный вид;
Кто, засыпая от её лобзаний,
Вдруг слышал – в её прядях змей шипит.
 
 
В исток времён, как дождь, течёт их кровь:
Краса бросает их, сбирая вновь;
И жаждет наслажденья от страданий,
Чтоб ткань соткать ей – нервы приготовь.
 
 
И в красных каплях весь её чертог,
Венки и шаль, браслеты с рук и ног;
Ногами, как давильным прессом смерти,
Она всех топчет, кто уйти не смог.
 
 
Врата её в дыму цветов, костров,
Любви неутолённый пыл суров;
Меж губ её их сладкий пар, поверьте,
И слух её устал от лир, хоров.
 
 
В её постели стон и фимиам,
А дверь её – музыка по ночам:
То смех, то вздох и слёзы то и дело,
Что стойкий дух мужчин связали там.
 
 
Там был Адонис, в нём уж все мертво;
Она сковала плоть и кровь его,
И слушая, как стонут духи тело,
Его рвала губами естество.
 
 
Погибшие мужи меня спасли,
Кто должен был страдать в её щели
До сотрясенья всех истоков моря
И до конца всех дней и всей земли.
 
 
Меня, кто боле всех отвергнут был;
Меня, чей ненасытен алчный пыл;
Меня, кому явился ад без горя,
Да, в сердце ада хохот не остыл.
 
 
Хотя твой рот и сладок, и хорош,
Душа моя горька, а в членах – дрожь,
Как на воде, у плоти, что рыдает,
Как в венах сердца – мука словно нож.
 
 
Господь! вот сон бы пальцем, как цветок,
Плод смерти на губах моих рассёк;
Господь! та смерть сна виноград сжимает
Ногами, на меня направив сок.
 
 
Нет изменений в чувствах много дней,
Но лишь колокола звучат сильней,
Их пальцы ветра тронули, играя;
На тайных тропках – пение скорбей.
 
 
Двоится день, и ночь разбита в прах,
Я вижу, будто свет возник впотьмах;
Господь! греша, я небеса не знаю:
Нечисты иль чисты в Твоих очах[126]126
  «Нечисты иль чисты в Твоих очах…» – См.: «Вот, Он и святым Своим не доверяет, и небеса нечисты в очах Его» (Иов, 15:15).


[Закрыть].
 
 
Земля как будто Им окроплена,
И душит море, гневаясь, она;
Я высохшую кровь Его, тоскуя,
С трудом вдыхаю, сердце – как волна,
 
 
А в жилах возбужденье, жажды чад;
Под грудью, там, где мятый виноград,
Мой пойман рот, уж час прилип вплотную,
Какой же след оставлю от услад?
 
 
Лобзанья – это риск, мои уста
Обуглятся. Ах, Боже, красота
И горечь краткой неги – грех немалый,
Не знаешь Ты: она моя мечта.
 
 
Так это грех, когда толкают в ров
Людские души? ведь спасти готов
Был душу я, пока она ступала
Горящим шагом похоти на зов.
 
 
Коль подведут глаза, душа вздохнёт,
Сквозь створки смерти кованых ворот
Я вижу скорбный ад, где сладость страсти
Исчезла, только вечно боль гнетёт.
 
 
Здесь лица всех великих королей,
Игра на лютне, песни средь полей;
Пришедший должен другу дать в несчастье
Могилу, где червяк ползёт смелей.
 
 
И рыцари, что были так сильны,
И дамы – цвет прекраснейшей страны:
Теперь лишь прах в своём извечном плене,
Землёй одеты, мрачны и бледны.
 
 
Для всех один конец, одна лишь суть,
Они грустны и голы, пьют лишь муть;
Как виноград, их в прессе вожделенья
Горящими ногами давят в грудь.
 
 
Я вижу дивный рот, что погубил
Людей и страны – бог их возлюбил,
Из-за неё их пламя жгло, сметая[127]127
  «Из-за неё – их пламя жгло…» – Здесь аллюзия к «Илиаде» Гомера». Речь идёт о Елене Троянской.


[Закрыть],
Огнь Ада ради них на ней клубил.
 
 
Нежнейшая, как лотос Нила, вот
Царица[128]128
  «Нежнейшая, как лотос Нила, вот // Царица…» – Речь идёт о Клеопатре, последней царице эллинистического Египта (69–30 гг. до н. э.) из македонской династии Птолемеев (Лагидов).


[Закрыть], лик её лобзаний ждёт,
А грудь её сосёт змея златая;
Семирамиды стойкой бледен рот[129]129
  «Семирамиды стойкой бледен рот…» – Мифическая царица Ассирии, жена и преемница Нина, легендарного основателя Ниневии, которого она убила, чтобы получить власть. Историческим прообразом Семирамиды является реальная ассирийская царица Шаммурамат (812–803 гг. до н. э.) – вавилонянка по происхождению.


[Закрыть],
 
 
Как тигр он сжат, чтоб совершить прыжок;
Кровь от лобзаний с губ течёт, как сок;
Её густая грива в самоцветах,
Объём груди, как у коня, широк.
 
 
На их лице сияет красный грех;
На мой он не похож у них у всех;
Не в их грехах великих и запретах
Вино из пресса с пеной льётся в мех.
 
 
А коль теперь я рыцарь во Христе,
Не согрешит язычник в темноте;
Отлично вижу я (нет дней туманных)
Сей миг борьбы прекрасной в правоте.
 
 
Как пахнет битва! как звенит броня!
Стрел слышен свист и луков трескотня;
Острейший меч разит средь свалок бранных, 215
Между рядами шум и блеск огня
 
 
Людей в доспехах; мой клинок скользит
Змеёй, что быстро дышит и разит
Склонённой головы овал прекрасный
Всем телом, гибким, будто рот кривит,
 
 
Тебя касаясь; прав мой мудрый меч,
Что словно пламя всё стремится сжечь,
В глазах цветные тени: бурый, красный,
И пятна смерти; вздох, и снова – в сечь
 
 
С холодный смехом, где лицо бойца
Пылает в этой битве без конца
От радости, и пульс гремит, как грозы,
Игра благая радует сердца.
 
 
Позволь подумать; тех услад секрет
Я знаю, но прошло ведь десять лет,
Сей привкус превратился ныне в слёзы;
И в синей зыби растворился свет,
 
 
Рябит на Рейне ветер синеву,
И виноград качает, и траву,
И жжёт мне кровь, и жалит наслажденьем
Усталое мне тело наяву.
 
 
Столь чистый воздух раньше не вдыхал,
Один я, без моих людей, скакал
И звон уздечки слышал[130]130
  «И звон уздечки слышал…» – Средневековые уздечки часто украшались колокольчиками.


[Закрыть] с увлеченьем,
И каждый стих стихом я продолжал,
 
 
Пока не поменял на звон стальной:
Вдруг между солнцем выскочил и мной
Отряд врагов, был герб на их тунике[131]131
  «Отряд врагов, был герб на их тунике // Три белых волка…» – С XIV в. средневековый рыцарь поверх доспехов надевал тунику, т. н. «юпон», с рукавами или без, которая на груди была украшена гербом рыцаря.


[Закрыть]:
Три белых волка на тропе лесной.
 
 
Вожак – широкоскул, рыжебород,
Но с чёрной бородой он в ад войдёт,
Был он убит под радостные крики:
И ночью, коль домой он не придёт,
 
 
Расплачется жена, кого сей вор
Молотит, если пьян; то не позор
Избавиться от вот таких каналий;
Но слёзы скорбно льёт она с тех пор.
 
 
Та горькая любовь – печаль всех стран:
Заломленные руки, слёз фонтан,
У множества могил сердца стонали;
Над шапкой мира ставит свой султан
 
 
Тот, кто с отметкой горя на челе;
И кровь, и тлен ведут его к земле
Разрытой; запах губ и щёк могильный,
Как яд змеи, что капает во мгле
 
 
И дарит травам смерти аромат,
Сопроводив того скорее в ад,
Их запах душу делает бессильной,
Откуда же такой приятный смрад?
 
 
Ведь тот, что скрыт в осоке с камышом,
Пантеры запах чувствует нутром,
Тяжёлый тёплый дух летит с опушки —
Она добычу рвёт кровавым ртом;
 
 
Он, от душистой пасти в стороне,
Как от любви, чей грозен вздох вдвойне,
Пойдёт скорее в ад из той ловушки,
Так странник держит зверя в западне.
 
 
Когда пришёл конец тяжёлых дней,
А горечь в мыслях стала всё сильней
О всех делах прошедших и кумирах:
Конец сраженьям, долгий мир важней,
 
 
Где мы одеты пышно, и у всех
Венок из листьев, красной белки мех[132]132
  «…красной белки мех…» – Мех красной белки использовался в XIII и XIV вв. в качестве обрезки или подкладки для одежды.


[Закрыть];
Звон острых копий на больших турнирах,
Звук песен в нежном воздухе и смех.
 
 
О ней не зная, о любви я пел,
Сказал: «Любовный смех я вожделел,
Сильней, чем слёзы верной Магдалины,
Иль Голубя перо, что снежно бел[133]133
  «Сильней, чем слёзы верной Магдалины, //Иль Голубя…» – Мария Магдалина, одна из трёх Марий, стоящих у ног распятого Христа. Магдалина традиционно представляется плачущей, кающейся грешницей. Голубь: традиционное представление Святого Духа.


[Закрыть].
 
 
Короткий смех лобзанье портит враз,
Боль пурпурного пульса, радость глаз,
Раскрытых вновь, что слепли от кручины, —
Страсть помогла им – уст её экстаз,
 
 
Что жадным поцелуем впились в лик,
Красневший, как и губы в этот миг;
А после сон, той жертвою рождённый,
Губ покаянье, где рубец возник».
 
 
Не знал я песни, хоть и пел давно.
«Господь, любовь и здесь, и там – равно,
И взгляд её все ищут благосклонный, —
Какой же приз дадут мне заодно?
 
 
Лишь пыль хвалы, гонимой ветерком,
Что так банальна на челе мужском;
Лист лавра, что душистым быть стремится,
Пока певцу не станет он венком[134]134
  «Пока певцу не станет он венком.» – Венком из лавровых листьев украшали голову победителя соревнований в Древней Греции, особенно на Пифийских играх, проводимых в честь бога Аполлона, покровителя искусств.


[Закрыть].
 
 
С рассветом поскакал, скорбя, я вдаль;
Надежды никакой, одна печаль,
Проехал я прижатую пшеницу,
Источник, виноградник и миндаль —
 
 
До Хорсела. Огромный старый бук
Таил свой цвет, и я увидел вдруг
В траве высокой женщину нагую,
Чьи пряди до колен упали вкруг.
 
 
Так шла она меж цветом и травой,
Её краса была такой живой,
Я в ней увидел грех, и грудь тугую,
И грех её во мне был роковой.
 
 
Увы! Печали – этому конец.
О грусть лобзанья, горестей венец!
О грудь, что скорбь сосёт, не сожалея,
О поцелуя горечь и багрец!
 
 
Ах, слепо губы я к тебе прижал,
Но волосы твои, как сотни жал,
Твои объятья мне сдавили шею,
Они беззвучно колют – что кинжал.
 
 
В моём грехе – блаженствия сума;
Ты поцелуем мне ответь сама,
Сжав губы мне, чтоб о грехе молчали:
Услышит кто: он – мёд, сойдут с ума.
 
 
Я слаб, чертоги дымны и пусты
И ропщут дни от тяжкой маяты,
Мне губы тщетно голуби клевали,
Любовь роняет жалкие цветы.
 
 
Меня узрел Господь, когда в тепле
Твоих объятий был я, как в петле,
Её Он сдёрнул, душу мне спасая —
Я будто слеп и гол, в чужой земле,
 
 
И слышу смех и плач, но почему
И где, не знаю, чувства как в дыму;
Но с севера идёт толпа людская
В Рим, получить за грех епитимью.
 
 
Скакал я с ними, молча, день потряс
Меня, как огоньки волшебных глаз,
Питал огнём мои глаза и взоры;
И я молитвы слышал каждый час.
 
 
Пока холмов ужасных белый ряд[135]135
  «Пока холмов ужасных белый ряд…» – Речь идёт об Альпах, через которые пролегает путь в Италию из Франции и Германии.


[Закрыть]
Пред нами плавал, как граница в ад,
Где люди ночи ждут сквозь дня просторы,
Как раковин уста, чей резок лад —
 
 
Вздох дьявола позволил им звучать;
Но ад и смерть нам удалось попрать,
Где воздух чист, долины и дубровы,
Мы в Рим идём, где Божья благодать[136]136
  «Мы в Рим идём, где Божья благодать» – Рим являлся вторым по значимости после Иерусалима местом посещения для средневековых паломников.


[Закрыть].
 
 
Склонившись, каждый там воздал почёт
Тому, кто как Господь ключи несёт[137]137
  «Тому, кто как Господь ключи несёт…» – Папа Римский считается наследником апостола Петра, которому Иисус Христос вручил ключи от Рая (Мат. 16:19).


[Закрыть]
(Связать иль нет), вкусил и кровь Христову[138]138
  «…вкусил и кровь Христову…» – В католицизме в обряде вкушения Святых Даров литургический хлеб называемый гостией. Для евхаристии используется белое вино, которое обязательно смешивается с водой. В католическом церковном календаре существует Праздник Плоти и Крови Христовых, когда Святые Дары в особой дароносице (монстранции) в ходе торжественной процессии проносятся вокруг храма или по улицам города.


[Закрыть];
Взамен покой дал отче добрый тот[139]139
  «… отче добрый тот…» – Здесь речь об одном из шести средневековых пап (Урбан).


[Закрыть].
 
 
Когда же я у ног его скорбел:
«Отец, хоть кровь Господня – наш удел,
Она не смоет пятна у пантеры,
И с нею эфиоп не станет бел.
 
 
Я согрешил, на Господа был зол,
Поэтому и жезл его колол
Меня сильней за этот грех без меры;
Красней, чем кровь наряд Его, престол
 
 
Перед глазами; знаю, мне – удар,
Коль горячей в семь раз стал ада жар
За грех мой». Он в ответ сказал мне слово,
Подняв мой дух; но пуст был этот дар;
 
 
Да, не скорбел я, коль он так сказал;
Но в голову мне голос проникал
Его звенящий, так покойник новый
Великий крик из ада услыхал.
 
 
Пока тот жезл сухой, где листьев нет,
И нет коры, но запах есть и цвет,
В глазах Господних не ищи прощенья,
Ты будешь изгоняться много лет.
 
 
Что если ствол сухой цветёт опять,
То, чего нет, должно ль существовать?
И коль кора иссохшая в цветенье,
Приятный плод мой грех родит ли вспять?
 
 
Нет, хоть родил те фрукты сухостой,
И сладостна вода в глуби морской,
Листочки не покроют ствол тот хилый,
Что тело изнурит и разум мой.
 
 
Хотя Господь с опаской ищет суть,
Нигде нет совершенного ничуть;
Хотя Он изучил мои все жилы,
В них кроме страсти нечему сверкнуть.
 
 
Домой вернулся грустным я вдвойне,
И всё ж моя любовь дороже мне
Моей души, и Господа прекрасней,
Кто сжал меня в объятьях в тишине.
 
 
Прекрасна до сих пор, лишь для меня,
Когда из моря пенного огня
Она пошла нагой, всех сладострастней,
Как огненный цветок при свете дня.
 
 
Да, мы лежали рядом, не дыша,
Уста слились, как тело и душа,
Она смеялась сочными губами,
И пахли югом волосы, шурша:
 
 
Цветов, корицы, фруктов аромат,
Духов царей восточных для услад,
Когда они охвачены страстями,
Курился ладан, и сандала чад.
 
 
Забыл я страх, томящие дела,
Молитвы и молебны без числа,
Её лицо, её волос сплетенье
Ко мне огнём прилипли, что тела
 
 
И одеянья жжёт, цепляя их;
Я после смерти средь огней больших
Навечно буду; так зачем волненье?
Горел я также и в страстях лихих.
 
 
Любовь, нет лучше жизни, чем она;
Познать любовь, что горечью полна,
Потом избегнуть Божеского взгляда;
Кто не познал – им будет ли дана
 
 
В бесплодном Небе радость перед Ним,
Когда в местах унылых мы грустим,
Страсть вспоминая, прошлую усладу,
И ласку перед космосом одним?
 
 
Как только прогрохочет трубный глас[140]140
  «Как только прогрохочет трубный глас…» – Звук последней трубы, объявляющий день Страшного суда; в это время души воссоединятся с их телами для окончательного решения Господа отправить их на Небеса или в Ад.


[Закрыть],
Душа покинет тело, только нас
Не разлучить; держу тебя рукою,
В тебя смотреть желаю каждый раз,
 
 
К тебе я прижимаю, как печать,
Себя[141]141
  «Яна тебя печатью положил//Себя…» – См.: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный» (Песнь Песней, 8:6).


[Закрыть]; от глаз людей хочу скрывать,
Пока Господь над морем и землёю
Гром труб не станет ночью ослаблять.