Текст книги "Истинная сущность любви: Английская поэзия эпохи королевы Виктории"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Большой любовью жизни ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса была ирландская актриса и революционерка Мод Гонн, в равной степени известная своими националистическими взглядами на судьбу Ирландии и своей красотой. Мод оказала сильное влияние на поэзию Йейтса. Он много раз делал ей предложение, но всегда встречал отказ; она утверждала, возможно, в качестве оправдания, что его безответная любовь способствовала эффективности его творчества. Чувства, выраженные в стихотворении «Когда, состарясь…», предполагают именно эти отношения поэта к прекрасной ирландке.

Стихотворения Ричарда Миддлтона, традиционные по сюжету и образам, похожи на лирическую поэзию 1890-х годов в своей структуре, мелодике и метрике. Однако за годы его жизни несколько издателей отказались публиковать поэзию Миддлтона. И всё же изящные и замысловато построенные стихотворения поэта демонстрируют тонкую чувствительность и заметный литературный талант.

Альфред Нойес в возрасте 21-го года опубликовал свой первый сборник стихов «Ткацкий станок времени» (1902), который получил похвалу от таких уважаемых поэтов, как Уильям Батлер Йейтс и Джордж Мередит. В течение следующих пяти лет Нойес выпустил в свет еще пять поэтических сборников. В своих ранних работах он утверждал, что стремится «следовать за беспечными и счастливыми ножками детей обратно в царство тех снов, которые…есть единственная реальность, ради которой стоит жить и умереть; эти прекрасные мечты или причудливые проказы». Его ранние произведения часто вызывают прихотливые, сказочные эмоции, его поздняя поэзия всё чаще имеет дело с религиозными темами. Нойес – литературный консерватор, придерживающийся традиционных поэтических стилей: его поэмы и стихотворения романтичны, цветисты и немного сентиментальны. Он был известным критиком модернистских писателей, особенно Джеймса Джойса. Точно так же его работу в это время критиковали за отказ принять модернистское движение. Как и Киплинг, Нойес писал отличные стихи, но они не всегда были высокой поэзией.

И всё же многие произведения Нойеса являют необычный метрический диапазон. Он – повествовательный поэт, рассказывающий живую историю, полную очарования прошлого, с удивительным юмором и музыкальностью. В своих лучших произведениях, например, в «Разбойнике», одной из самых известных своих баллад, Нойес демонстрирует своё умение рассказчика, напоминающее нам о двух поэтах, оказавших на него самое большое влияние: Вордсворте и Теннисоне. Во многих стихотворениях Нойеса есть что-то по существу прекрасное, их тонкий и чистый поток всегда приятен на вкус, но редко удовлетворяет. Дерек Стэнфорд в статье «Поэтическое достижение Альфреда Нойеса» (1958) отмечает «полихроматические свойства визуальных образов» поэта, а описание событий в его балладе сравнивает с краткостью и сжатостью кино».

 
Назад, обезумев, он скачет, и небу проклятия шлёт,
Дорога клубами пылится, направлена шпага вперёд.
Кровавые шпоры сверкают, камзол – как вишнёвый сок.
От пули он пал на дороге,
Упал словно пёс на дороге,
Лежит он в крови на дороге, у горла из кружев пучок.
 

Нойес был склонен к некоторому романтическому упрощению. Но эту опасность успешно преодолела его баллада с чётким ритмическим движением. Несмотря на ограниченность темы, в «Разбойнике» сохранена поэтическая сила – в резком, быстром и графическом повествовании. Во многих его произведениях разбросаны восхитительные образы, которые встречаются и в призрачном «Тумане в низине», и в лирической «Японской серенаде».

Александр Лукьянов

Франц Винтерхальтер. Портрет королевы Виктории в свадебном платье. 1842. Версаль, национальный музей, Франция.

Уильям Блейк[1]1
  Уильям Блейк (William Blake), английский поэт, гравер и художник, родился в Лондоне 28 ноября 1757 г., будучи вторым сыном торговца мужской одеждой. За исключением нескольких лет проживания в Сассексе, вся жизнь поэта прошла в Лондоне. В четырнадцать лет Блейк стал подмастерьем у гравёра Д. Бейзира, работая у него до 1778 г. В 1782 г., став самостоятельным мастером, он женился на Кэтрин Боучер, которая стала постоянной помощницей в его работе. Всю свою жизнь Блейк прожил в Лондоне, здесь он писал стихи, иллюстрировал различные книжные издания, в том числе Чосера и Данте. После того как в 1784 г. умер его отец, Блейк основал типографию по соседству с семейным магазином. При жизни Блейка были изданы только два сборника стихов, к которым Блейк подготовил иллюстрации, освоив метод компоновки текста и гравюры на одной пластине: это «Песни невиновности» (1789), а затем «Песни опыта» (1794). Он сочинил эпическую поэму «Четыре Зои» как мистическую историю, предсказывающую будущее, показывающую, что зло коренится в основных способностях человека: разуме, страсти, инстинкте и воображении. Последнее десятилетие Блейк создал живописные проекты по мильтоновским поэмам L'Allegro и II Penseroso (1816), сочинил поэму «Вечное Евангелие» (1818). В 1824 г. его здоровье начало ослабевать, и 12 августа 1827 г. Блейк умер в бедности и был похоронен в общей могиле.


[Закрыть]
(1757–1827)

Из сборника «Песни опыта» (1794)
Тигр

 
Тигр! О, Тигр! Огонь и блеск
Озарил полночный лес;
Кто задумал изваять
Этот ужас, эту стать?
 
 
Где, в глубинах или в выси
Глаз твоих огонь родился?
Как на крыльях он взлетел?
Кто огонь схватить посмел?
 
 
Чье скрутило мастерство
Жилы сердца твоего?
И оно забилось вдруг
Посреди могучих рук!
 
 
Кто ковал рукою властной
Мозг твой в кузнице ужасной?[2]2
  … в кузнице ужасной? – Вероятно, аллюзия к поэме Мильтона «Потерянный Рай», в которой Мильтон представил Гефеста как создателя Пандемония, жилища всех демонов: Зодчий сам // С умельцами своими заодно // Вниз головами сброшены Творцом // Отстраивать Геенну (Книга 1). Перевод Арк. Штейнберга.


[Закрыть]
И клещами, что есть сил,
Злобный дух туда вложил?
 
 
Когда ангелы метали
Копья с Неба и рыдали[3]3
  Когда ангелы метали //Копья с Неба… – Намёк на библейскую битву Господнего воинства с силами Ада, восставшим Люцифером.


[Закрыть],
Улыбался ль твой Творец!
Кто и Агнцу был Отец![4]4
  Кто и Агнцу был Отец. – «На другой день видит Иоанн идущего к нему Иисуса и говорит: вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1:29).


[Закрыть]
 
 
Тигр! О, Тигр! Огонь и блеск
Озарил полночный лес.
Кто решился изваять
Этот ужас, эту стать?
 

Уильям Вордсворт[5]5
  Уильям Вордсворт (William Wordsworth), крупнейший английский поэт и лидер романтического движения в Англии, родился в графстве Кэмберленд. Он был вторым из пяти детей поверенного агента Джеймса Лоутера, 1-го графа Лонсдейла. В 1779 г. мальчика определили в классическую школу в Хоуксхеде (Северный Ланкашир). В 1791 г. Вордсворт закончил Кембридж, где занимался английской литературой и итальянским языком, а затем много путешествовал за границей, пройдя пешком почти всю Францию и Швейцарию. Во Франции он влюбился в Аннет Валлон, которая родила ему дочь Керолайн. Получив небольшое наследство, он обосновался с сестрой Дороти, постоянной своей помощницей и единомышленницей, в Дорсетшире.
  В июле 1797 г. Вордсворты переехали в графство Сомерсетшир, где Уильям стал близким другом Сэмюэля Тейлора Кольриджа, жившего там. Эти два поэта вместе издали сборник «Лирические Баллады» (1798), в стихотворениях которого они стремились сблизить разговорный и поэтический язык. В 1799 г. Вордсворт со своей сестрой поселились в Грасмире (графство Уэстморленд) – «Озерном крае» Англии, где они прожили остальные годы своей жизни. В 1802 г. Уильям женился на Мэри Хатчинсон, подруге своего детства. С 1803 по 1810 годы Мэри родила Вордсворту пятерых детей, а Дороти продолжала жить в семье брата, ухаживая за своими племянниками.
  После прихода к власти Наполеона, Вордсворт превратился из либерала в консерватора, стал ближе к англиканской церкви. В 1830-х годах он много путешествовал по Европе, сочинял стихи или исполнял должность государственного уполномоченного по гербовым сборам в своём графстве. В 1839 г. Оксфордский университет сделал Вордсворта почетным доктором гражданского права; в 1842 г. он получил пенсию, а в 1843 г., после смерти Роберта Саути, ему было присвоено звание поэта-лауреата. Вордсворт умер в Райдел-Маунт 23 апреля 1850 г.


[Закрыть]
(1770–1850)

Из сборника «Лирические баллады» (1798)
Каторжник

 
На запад стремился роскошный закат;
Я встал на холме, у вершины,
Восторг, что предшествует дрёме, стократ
Звенел сквозь леса и долины.
 
 
Должны ль мы покинуть столь благостный дом?
Сказал я, страдая душою,
И скорбно к темнице пошёл я потом,
Где каторжник был за стеною.
 
 
Ворота в тени от массивнейших стен, —
Тюрьмы ощутил я дыханье:
Сквозь прутья я вижу вблизи, как согбен,
В ней страждет изгой состраданья.
 
 
Лежат на плече чёрных прядей узлы,
Глубок его вздох и взволнован,
В унынье он видит свои кандалы, —
В них будет всю жизнь он закован.
 
 
Не мог я без горя смотреть на него,
Покрытого грязью, щетиной;
Но мыслью проникнул я к сердцу его,
Создав там ужасней картины.
 
 
Ослабший костяк, соков жизненных нет,
О прошлом забыл он в надежде;
Но грех, что его угнетал много лет,
Чернит его взгляд, как и прежде.
 
 
Лишь с мрачных собраний, кровавых полей
Король возвратится в покои,
Льстецы его славить спешат поскорей,
Чтоб спал он безгрешно в покое.
 
 
Но если несчастья забыты навек,
И совесть живёт без мученья,
То должен ли в шуме лежать человек;
В болезни и без утешенья.
 
 
Когда его ночью оковы теснят,
Чей вес не выносится боле,
Бедняга забыться дремотою рад,
На нарах вертясь поневоле.
 
 
А взвоет мастифф на цепи у ворот, —
В холодном поту он проснётся,
И боль его тысячью игл обожжёт,
И сердце от ужаса бьётся.
 
 
Глаза он запавшие поднял чуть-чуть
С трепещущей влагою взгляда;
Казалось, чтоб скорбную тишь всколыхнуть
Спросил: «А тебе что здесь надо?».
 
 
«Страдалец! Стоит ведь не праздный бахвал,
Чтоб сравнивать жребии наши в гордыне,
А тот, кто добро воспринять пожелал,
Придя, чтобы скорбь разделить твою ныне.
 
 
Хоть жалость к тебе и не так велика,
Хоть портит тебя твоё грубое слово,
Была б у меня столь могуча рука,
На почве другой ты цвести мог бы снова».
 

Из сборника «Лирические баллады» (1800)
Родник «Прыжок оленя»[6]6
  Родник «Прыжок оленя» – небольшой источник воды, примерно в пяти милях от Ричмонда в Йоркшире, недалеко от дороги, ведущей из Ричмонда в Аскриг.


[Закрыть]

Часть первая

 
Охотясь в Уэнсли, рыцарь прискакал
Неспешно, словно облако в зените,
К усадьбе, где живёт его вассал,
И крикнул: «Мне коня скорей смените!»
 
 
«Скорей смените!» – был под этот крик
Осёдлан конь, быстрейший и атласный;
Сэр Уолтер на него взобрался вмиг:
На третьего за этот день прекрасный.
 
 
У рысака в глазах восторг блестит,
Скакун и всадник – нет счастливей пары.
Хотя сэр Уолтер соколом летит,
Печальной тишины слышны удары.
 
 
Из замка сэра Уолтера с утра
Под грохот эха ускакала свита;
Исчезли кони, люди со двора,
Такой не помнят скачки боевитой.
 
 
Сэр Уолтер, неуёмный как Борей,
Позвал собак, уставших от погони:
«Бланш, Свифт и Мьюзик, чистых вы кровей,
Скорей за мной на этом горном склоне.
 
 
Ату! Ату!» – Их рыцарь подбодрил
Просящим жестом и суровой бранью;
Но все собаки выбились из сил
И улеглись под горного геранью.
 
 
Но где толпа и скачки суета?
Где горны, что в лесах перекликались?
– Всё ж неземной была погоня та;
Сэр Уолтер и олень одни остались.
 
 
По склону тяжко двигался олень,
Я не скажу, как далеко бежал он,
И не скажу, как умер он в тот день;
Но мёртвым пред охотником лежал он.
 
 
Спешился рыцарь на колючий дрок.
Своих собак и спутников не клича,
Не бил хлыстом он, не гудел в рожок,
Но радостно осматривал добычу.
 
 
А близ него стоял и мял траву,
Его немой напарник в славном деле,
Дрожащий, что ягненочек в хлеву,
Весь в белой пене, как в снегах метели.
 
 
Лежал олень недвижно в стороне,
Коснувшись родника своей ноздрёю,
Последний вздох он подарил волне
Источника с журчащею струёю.
 
 
Своей безмерной радостью влеком,
(Никто не получал такой награды!)
Сэр Уолтер всё бродил, бродил кругом
И всё бросал на это место взгляды.
 
 
И он, поднявшись по холму теперь
На тридцать ярдов, три следа раздельных
Увидел, их преследуемый зверь
Оставил на земле в прыжках смертельных.
 
 
Лицо сэр Уолтер вытер и вскричал:
«Ещё никто не видел ту картину,
Чтоб в три прыжка скакнул олень со скал
К источнику, в лесистую долину.
 
 
Дворец утехи я построю тут
С беседкой пасторальною, зелёной;
Паломникам и странникам приют,
Чертог любви для девы непреклонной.
 
 
Умелый мастер чашу возведёт
Для родника под лиственною сенью!
И в тот же день, придя к нему, народ
Названье даст – РОДНИК «ПРЫЖОК ОЛЕНЯ».
 
 
Храбрец олень! дабы твоя судьба
Во славе оказалась не забыта:
Поставлю я три каменных столба
Там, где содрали дёрн твои копыта.
 
 
И тёплым летом здесь, где пахнет хмель,
Устрою бал своей Прекрасной Даме;
И будут танцы, будет менестрель,
В беседке будут игры вечерами.
 
 
Пока не рухнут основанья гор,
Дворец с беседкой будут всем желанны: —
Тем, для кого жилище – Юрский бор[7]7
  Юра – река в Северном Йоркшире.


[Закрыть],
И тем, кто пашет в Свэйле[8]8
  Свейл – река в Йоркшире.


[Закрыть] неустанно».
 
 
Он повернул домой, его олень
Лежал у родника к воде ноздрями.
– Исполнил рыцарь, что сказал в тот день.
И слава понеслась над городами.
 
 
Луна три раза пряталась в чертог,
И чашу получил родник отныне;
Поставить три колонны рыцарь смог,
Дворец утехи выстроил в лощине.
 
 
У родника высокие цветы
С деревьями сплелись, прижав к ним донца,
Создав приют лесистый, где листы
Укроют всех от ветра и от солнца.
 
 
И тёплым летом здесь, где пахнет хмель,
Устроил рыцарь бал Прекрасной Даме;
И были танцы, был и менестрель,
В беседке были игры вечерами.
 
 
Но сэр Уолтер умер – наш герой,
В семейном склепе он лежит под вязом.
Есть тема сочинить мне стих второй,
Сопроводив его другим рассказом.
 

Часть вторая

 
Я о несчастьях не пишу стихов,
Кровь леденить – то не моё искусство,
Но летом на свирели я готов
Играть для тех, в ком разум есть и чувства.
 
 
Я в Ричмонд[9]9
  Ричмонд – город в Северном Йоркшире.


[Закрыть] направляясь на коне,
Стоящие увидел три осины
На трёх углах квадрата, в стороне
Ещё одна – у родника лощины.
 
 
Значенье их узнал бы я навряд;
Остановившись на скале укромной,
Узрел я три столпа, стоящих в ряд, —
Последний на вершине виден тёмной.
 
 
Унылые деревья без ветвей;
Квадратный холмик с жухлою травою;
Как, может, вы, сказал я без затей:
«Давным-давно здесь было всё живое».
 
 
Оглядывал я холм со всех сторон,
Печальней места я не видел ране;
Казалось, здесь весны неслышен звон,
Природа подошла к смертельной грани.
 
 
Я там стоял бесплодных полон дум,
Когда старик в пастушеской одежде
Поднялся вверх, и я, услышав шум,
Спросил его, а что здесь было прежде.
 
 
Пастух поведал тот же мне рассказ,
Что в первой части смог зарифмовать я,
Сказав: «Веселье было здесь не раз,
А нынче здесь на всём лежит проклятье.
 
 
Стоят осины мёртвые кругом;
А, может, буки – все обрубки эти:
Они беседкой были; рядом дом —
Дворец прекрасней всех дворцов на свете!
 
 
В беседке той ни кроны, ни листвы;
Вот и родник, и каменные плиты;
А во дворце полдня могли бы вы
Вести охоту за мечтой забытой.
 
 
Нет ни собак, ни тёлок, ни коней,
Из родника желающих напиться…
У тех, кто крепко спал, ещё мрачней
Сон становился от такой водицы.
 
 
Убийство было здесь совершено,
Кровь жаждет крови; может не напрасно
Решил, на солнце греясь, я давно,
Всему причина – тот Олень несчастный.
 
 
Что думал он, с кого он брал пример!
Когда от самых верхних скал по круче
Он сделал три прыжка – и, гляньте, сэр,
Последний был, о, чудо! сколь могучий.
 
 
Отчаянно бежал он целый день;
Не мог понять я, по какой причине
Любил то место загнанный олень
И смерть обрёл у родника в лощине.
 
 
Здесь он поспать ложился на траву,
Был убаюкан летнею волною,
И первый раз воды пил синеву,
Близ матери тропой идя лесною.
 
 
В апреле под терновником густым
Он слушал птиц, рассвет встречавших звонко;
Возможно, здесь на ножки встал грудным,
От родника почти что в полфарлонга[10]10
  Фарлонг – британская единица измерения длины, равная 220 ярдам (201,168 м).


[Закрыть].
 
 
Теперь здесь ни травы, ни тени нет;
В низине грустной солнце не сияет;
Я говорил, так будет много лет,
Природа в этом месте умирает».
 
 
«Седой пастух, ты хорошо сказал;
Но мы различны нашим пониманьем:
Когда олень особенный здесь пал,
Он был оплакан горним состраданьем.
 
 
Ведь дух, что устремился к облакам,
Что проникает рощи и низовья,
Относится к безвинным существам
С благоговейной отческой любовью.
 
 
Дворец утехи – тлен: тогда, потом,
Но это всё ж не светопреставленье;
Природа вновь одним весенним днём
Проявит здесь и прелесть, и цветенье.
 
 
А все столпы исчезнут в свой черёд,
Что видим мы, о чём когда-то знали;
Когда же день спокойствия придёт,
Все монументы зарастут в печали.
 
 
Один урок! но поделён на два,
Природа учит явно нас и скрыто:
Чтоб с муками живого существа
Спесь и утеха не были бы слиты.
 

Из «Стихотворений» в двух томах (1807)

 
Нет ничего прекрасней в мирозданье!
Тот нищ душой, кого не удивит
Открывшийся величественный вид;
Всё это Сити в нежном одеянье
Красот рассвета; кораблей молчанье,
Соборы, театры, башни, чей гранит
Между землёй и небом так блестит
Сквозь чистый воздух в розовом сиянье.
Нет, никогда луч солнца золотой
Так не ласкал земли моей раздольной,
Не видел я столь царственный покой,
А Темза не катилась так привольно.
Мой Бог! объяты зданья тишиной,
И всё, как сердце мощное, спокойно!
 

 
Я брёл, как облачко весною,
Один, меж долом и горой;
И вдруг увидел пред собою
Нарциссов жёлтых целый рой —
В тени деревьев у реки
Бриз волновал их лепестки.
 
 
Толпясь, как звёзды, что сверкают,
Наполнив светом Млечный Путь,
Они вдоль берега мелькают,
Чтоб в бесконечность ускользнуть;
Их в танце тысячи сплелись,
Головки поднимая ввысь.
 
 
Танцуя рядом, даже волны
Не превзошли весельем их:
И я стоял, задором полный,
Среди нарциссов золотых.
На них бросая быстрый взгляд,
Богатству праздничному рад.
 
 
Когда же в кресле отдыхаю,
Или мечтаю в тишине,
Пред взором внутренним сверкая,
Они блаженство дарят мне.
И сердце радостью полно,
Танцуя с ними заодно.
 

 
Восторга Призрак неземной,
Она явилась предо мной —
Великолепное Явленье,
И украшение мгновенья:
Как звёзды в Сумерках – глаза,
Темна, как Сумерки, коса.
Вся красота её живая —
Рассвет игривый, время мая;
Танцующий, весёлый вид
Подстережёт и поразит.
 
 
Затем увидел ближе встречно:
Дух, но и Женщина, конечно!
Её движения легки,
Свободны, девственно мягки;
Лицо, где встретились в молчанье,
И честь, и сладость обещанья;
В ней блеска нет, ей не под стать
Людей всё время восхищать,
Зачем ей хитрость, скорбь, угрозы,
Хвала, любовь, лобзанья, слёзы.
 
 
Теперь, спокойно, в круге дней
Я пульс машины вижу в ней;
Плоть, чьё дыханье глубоко, —
От жизни к смерти Спутник рока.
Крепка умом, во всём скромна,
Умела, стойка и сильна;
То Женщина, что совершенна,
Утешит, повелит смиренно;
И всё же Дух ещё, в нём свет
Сияньем ангельским согрет.
 

 
Когда я вспомнил то, что покорило
Империи, как сникнул чести дух,
Когда мечи сменили на гроссбух,
А золото науку заменило, —
Страна моя! мне просто страшно было.
Моя ль вина? Но я к тебе не глух.
Огонь в сыновнем сердце не потух,
И совесть эти страхи пристыдила.
Тебя должны ценить мы, коль оплот
Нашли в тебе, неся благое бремя;
Как был обманут я в любви своей:
Не странно, коль Поэт в иное время
К тебе среди раздумий обретёт
Привязанность влюблённых иль детей!
 

Из «Стихотворений в 2-х томах» (1815)

 
Петух кукаречет,
Синицы щебечут,
В источниках – плески,
На озере – блески,
Заснуло на солнышке поле.
И дети, и деды
В труде непоседы;
Огромное стадо
Без устали радо
Пощипывать травку на воле.
 
 
В весеннем сраженье —
Снегов отступленье,
Им худо на склонах
Холмов обнажённых;
Для пахарей скоро раздолье:
В горах уж веселье,
В ручьях – новоселье;
И тучки бледнее,
И небо синее;
Закончился дождь на приволье!
 

Сэмюэль Тейлор Кольридж[16]16
  Сэмюэль Тейлор Кольридж (Samuel Taylor Coleridge), поэт, критик и философ, родился 21 октября 1772 г. в небольшом городке графства Девоншир в семье священнослужителя. В 1781 г., после смерти отца, мальчик был отправлен в школу-интернат в Лондоне. Поступив в Кембридж (колледж Иисуса) в 1791 г., Кольридж закончил его без получения степени бакалавра и сразу после окончания встретился с Робертом Саути. Молодых поэтов объединили общие политические и революционные взгляды, они создали общину свободных людей «Пантосократию», и даже женились через год на сестрах Саре (Кольридж) и Эдит (Саути) Фрикер. Но Кольридж не был счастлив с женой. С 1796 г. он пристрастился к опиуму, снимая им различные боли. В 1798 г. Кольридж в содружестве с Вордсвортом издал сборник «Лирические баллады», куда вошла его самая известная романтические поэма «Сказание о Старом Мореходе». В это же время были написаны, но изданы немного позже и другие его поэмы: «КублаХан» и «Кристабель».
  Через два года Кольридж и Вордсворт посетили Германию, где Кольридж увлёкся немецкой классической философией. По возвращении в Англию он обосновался с женой и друзьями в Кесуике, в «озёрном крае» Англии. С 1804 по 1806 год Кольридж жил в Сицилии, где старался поправить своё пошатнувшееся здоровье. Через некоторое время он развёлся с женой, постепенно становясь наркоманом из-за большого потребления опиума для снятия сильных болей. С 1816 г. до самой смерти он жил в Лондоне в доме доктора Джеймса Гилмана, который взял под контроль его пристрастие к наркотику. Кольридж занимался также мемуарной прозой и литературной критикой. Умер он от остановки сердца в Хайгейте 25 июля 1834 г.


[Закрыть]
(1772–1834)

Строки о прекрасной весне в деревне[17]17
  Юношеское стихотворение Кольриджа, созданное, скорее всего, в 1793-94 гг., и впервые опубликованное в «Annual Register» в 1796 г.


[Закрыть]

 
О мой ручей, журчащий круглый год,
Хвалю твою прохладу чистых вод.
Спасаясь от полуденного жженья,
С венком из пиерийского цветенья[18]18
  …пиерийского цветенья… – Пиерия – область в Македонии (Древняя Греция), где находится гора Олимп; там впервые начали поклоняться девяти Музам фракийцы. Отсюда и другое название Муз – Пиериды.


[Закрыть],
(Пока я не покинул сей приют)
Украшу я исток твой мшистый тут.
Ты в чаще не журчишь непроходимой,
Чтоб снять печаль дриаде нелюдимой;
В глуби пещер ключом незримым бьёт
Не твой источник, увлажняя грот.
Долины гордость! поишь ты весь день
Все хижины окрестных деревень.
Заполнили твой берег громким криком
Проказники с эльфийским нежным ликом,
Покинув класс, они бегут спускать
Бумажный флот, твою волнуя гладь.
На дудочке играет с грустным взглядом
Селянин, опершись на посох рядом,
Иль молкнет, чтоб с надеждой и в тоске
Шаги любимой слышать вдалеке:
Уже давно зовёт её хозяйка,
Но пуст кувшин хорошенькой лентяйки.
 
 
Мой скромный друг! средь гальки ты играешь,
О прошлой неге память возвращаешь,
Когда Надежды заблистал рассвет,
Так радостно; спаси от новых бед,
Что по душе моей скользили тенью,
Как облака по твоему теченью.
Ключ жизни, ты искрился в час дневной,
Иль как боа сребристый под луной;
А ныне ты бежишь под куст колючий,
Иль пенишься, срываясь с горной кручи!
 

Из сборника «Лирические баллады» (1798)

 
То предки возвели для человека!
Так мы являем мудрость и любовь
К несчастному, что грешен пред нами,
Невинный, может быть – а коль виновный?
Излечит ли одна тюрьма? Господь!
Коль в грешном поры сузились и ссохлись
От нищеты, невежества, все силы
Его назад откатятся, как волны;
И станут вредоносными, ему
Неся болезнь и гибель, как чума.
Тогда мы призываем шарлатанов:
Их лучшее лекарство! – поместить
Больного в одиночество, где плача,
С лицом угрюмым, под тюремный лязг,
Он смотрит сквозь пары своей темницы
В зловещем сумраке. Вот так лежит
Он среди зла, пока его душа,
Несформированная, станет разлагаться
При виде ещё большего уродства!
 
 
Ты прикоснись легко к нему, Природа!
И чадо озорное исцели:
И благотворно подари ему
Свет солнца, красоту, дыханья сладость,
Мелодии лесов, ветров и вод,
Пока он не смягчится, и не будет
Столь неуклюже, резко отличаться
Среди всеобщей пляски и напевов;
Но, разрыдавшись, исцелит свой дух,
Чтоб вновь он добрым стал и гармоничным
Под действием любви и красоты.
 

 
Все мысли, страсти, наслажденья,
Что возбуждают в смертных кровь,
Огнём питаются священным
По имени Любовь.
 
 
И часто я в своих мечтаньях
Вновь проживал тот час один,
Когда стоял на горном склоне
У башенных руин.
 
 
Крадучись, лунный свет смешался
С зарёй вечерней в тишине;
Там дорогая Женевьева —
Надежда, радость мне.
 
 
К скульптуре рыцаря в доспехах
Склонилась, опершись, она;
И слушала мою балладу,
Луной освещена.
 
 
Грустит немного Женевьева:
Моя надежда! Мой задор!
Любовь её сильней, коль песней
Её печалю взор.
 
 
Я пел историю простую,
Что сердце трогает былым —
Она стара, груба, подходит
К развалинам седым.
 
 
И дева слушала, краснея,
Потупив скромно нежный взгляд;
И знала, лик её прелестный
Всегда я видеть рад.
 
 
Я пел о Рыцаре, что жгучий
Герб на щите носил с войны;
Как десять лет всё добивался
Он Дамы той страны.
 
 
Я пел ей о его страданьях —
Тяжёл и грустен был мотив,
Я показал любовь другую,
Свою так объяснив.
 
 
И дева слушала, краснея,
Потупив скромно нежный взгляд;
Простив меня, что лик прелестный
Её лишь видеть рад.
 
 
Когда я спел, как от презренья
Безумным смелый Рыцарь стал,
Как день и ночь леса и горы
Не спав, пересекал;
 
 
Как иногда из нор глубоких,
А иногда из тьмы густой,
Быть может, с солнечной поляны
С зелёною травой
 
 
Являлся милый, светлый ангел,
В глаза смотревший без вины;
Как знал он, Рыцарь сей несчастный!
То – козни Сатаны;
 
 
Как им в безумии отважном
Злодеи были сражены;
Как спас от смерти и насилья
Он Даму той страны;
 
 
И как, обняв его колени,
Она рыдала, искупить
Стремясь презренье, что безумство
Смогло в нём породить;
 
 
И как его лечила в гроте,
И как прошёл безумства пыл,
Когда на жёлтых мягких листьях
Он к Богу отходил.
 
 
Предсмертный вздох его! – закончен
Нежнейшей песенки мотив:
Замолкла арфа, голос дрогнул,
Сочувствием смутив
 
 
Мою простую Женевьеву;
Она дрожит от чувств моих,
От песни, музыки печальной,
Хоть вечер – мил и тих;
 
 
От страхов, рушащих надежду,
От их невидимой волны,
И что смиренные желанья
Давно приглушены.
 
 
Восторг и жалость – слёзы девы,
Румянец и невинный стыд;
Она моё шептала имя:
Я слышу – сон журчит.
 
 
Вздымалась грудь её, шагнула
Она чуть в сторону, но взгляд,
Поймав мой, робко подбежала
Ко мне – о, как я рад!
 
 
Она рыдала и в объятьях
Своих мне сжала мягко грудь,
Откинув голову, пыталась
В лицо мне заглянуть.
 
 
Отчасти страх, любовь отчасти,
Отчасти робости наплыв,
Скорее чувствую, чем вижу,
Страстей её порыв.
 
 
Я успокоил деву, гордо
В любви призналась мне она;
Моею стала Женевьева —
Прекрасна и ясна.
 

 
Надежда первой страсти так сладка!
Как из-за туч звезды вечерней взгляды,
Как нежное дыханье ветерка
Над ивами, среди речной прохлады,
В златых полях Цереры[20]20
  Церера – древнеримская богиня урожая и плодородия, ответственная за произрастание и созревание злаков и других растений. Здесь – символ созревших золотых колосьев.


[Закрыть]; – жнец слегка
Ему подставил потный лоб с усладой.
 

 
Луиза, я хочу сказать,
Что видеть рад тебя опять
Красивой и здоровой;
Покинувшей свою кровать
С болезнью столь суровой.
 
 
Сверкает солнце с высоты,
Дрозды наполнили кусты
Весёлым щебетаньем.
Должна приветствовать их ты
Улыбкой – не страданьем.
 
 
Поверь, болезнь твоя подчас
Молиться заставляла нас
В правдивом благочестье,
И слёзы капали из глаз.
Мы все страдали вместе.
 
 
К тому ж терзала нас беда:
Ведь не нуждались никогда
Там в девушке прелестной;
Здесь ангелов сочтёшь всегда,
А в небесах им тесно!