Текст книги "Истинная сущность любви: Английская поэзия эпохи королевы Виктории"

Автор книги: Артур Конан Дойл

 
Здесь мир молчит, здесь горе —
Как мёртвых волн, ветров
Мятежность на просторе
В неясных грёзах снов;
Зелёное здесь поле,
Что жатву ждёт на воле,
Для косарей – раздолье
Средь сонных ручейков.
 
 
Устал я видеть слёзы
И слышать смех людей;
Ждут в будущем угрозы
Работников полей:
Устал от дней я сходных,
Бутонов роз бесплодных,
Страстей и грёз холодных,
Мне только сон милей.
 
 
Здесь жизнь – соседка смерти,
Зато от всех вдали
Волна и влажный ветер
Качают корабли;
Те ходят по теченью,
Не зная назначенья;
А здесь ни дуновенья,
И рощи не цвели;
 
 
Ни с вереском лощины,
Ни лозы и ни сад,
Лишь мак[174]174
  «Лишь мак…» – Мак является символом забвения и смерти, так как обладает снотворным действием (сон – подобен смерти) и красного света, как человеческая кровь. Некоторые античные источники считают, что в подземном мире у Прозерпины был сад из маков.


[Закрыть] и Прозерпины
Зелёный виноград.
Здесь мертвенные травы,
Не шелестят дубравы,
Здесь жмёт она отраву
Для мёртвых: стар ли, млад.
 
 
Без имени и счёта
Среди бесплодных нив
Их до зари дремота
Объяла, наклонив.
И тенью опоздавшей,
Ад или Рай не знавшей,
Они все утром, вставши,
Пошли, туман пронзив.
 
 
Хоть был он всех сильнее,
Со смертью здесь в ладу,
На Небесах не рея,
Не мучаясь в Аду;
Хоть был он роз прекрасней,
Его краса угаснет,
Он будет всё бесстрастней —
Здесь страсть подобна льду.
 
 
У портика царица,
Бледна, в венке с листвой,
Собрать всех смертных тщится
Бессмертною рукой;
И губы её слаще,
Чем у Любви манящей,
Для той толпы спешащей
К ней вечною тропой.
 
 
Здесь ждёт она уныло
Рождённых от отцов,
Земную мать забыла[175]175
  «Земную мать забыла…» – Здесь имеется в виду Церера, богиня плодородия, мать Прозерпины, которая стала богиней подземного царства, женой Плутона


[Закрыть],
Жизнь зёрен и плодов[176]176
  «Жизнь зёрен и плодов…» – Символом Цереры как богини плодородия являлись плоды и колосья, которые на древних её изображениях она держала в руках.


[Закрыть].
И ласточка с весною
Туда летит порою,
Где лето петь – пустое,
И презрен мир цветов.
 
 
Здесь те, чья страсть бессильна,
Чьи немощны крыла,
Века из тьмы могильной,
Былые жертвы зла;
Тень грёз поры минувшей,
Бутон в снегу заснувший,
Багряный лист вспорхнувший,
Ручьи, как из стекла.
 
 
Мы в радость иль несчастье
Не верим много лет,
Года не в нашей власти:
Что ныне – завтра нет.
Любовь слаба, капризна,
Печалиться полжизни,
И на своей же тризне
Ждёт снова свой рассвет.
 
 
Пусть к жизни есть влеченье,
И страх свободы дан:
Мы все ж благодаренье
Поём богам пеан,
Чтоб жизнь не длилась вечно,
Не встал мертвец беспечно,
И реки бесконечно
Неслись бы в океан.
 
 
Здесь нет светил восхода,
Не вспыхнет свет никак,
И здесь не плещут воды,
И гаснет звук и зрак:
И нет листвы сезонной,
И жизни нет подённой,
Лишь вечный сон исконный,
Где вечной ночи мрак.
 

 
«Встань же, ты, встань же, Мэй Джанет,
Иди со мной на войну».
К себе её притянул он,
Она глядит на волну.
 
 
«Ты с белым – красное сеешь,
И с красным – белое жнёшь,
Но всё ж мою дочь ты только
На брачном ложе найдёшь.
 
 
Червонец взойдёт на поле,
Пшеница среди морей,
Плод алый на алых розах
Скорее, чем плод твой в ней».
 
 
А он в ответ: «По земле я,
Морем её уведу,
Похищу путём измены,
И милости я не жду».
 
 
Отец её вдруг хватает,
Платье на дочери рвёт,
Тело обвил сорочкой
И бросил в пучину вод.
 
 
Спас капитан её сразу,
Лодку спустив на волну;
«Встань же, ты, встань же, Мэй Джанет,
Иди со мной на войну».
 
 
Вот в первый город приплыли,
Был там невесты чертог;
Её в шелка нарядил он,
А стан янтарём облёк.
 
 
Вот в город второй приплыли,
Где шаферы пьют до дна;
Её в серебро одел он,
Павой смотрелась она.
 
 
Вот в третий город приплыли,
Подружки в злате идут;
В пурпур её нарядил он,
Какое богатство тут.
 
 
В последний город приплыли,
Наряд её бел и ал,
Зелёные флаги сбоку,
Вверху флаг златой сверкал.
 

 
Её уста благоухают
Лозой, где птицы средь ветвей.
Змея и скарабей[178]178
  Змея-урей была символом власти фараонов и украшала их головной убор. Кроме того, богиня Иусаас, считавшаяся женским дополнением Бога-творца Атума, иногда изображалась в антропоморфной форме со скарабеем на голове.


[Закрыть] венчают
Ей лоб прекрасный меж бровей
И дивных глаз, что всех влюбляют.
 
 
На подбородок, шею, щёки
Пал отблеск локонов густых.
Не разобьёт ли нам жестоко
Она сердца, рассыпав их
Вот так, меж пальцев, волей рока?
 
 
Как сыплет жемчуг свой небрежно
Сквозь пальцы длинные сейчас,
Что словно перлы белоснежны,
В прожилках синих; их атлас
Подобен росам ночи нежной.
 
 
Эрот как будто сквозь преграду
Её закрытых век метал
Змеи иль голубицы[179]179
  Голубь и змея– священные птицы Египтян. Голубь – символ чистоты и супружества, змея – символ могущества и зла. Может быть, это аллюзия к строкам: «Пусть голуби преобразятся в змей!» (Шекспир «Антоний и Клеопатра», Акт II, сцена 5).


[Закрыть] взгляды.
И будто рот её впитал
Всю страсть, её души отраду.
 
 
Зачем ей жемчуг столь красивый,
Добытый в глубине морской,
На дне Индийского залива,
Зачем любовники, рекой
К царице льнущие ревниво.
 
 
Смотри, блестящей острой тенью,
Дрожа у горла и кружась,
К ней речкой, сквозь волос кипенье,
Змея с достоинством вилась,
Укус чей всё предаст забвенью.
 
 
И сквозь чешуйки-крылья, властно,
Сквозь иероглиф золотой,
Как пульс любви в них, сильный, страстный,
Она жжёт дивной красотой
Сквозь кольца аспида всечасно.
 
 
Под кожей век её усталых
Любовь, события и трон;
И годы засух небывалых;
Сезонов тяжкий перезвон
Звучит стихом во всех анналах.
 
 
Ей смерти грезится личина,
Загадка сложная небес,
На лицах жёсткие морщины,
Уста пророков без словес,
Глазницы впалые, седины;
 
 
Фантом мистических законов,
Что Рок создаст иль запретит.
Жезл позабытых фараонов,
Чьё имя стёрто с Пирамид,
Их саркофаги, ряд пилонов.
 
 
Земля в густом и чёрном иле,
Ящероногий бог реки[180]180
  «Ящероногий бог реки…» – Здесь речь идёт о крокодиле, считавшемся речным богом, и которому ежегодно приносили в жертву красивую девушку.


[Закрыть],
Суда, которые тащили
За нос псоглавый бурлаки[181]181
  «Суда, которые тащили…//бурлаки» – В Египте строили тяжёлые грузовые суда, которые плавали по Нилу при попутном ветре, или их тащили бурлаки. Назывались они «барис» (барки-баржи).


[Закрыть]:
Бог дал им жалкие усилья.
 
 
Парящий ястреб[182]182
  Ястреб, змея, кошка – священные животные Древнего Египта. Парящий ястреб представлял Хоруса, бога-ястреба, изображался часто в виде солнечного диска с крыльями. Богиню Бастет изображали в виде гибкой чёрной кошки.


[Закрыть], непокорный,
Его перо – алмаза блик;
Гадюки, водный червь проворный,
Где влажно-вялый рос тростник;
Блеск горла гибкой кошки чёрной.
 
 
Течёт, как свиток, вновь раскрытый,
Пурпурной засухи поток;
Расплав небес, в огне разлитый,
Без ливней, суше, чем песок,
Сжигает грудь земли убитой.
 
 
Египет солнце растерзало,
Шершавит губы всем жара,
От зноя щёки пышут ало,
Палят их южные ветра,
Из пыльных врат вонзая жало.
 
 
Так она грезила, бледнея,
Наплывом чувств возбуждена.
Для вздохов сердцем холодея;
Ведь больше, чем любовь она:
Род её царский – Птолемеи[183]183
  Птолемеи – династия правителей Египта в эпоху эллинизма, IV–I в. до н. э. Основана военачальником (диадохом) Александра Македонского Птолемеем.


[Закрыть].
 
 
Её краса её объяла,
Как сброшенная кожа змей[184]184
  «…кожа сброшенная змей…» – Египетские высшие жрецы – иерофанты – называли себя «Сыновьями Змея-Бога» поскольку змей олицетворял мудрость, бессмертие и повторное рождение. Как змея сбрасывает старую кожу, чтобы явиться в новой, так и бессмертная душа сбрасывает одну личность, чтобы явиться в другой. Провидец – это, скорее всего, знаменитый прорицатель Клеопатры жрец Олимпий.


[Закрыть]
Провидца как-то покрывала.
Но освящать не стали с ней,
Жрецам быть в коже не пристало.
 
 
Она презрит богов основы,
И жизнь, и смерть, и рок, и страх,
Раскол вражды, любви оковы,
Всё то, что есть в людских сердцах,
И что сгубить себя готово.
 
 
Она предвидит, шепчут губы
Всё, что решили небеса,
Звучат при Акциуме[185]185
  «…при Акциуме…» – Битва при Акциуме состоялась 2 сентября 31 г. до н. э. В этом морском сражении сошлись флоты Марка Антония и Октавиана Августа, приёмного сына Юлия Цезаря. Корабли Антония был сожжены или захвачены штурмом. А флот Клеопатры покинул сражение.


[Закрыть] трубы,
Вдаль убегают паруса,
И абордаж, и дыма клубы.
 
 
Как рот смеётся винно-красный!
Закончен праздник жизни всей.
Вот пряный саван, и прекрасный
Груз белой соды для мощей[186]186
  «…белой соды для мощей…» – Суинбёрн здесь описывает часть процесса бальзамирования умерших. После заполнения тела умершего благовониями его зашивали и засыпали природной содой – «нитроном» или «натроном», которая вытягивала остатки жидкости.


[Закрыть],
Покрыли ею труп безгласный.
 
 
Он иль не он, как звук гармоний
В живом, в нём жизнь её жила.
И зрит она в пылу агоний
Путь к смерти, что она прошла:
Богиня, рядом с ней Антоний.
 

Кристина Россетти[187]187
  Кристина Джорджина Россетти (Christina Georgina Rossetti) была сестрой поэта и художника Данте Габриэля Россетти. Она родилась в Лондоне 5 декабря 1830 г. и начальное обучение получила под руководством своей матери Франчески Полидори, знакомой самого Байрона. В 1840-е годы семья Россетти испытывала серьезные финансовые затруднения из-за ухудшения физического и психического здоровья главы семейства. Есть мнение, что её отец якобы сексуально надругался над Кристиной, когда ей было 14 лет. С девушкой случилось нервное потрясение, после чего у неё появились приступы депрессии и связанные с этим заболевания. Религиозность сыграла важную роль в личной жизни Кристины: ещё подростком она была помолвлена с художником Джеймсом Коллинсоном, но помолвка была разорвана. Затем она вступила в связь с лингвистом Чарльзом Кайли, но не вышла за него замуж по религиозным соображениям. Кристина Россетти начала писать в раннем возрасте, но её первый сборник «Рынок Гоблинов и другие стихотворения» (Goblin Market and Other Poems) был опубликован только в 1862 г. Книга получила много хвалебных и критических отзывов. Россетти продолжала писать и публиковаться в течение всей своей жизни, хотя в основном это были религиозные и детские стихи. У неё был обширный круг друзей, и десять лет она добровольно работала в приюте для проституток. Россетти боролась за предоставление женщинам права голоса, и, кроме того, она выступала против войны и рабства (в Южной Америке), против жестокого обращения с животными и эксплуатации несовершеннолетних девочек в проституции. В 1893 г. Кристина Россетти заболела и через год, 29 декабря, умерла от рака.


[Закрыть]
(1830–1894)

Из сборника «Рынок Гоблинов и другие стихотворения» (1862)

 
Голубоглазый дух вдали
Стремит свой к солнцу путь, смеясь;
За ним гонюсь я от земли,
Пыхтя, трясясь.
Лучи он вяжет за концы,
С дремотной песней мчит вперёд,
Где колокольчик у овцы
Ко сну зовёт.
И я смеюсь, оживлена;
Хотя рыдала до сих пор:
Надеюсь, лягу я одна,
Смежу свой взор.
 

 
Меня ты вспоминай, когда уйду,
Уйду в сырую землю на покой,
И не придержишь ты меня рукой,
Когда я повернусь чуть-чуть в бреду.
Мне покажи дней наших череду,
Все замыслы свои, свою нужду
Мне сообщай, и помни день-деньской:
Молиться и советовать с тоской
Я не смогу; ты помни, я ведь жду.
Но если ты забудешь обо мне,
Пусть ненадолго, не горюй тогда:
Ведь если тьма с гниеньем без труда
Мне заглушают мысли, лучше ты
Забудь и улыбайся в тишине,
Чем погружаться в скорбные мечты.
 

 
Когда умру, любимый,
Печально ты не пой;
Пусть кипарис и розы
Не плачут надо мной.
Но лишь трава густая,
Что в ливнях, и в росе,
Захочешь, можешь помнить,
Или забыть, как все.
 
 
Я не увижу тени,
Не ощущу дождя;
И не услышу боле
Стенанья соловья.
Мечтая в полумраке —
Исчез закат, рассвет —
Возможно, я всё вспомню,
А, может быть, и нет.
 

 
Моя душа – как иволга,
Что у гнезда в листве поёт,
Моя душа – как яблоня,
Чью ветвь сгибает сочный плод;
Моя душа – ракушечка,
Что тихо плещется в волне,
Моя душа всех радостней —
Моя любовь пришла ко мне.
 
 
Мне трон шелковый сделай ты;
Укрась пурпурным, голубым;
Гранат, голубок вырежи,
И с сотней глаз павлинов к ним;
Обвей лозой из золота,
Сребристым fleurs-de-lys[189]189
  Fleur-de-lis – стилизованная лилия (на французском языке fleur означает «цветок», a lis означает «лилия»), которая используется как декоративный дизайн или рисунок. Многие из католических святых Франции, особенно святой Иосиф, изображены с лилией. Поскольку Франция является исторически католической нацией, флёр-де-лис является религиозным, политическим, династическим, художественным символом, особенно во французской геральдике.


[Закрыть] в огне;
Ведь жизни день рождения
Настал, любовь пришла ко мне.
 

 
Опущенные шторы, пол метённый,
Боярышник и розмарин лежат
На ложе, где лежу я, и кружат
Там тени от плюща – узор сплетённый.
Он надо мной склонился, угнетённый,
Я слышала, его слова дрожат:
«О бедное дитя!» – он сник, зажат,
Он плачет, знаю, в тишине бездонной.
Не приподнял он саван – посмотреть
Моё лицо, мою не взял он руку,
Подушки мне под голову не взбил;
Увы, живой меня он не любил,
А мёртвой – пожалел; что ж, знать не мука,
Что тёплый он, меня ж сковала смерть.
 

Из сборника «Развитие принца и другие стихотворения» (1866)

 
Пока здесь алеет роза,
И лилия вся бела,
Зачем свой лик от восторга
Женщина вознесла?
Она не мила, как роза,
И лилии не стройней,
Но будет алой иль белой,
Только третьей быть ей.
Иль в лето любви – румяна,
Иль в зимы любви – бледна,
Иль красотой щеголяет,
Иль под вуалью она,
Будет румяной иль бледной,
Прямой иль склонённой тут,
Время с ней выиграет гонку,
И в саван её завернут.
 

 
Любовь – юнцам, фиалки – для весны,
Но расцветя вдруг осенью тоскливой,
В двойной тени все прячутся пугливо:
Своей листвы и павшей желтизны.
Они с прилётом птиц цвести должны,
А не с отлётом тех на юг счастливый,
И не когда покошены все нивы,
Но если почки, травы зелены.
Фиалки – для весны, любовь – юнцам,
С их красотой, надеждою заветной:
Но если поздно, полная тоски,
Она придёт, пусть будет незаметной,
Отдавшись, не прося ответа, нам —
То Руфь, что подбирает колоски[192]192
  Здесь известный эпизод из Библии. Моавитянка Руфь придя в Вифлеем стала собирать колоски на поле Вооза после жатвы.
  Вооз её приметил и пригласил работать у него, и питаться у него. По совету своей свекрови Ноеминь, Руфь оделась в нарядное платье, пошла на гумно и легла у ног Вооза. В полночь Вооз «содрогнулся, приподнялся, и вот, у ног его лежит женщина. И сказал [ей Вооз]: кто ты? Она сказала: я Руфь, раба твоя, простри крыло твое на рабу твою, ибо ты родственник» (Руфь 3:6, 8, 9). Так Руфь предложила себя в жёны Воозу. На это «[Вооз] сказал: благословенна ты от Господа [Бога], дочь моя! это последнее твое доброе дело сделала ты еще лучше прежнего, что ты не пошла искать молодых людей, ни бедных, ни богатых» (Руфь 3:10).


[Закрыть].
 

Из сборника «Заповедник Гоблинов, развитие Принца и другие стихотворения» (1875)

 
Как глупо в полдень быть во сне,
А ночью встать прохладной
С луной печальной в вышине;
Как глупо было розу мне
Рвать с лилией отрадной.
 
 
Свой садик я не берегла;
Покинутая всеми
Я плачу – раньше не могла:
Ах, летом крепко я спала,
Зимой проснуться время.
 
 
Как будущей весне ты рад,
Ждёшь тёплый день прекрасный: —
А я надежд сняла наряд,
Забыла смех и песен лад,
Одна я и несчастна.
 

Из сборника «Пышное зрелище и другие стихотворения» (1881)

 
Зачем так небо далеко,
И так далёк земли оплот?
Звезду поймать мне нелегко,
Что вдаль плывёт.
 
 
И не влечёт меня луна,
Круг монотонных перемен;
Но вне меня её тона,
Её рефрен.
 
 
Я не смотрю на блеск огня
И звёзд, и солнечных дорог,
Одно желанье у меня,
Тщета – мой рок.
 
 
Увы, у плоти я в плену;
Где красота и благодать?
Сжав сердце, руки протяну,
Хочу поймать.
 

Ричард Уотсон Диксон[194]194
  Ричард Уотсон Диксон (Richard Watson Dixon) родился 5 мая в лондонском районе Ислингтон в семье проповедника Джеймса Диксона. Обучался Диксон сначала в школе короля Эдуарда, затем в Оксфорде, в колледжах Пемброк и Эксетер. Здесь Диксон, а также будущие художники прерафаэлиты Эдвард Берн-Джонс и Уильям Моррис, создали тесное братство с рядом других учеников, которые разделяли любовь к божественности, искусству и литературе. В 1857 г. Диксон окончил университет, получив степень бакалавра. В 1861 г. он выпустил свой первый сборник поэзии – «В содружестве с Христом». Второй стихотворный сборник – «Исторические оды» – вышел в 1863 г.
  Диксон был женат дважды: сначала на вдове Мэри Томсон, а после её смерти в 1876 г. на Матильде, старшей дочери Джорджа Рутледжа. Однако детей у Диксона не было. После учёбы Диксон развивал свою священническую карьеру: был куратором в двух лондонских церквях, работал в Высшей школе и заведовал библиотечным офисом в соборе, работал деревенским викарием, затем служил священником в графстве Нортумберленд, где оставался до конца своих дней. Его положение в литературном мире помогло Диксону принять участие в конкурсе на получение звания поэта-лауреата после смерти Альфреда Теннисона в 1892 г., но он проиграл Роберту Бриджесу. Ричард Диксон умер в возрасте 66-ти лет после тяжелого приступа гриппа.


[Закрыть]
(1833–1900)

Из сборника «Лирические стихотворения» (1887)

 
Что, дуб, ты смотришь вниз,
Желтея и скорбя?
Осенний нежен бриз,
И зелень – у тебя.
 
 
Но ветер окрылит
Потом твою листву;
И ветви оголит,
Озолотив траву.
 

 
Пол-оперенья ивы
Желтеет молчаливо
Над вспученным ручьём;
Кусты косматы, стылы,
Все камыши унылы,
Сквозь тучи – проблеск днём.
 
 
Чертополох устало
Склоняет стебель вялый,
Головка – снежный сад;
Листвы гниют останки,
Замолкли коноплянки,
Дрозды пока свистят.
 

Ковентри Патмор[195]195
  Ковентри Патмор (Coventry Kersey Dighton Patmore), поэт и критик, родился 23 июля 1823 г. в Эссексе. Он получил частное образование, был очень близок с отцом, унаследовав от него литературные способности и страсть к творчеству. Поначалу Патмор хотел стать художником, затем начал писать стихи, после увлёкся наукой. Однако вскоре Патмор возвратился к своим литературным занятиям, вдохновлённый успехом Альфреда Теннисона, и в 1844 г. издал небольшой сборник стихотворений. В 1846 г. Патмор получил должность помощника библиотекаря в Британском Музее, пост, который он занимал в течение девятнадцати лет, посвящая всё свободное время поэзии. В 1847 г. он женился на Эмилии Кэмбэруелл, а в 1854 г. появилась первая часть его лучшей поэмы «Ангел в Доме», посвященной своей жене, любовная тема которой был продолжена в поэмах «Обручение» (1856), «Навеки предан» (I860) и «Победа Любви» (1862).
  В 1862 г. Патмор потерял жену, которая скончалась после длительной и вялотекущей болезни, и вскоре после этого принял католичество. В 1865 г. он женился на Мэрианн Билес, а в 1877 г. появилась его сборник «Неизвестный Эрос». Его вторая жена умерла в 1880 г., и Патмор женился в третий раз на Гарриет Робсон. Каждый раз он женился по любви, и его семейная жизнь проходила в счастье. Последние годы жизни Патмор провёл в Лимингтоне, где умер 26 ноября 1896 г.


[Закрыть]
(1823–1896)

Из поэмы «Ангел в доме» (1854)

 
С открытым взглядом, веря мненьям,
Ходил полжизни я земной[196]196
  «Ходил полжизни я земной…» – Аллюзия к первой строке «Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя до половины…» / Перевод М. Лозинского.


[Закрыть];
Тщеславье вкупе с сожаленьем
На том пути брели за мной;
Да, гордость души разделила,
Что как перчатка и рука;
Краснел за сердце, что любило,
Но верил той любви пока.
Любви, что бренна иль достойна
Бессмертья, не желал я зла:
Считать с поющими нестройно,
Что ей не к месту похвала.
Любовь и есть моя награда,
Пусть дни бесстрастные вопят,
Мирт на моём челе – услада,
Мне мозг волнует аромат.
 

 
Когда в лазури прояснённой,
Где пролетают облака,
Как ложе брачное Юноны[197]197
  «…ложе брачное Юноны…» – Юнона в римской мифологии, в древнегреческой мифологии – Гера. Богиня брака и рождения, семьи, материнства и женской производительной силы. Дочь Сатурна, сестра и супруга Юпитера (Зевса). Белыми лилиями устлано брачное ложе Зевса и Геры.


[Закрыть],
Как лебединая река —
Я вижу океан и горы,
В долинах тучные стада,
Ведёт моя кифара споры
С речами звонкими тогда.
Холмы среди долины ясной,
Всю сила ветра и морей,
Я воспою весной прекрасной,
Чтоб снова чувствовать быстрей.
Я ликовал от вольных песен,
И думал, что пора пришла
Петь гимн – ему и мир весь тесен, —
Тот гимн, где женщине хвала;
Гимн, что блистает словно птица,
И будит хор в глуби веков,
И с поцелуем рифм кружится,
С рапсодией прекрасных слов.
Когда ж я зрю тебя в надежде
Сказать, что рад и восхищён,
То мысли сжаты, как и прежде,
И гаснут, лишь их ряд рождён.
Ни таинство сплетённой речи,
Ни фраза нежности простой
Не восхвалят тебя при встрече:
Ведь лучше всех ты, став святой.
Созданий лучших половина
Ты лучшая, ты их душа,
Ты их венец, ты их вершина,
Ты цель их, дивно хороша.
И если б стал я в само мненье,
Забыв о пошлых песнях, петь
В тебе и ласку, и смущенье,
То породил бы только бредь.
И всё же я избрал задачу
Воспеть и Деву, и Жену;
Нет лучшей доли и удачи
Всю жизнь ценить её одну.
Я, на крылах любви, свободный,
Сумев от восхищенья взмыть,
Учу: мужчина благородный
Жены достойным должен быть;
Тогда возникнет в ней желанье,
От похвалы зажжётся страсть,
И воспарят они в молчанье,
В сражении вкушая сласть.
И как герань, что розовея,
Искусства силу познаёт,
Я мастерством своим сумею
Ей много новых дать красот —
Пока здесь нет простолюдина,
Что не почтит в гордыне трон
Царицы властной, столь невинной
И кроткой, не такой как он;
Пока (кто жаждет слишком много
Любви царицы получить?)
Мы счастья не нашли дорогу,
Дабы в восторгах жизнь прожить;
Пока не встанем мы, лишь мрачный
Туман исчезнет, густ и сер,
На полюса, где век наш брачный
Вращает мир небесных сфер.
 

 
Он встретил девушку случайно, —
Был дар ему от всеблагих,
И чар её постигнул тайну,
Что недоступна для других.
При ней он лучше и умнее,
Чтоб не упасть в её глазах,
Дыханье Рая вслед за нею
Кружит, как будто в небесах.
Он спать не может от волненья,
В мечтах её красу испив;
И поклоняясь в изумленье,
Льёт слёзы, сердце растравив.
О, парадокс любви, он долго
Переносить в тиши желал
Жестокий взгляд её и колкий,
Но получил страстей накал.
Его богатство – милость девы.
Величьем подлинным сражён,
И сладких снов презрев напевы,
Живёт её улыбкой он.
В своей молитве, преклонённый,
Он о поддержке попросил,
Дабы любви новорождённой
Придать могущества и сил.
Не велика цена для блага,
В обмен любви – всегда тоска;
Он в небеса глядит с отвагой:
Она Жена мне на века.
И видит, как царицы неги
К пажу склонились без корон;
Как, восприняв любви побеги,
Соразмеряют каждый стон;
И как преследует нас живо
Любовь шажками – дивный ход;
Как доблесть мягко и учтиво
Разит надменности оплот.
Но вот, хотя и не достоин
Её подол поцеловать,
В своей надежде, беспокоен,
Он получает благодать
 

Из поэмы «Ангел в доме» (Книга I, III, 2)

 
Достойная любовь
Кто страстен – тот безволен, кто же
Любви познал восторг и власть,
Чтоб мной владеть, – тот будет строже,
Явив достоинство, не страсть.
Кто слышит речь мою? летает
Она над теми, кто уныл
И жалок, раз любви не знает,
Психея их – лишь червь без крыл[198]198
  Психея – в греческой мифологии, олицетворение души человека; представлялась в образе бабочки или девушки с крыльями бабочки. Здесь противопоставление окрылённой души влюблённого душе человека, не знающего любви (бескрылый червь).


[Закрыть]
Холодным будет свет небесный
Для душ, где теплится лишь ад;
Сердца их даже портят песни,
Что я пою, мой сказ, мой лад.
Что им одежды в белом цвете,
В чём я любовь хвалю давно,
Им виден мрак в небесном свете,
Во тьме и белое – черно.
 

Из сборника «Florilegium Amantis» (1879)

 
Проснуться ночью странно,
Пока другие спят,
Когда самообмана
Хотят твой слух и взгляд,
Чтоб страх не потревожить
У внутренней черты,
Где часто жизнь находит пропасть
И ужас темноты!
 
 
И странен лай собаки
В ночи, как дикий зов
Звучит сквозь буераки
Крик дальних петухов.
И странно слышать с башни,
Разрушенной судьбой,
Во тьму ворвавшийся внезапно
Часов оживших бой!
 
 
Хоть мозг, больной от страсти,
Волнуется луной,
Быть не хотят во власти
У слабости ночной:
Безумный меланхолик,
Голодный, хитрый волк,
Убийца и грабитель жадный,
И покаянья долг.
 
 
Соловушка в веселье, —
Он побеждает ночь,
Поёт дневные трели,
И мрак уходит прочь.
Когда же опечален
Блестящей тьмой певец,
Все говорят, он скорбь рождает,
Он – сумасшедший лжец.
 

 
Из бледно-синего тумана,
Клочками чёрными крутясь,
Как страсти пыл иль гнев тирана,
Внезапно буря поднялась.
 
 
От лип цветущих запах сильный,
Согнулся их нестройный ряд,
И по дороге ровной, пыльной,
Стучит овечьим стадом град.
 
 
Я встал в подъезде полутёмном,
Далёким Шпилем поражён —
Во мраке факелом огромным
Он от заката был зажжён.
 
 
И голос нежный (что едва ли
Любимой голос был нежней)
Пока мечты мои витали,
Привлёк мелодией своей.
 
 
Я повернулся, молча, к дому,
Где будто музыка плыла —
Там дева старику слепому
Увидеть чтеньем помогла.
 
 
Не видя, как сквозь ливень лютый
Я к дому шёл её. Потом
Её направили обутой
Ко мне, в плаще и под зонтом.
 
 
Но шторм исчез; луч солнца яркий
В кудрявом паре чуть погас,
Прелестный, влажный и нежаркий
Сияет воздух в этот час.
 
 
Она пришла. Заката алость.
Звон колокольный прогудел.
И вздох её, мне показалось,
От лип цветущих прилетел.
 

 
В полях Любви, где тайн виденье,
Узрел я рощу в изумленье,
То, затаив дыханье чуть,
То, с лёгким сердцем полня грудь.
Там, как ягнята среди луга
Играли девы, друг на друга
Похожи очень. Долгим взглядом
Юнец осматривал их рядом,
И прочь ушёл бы, но девица
Захлопав, молвит, озорница:
«Мой час настал!» Потом, смеясь,
За грустным парнем понеслась,
«Постой, дружок, что смотришь мимо!»
И он назвал её любимой,
Любимей всех, всё потому,
Что подошла она к нему.
Смотря друг в друга неустанно,
Они вдруг изменились странно:
Юнец всё больше хорошел,
О, как он мил теперь, и смел;
Взрослела дева без печали,
Так, что другие не узнали
Свою сестру, что пред глазами
Стояла юноши часами, —
Как первой радуги врата,
Где перепутаны цвета.
И если в роще отдалённой
Она вокруг Любви, смущённой,
Кружилась слепо, то сейчас
Вокруг юнца пустилась в пляс.
Как за луну земля в ответе,
За па божественные эти
Он отвечал. И начал петь,
Лишь небо стало пламенеть:
«Стремится гордый дух, поверьте,
К вершинам горним ради смерти,
Даруя молча, наконец,
Любви униженной – венец!
И от своих простых желаний
В своём же вольном океане
Он, с любопытством бросив лот,
К глубинам скромности плывёт».
 
 
Ему в ответ поёт девица:
«Любовь есть Смелость. Если лица
Румянит на Земле мороз,
Стыдись огня бесплодных грёз,
Что как болезнь съедают жертву».
 

 
Шафран с утра трясёт копьём
И марту шлёт приветы.
Апрель терновники кругом
Украсил в самоцветы.
 
 
Сезоны дремлют, полны сил;
Стручок набух сплетённый,
Налился персик, и пронзил
Гриб землю ночью тёмной.
 
 
Зима спешит: замёрзших троп
Полоски серебрятся.
Напротив хижины – сугроб,
И звёзды в ночь струятся.
 

 
Прощай, любовь! Уйти мне всё же надо.
Любовь, прощай!
Остался б я, та Belle[200]200
  ma Belle (фр.) – моя красавица.


[Закрыть], ты мне услада.
О, губы дай!
Несёт ли нам надежду иль преграду
Безвестный Край?
«Меня он так любил, моя отрада!» —
По мне рыдай.
 

 
О, не хвали!
Восторг мой, словно линза так чудесно
В тебе сосредоточить мог бы дар Небесный,
Там, вне земли.
Твоя ль вина,
Что гаснуть, вспыхнув, ты обречена.
Но больше сил
Я дам тебе, чем Бог, вобрать желаний пыл.
И, если честно,
Мне ль упрекать изменчивый твой лик?
Слепыми подошли
Мы к тем порталам счастья, что вдали!
Развеялись слова, иссохли б слёзы
Средь угольков в тот миг
В золе остывшей будто, эти грёзы
В дремоте, может, я постиг.
 

Из сборника «Неизвестный Эрос. Амелия и другие стихотворения» (1887)

 
Она в златых сандальях, вся из света,
Как солнца жар.
В ладонях – мак и яблоко, сон это
И счастья дар.
У бока матери – супруги своей верной[202]202
  По разным вариантам древнегреческих мифов, Эрос, бог любви, мог быть либо супругом Венеры, богини любви, либо её сыном в образе маленького Купидона.


[Закрыть],
Цветёт божок, другой внутри, наверно.
А рядом Смерть, у той дыханья яд
Смердит, и зубы редкие торчат.
О, ангелы, красе раскройте веки,
Чтоб Смерть не пожрала их всех навеки!
 

 
Наполни песнями меня
О, море, щедростью маня,
Чтоб петь, все ноги в кровь разбив,
Пустого берега мотив.
 
 
Любви живящий ореол —
Лазурный камень я нашёл,
Где двадцать лиг ревёт прилив.
Пустого берега мотив!
 
 
Кристаллов, каждый так лучист,
Как право – твёрд, как правда – чист,
Я поднял двадцать, поспешив.
Пустого берега мотив!
 
 
Как долго шёл я ночью, днём
За драгоценным янтарём?
Лет шестьдесят, и еле жив.
Пустого берега мотив!
 
 
Богато море, нищ песок;
Кто я, не знаю. Всё же прок
Не знать как он, всё позабыв, —
Пустого берега мотив!
 

 
Я, веря в истинную сладость,
Что правду сладостно найдёт,
Познал огней небесных радость,
И пел разумность этих нот.
 
 
Потом сказал мечте неясной,
Вдали пропавшей, как звезда:
«До встречи, Проблеск мой прекрасный!
С тобой я буду навсегда».
 
 
Загадке Страсти предписанье
Дух во плоти даёт опять.
Я молвил: «Смертный, осмеянье
Меня оставь. Смогу я ждать».
 

Джеральд Мэнли Хопкинс[203]203
  Джеральд Мэнли Хопкинс (Gerard Manley Hopkins) родился в Стратфорде, Эссекс. Он был самым старшим из 9-ти детей Кэтрин и Мэнли Хопкинса, страхового агента и генерального консула Гавайев, находившегося в Лондоне. Хопкинс получил образование в школе Хайгейт, а затем в Оксфорде, где изучал классику. Именно в Оксфорде он приобрёл дружбу Роберта Бриджеса, столь важную для его дальнейшего развития как поэта. В 1866 г. Хопкинс стал католиком. Под влиянием своего отца, который также писал стихи, Хопкинс занимался поэзией с юных лет, но став иезуитом, он сжёг свои юношеские опыты, поскольку чувствовал несовместимость их со своим призванием. Хопкинс выбрал строгую и аскетическую жизнь иезуита.
  Хопкинс служил в различных округах в Англии и Шотландии и преподавал в различных колледжах. В 1884 г. он стал профессором греческой литературы в Университетском колледже Дублина. После страданий из-за плохого здоровья в течение нескольких лет, Хопкинс умер от брюшного тифа в 1889 г. и был похоронен в Дублине.
  После смерти Хопкинса его стихи стали известны широкой аудитории и в 1918 г. были изданы отдельным сборником Робертом Бриджесом, ставшим к тому времени поэтом-лауреатом.


[Закрыть]
(1844–1889)

Из сборника «Стихотворения» (1918)

 
Вот Андромеда замерла смущённо,
Сияя несравненной красотой,
Вдаль она смотрит со скалы крутой,
Цветок её и жизнь – всё отдано дракону.
И прежде ей пришлось терпеть уроны
От бед и мук; а ныне слышит, стой,
Рёв зверя, страшный, дикий и густой,
Он похотлив, и смотрит разъярённо.
Но что ж Персей её от смерти не спасает?
По воздуху плывёт он и о ней
Вся мысль его; ей кажется – бросает
Её герой, когда ей всё больней.
Никто быть безоружным не мечтает:
Горгоны взгляд, меч, зубы, мощь ремней.
 

 
С корзинкой, устланной травой,
Иду вперёд, легка, мила,
Всем интересно, что с собой
В корзинке этой я взяла.
В носилках нового плетенья —
Цветы – от горечи спасенье.
 
 
Увы, не лилии они,
И не из Цезаря садов!
Айва в руке – но, в эти дни
Нет на ветвях у вас плодов,
Поскольку цвет не брызнул нежный,
Раз нет весны, и мир весь – снежный.
 
 
Нашли их там, где Юг, Восток,
Где все забыли о Зиме —
Росинка – шпорника глоток,
О, не должна ль сгореть во тьме?
Искрился влажный луг при свете —
Роса иль звёзды капли эти?
 
 
Айва в руке её? Всмотрись:
Скорей луны уменьшен лик.
Путь Млечный, Небеса сплелись!
То шпорники её. Лишь миг?
Душа несётся в эмпиреи?
Где плод, цветы, где Доротея.