Текст книги "Истинная сущность любви: Английская поэзия эпохи королевы Виктории"

Автор книги: Артур Конан Дойл

τίνος αὖ τὺ πειθοῖ

μὰψ σαγηνεύσας φιλότατα ;

Sappho.

 
Любовь к тебе – горька; твои глаза
Слепят, жгут пряди, вдох твой – что коса:
Мой дух и плоть кромсает нежным звуком,
Кровь закипает в венах с громким стуком.
Молю тебя, молчи и не дыши,
Пусть жизнь сгорит, мечта – не смерть в тиши.
Пусть море скроет нас, огня дыханье
(Его боишься – не моё желанье?)
Разделит кости и разрушит плоть,
И прах падёт наш – каждая щепоть.
Во мне и кровь, и боль твоя нетленны,
Сцепляются уста, пылают вены.
Плод – плод, цветок – цветок раздавит в нас,
Грудь – грудь спалит, и мы зажжём свой час.
Меня ты меньше любишь? Иль устала?
Для рук моих и уст слабее стала?
Чтоб стройными ногами не смогла
Ты раздавить любовь, как ты мила!
Другим не открывай ты губ в желанье,
Пока моих не слаще их лобзанья.
Пока не завлекла, как голубков,
Эротию с Эринной я в альков.
Так пусть тебя убьёт любовь моя:
Живой пресытясь, мёртвой рада я.
Хочу тебя зарыть, как плод вкушая,
Не ртом – змеёй, ты слаще, чем живая.
Тебя сгубить найду я скорбный путь,
Дабы страданьем сразу захлестнуть;
Дразнить любовной мукой, жизнь и волю
Придать твоим губам, оставить с болью;
Терзать твой дух, не убивая, нет:
Пусть с паузой, но с вечной злостью бед:
Тяжёлое и трудное дыханье,
Мелодий смерти слабое дрожанье.
Устала я от странных слов твоих,
от пылкостей любви: дневных, ночных,
И солоны, как море, поцелуи,
В устах – вина разбавленного струи,
глаза синей в тот сокровенный час,
Цветами и слёзами полн экстаз,
И бурное пылает в сердце пламя,
но белый цвет стал синими цветами;
страсть зародилась, и летит она
смеясь, или любовью смущена;
любовный пояс твой всегда хвалили,
А в прядях лепестки прекрасных лилий.
Твои привычки сладки и слова,
плоды ночей и дней цветы, листва,
И жгучих губ солёный сладкий жар,
любовь – вино: огня и пены дар;
И жадные глаза в часы услады,
как пламя пылки средь цветов прохлады,
как мрак цветной в душе, пронзая вдруг
огнём в ночи, хоть ночи синь вокруг,
Что ве́ками прикрыта под и над… —
Да, красота твоя – любовный яд;
Твой пояс без тебя не так прекрасен,
Цвет лилий в волосах твоих не ясен.
Ради любви не думай, что она
В любимую твою лишь влюблена.
Душа мила, улыбкой рот прельщает,
она моя, моя; она прощает.
Во сне я зрела свет и шёпот струй,
где пафос[143]143
  Пафос – Согласно гомеровскому гимну, именно на Кипре, в Пафосе у Афродиты «священный участок и благовонный алтарь» (Нот. Aphr. 59). Гора Пафос на Кипре и г. Книд (в Карий) – места преимущественного поклонения Венере. «Пафос ли тебя, или Кипр, иль Панорм…» – Фрагмент стихотворения Сапфо / пер. В. Вересаева.


[Закрыть] твой, был слышен поцелуй
Души и тела, слёзы их связали,
И смех твой жалил, жёг меня в печали;
смотри, эрот, огня нетленный пыл
Её скамью известную покрыл;
открылись веки северу и Югу,
В ней яркий ум, уста в часы досуга
поют, лобзают; поклонившись мне,
смеясь нежнейшим ликом в тишине,
она сказала: «Ты ли зло пригрела,
о сапфо? словно песня – твоё тело,
Рот – музыка; не я, а ты – кумир,
Умрёт мой голос, лишь угаснет мир;
от песен люди злы; любовь рыдает,
Всё – череда, стыд в чарах засыпает.
Убьёшь меня, чтоб мёртвой не лобзать
Тебя мне?» смех царицы: «Что сказать.
Для девы, для одной ты будешь милой,
но дар её не примется могилой,
Впустую поцелуй её; когда
Тебя нет – поцелуев нет тогда!
Ты мне дороже всех, моё же пенье
не усмирить ли гнев в ней на мгновенье?
Ты мне мила, как смерти – жизнь мила,
Ты почему её боишься зла?
нет, милая, ведь я лишь Богу внемлю:
Иль создала она моря и землю?
Дала путь солнцу, соткала руно
луны, лила луч звёздный, как вино;
связала мирты, жезлом избивала
Дев, юношей, богов, иль это мало?
Ведь губы – для любви, глаза – для слёз,
года и лето – для девичьих роз.
Все звёзды – для восхода, и для света
полуденного, лунного привета;
Беседа вод, лилейные поля,
лесбийский воздух ленится, шаля.
Иль не увидим мы за голубками,
Других богов, другой любви меж нами?
хотя она тебя бичует вновь,
Цветок твой без шипов, не льётся кровь.
Беззвучными устами раздавила
я цвет твоей груди белейшей, милой!
Чтоб музы помогли создать мне стих,
сосала кровь сладчайших ран твоих!
лизала их, испробовав до дрожи
груди и живота кусочки кожи!
Чтоб как вино пить вен твоих поток,
как мёд есть груди! с головы до ног
Тебя разрушить, сладкая сестрица,
Чтоб плоть твоя – в моей нашла гробницу!
Твоя краса как зверь меня разит,
гадюкой жалит, стрелами грозит.
Ах, как милы, милы, в семь раз милее,
Движенья ног твоих в тени аллеи!
И слаще сна и солнца дней святых
ласкают ленты локонов твоих.
хоть злят меня их чуждые лобзанья,
но слаще уст моих твоё дыханье.
плеч белизна твоих – белей руна,
А пальцы – чтоб кусать их допьяна, —
как соты в улье, сладкие медки,
Миндалевидны, розы лепестки,
на кончиках их кровь, как цвет багровый.
Боль на твоих губах столь образцова,
когда я их терзаю; поутру
Тебя сгублю я страстью и умру
от наслажденья и твоих страданий,
В крови твоей расплавясь при свиданье.
Должна ль тебе я смертью не грозить?
Тебя не мучить? пыткой не разить
Рассудок твой, твои глаза при этом
зажечь в слезах кровавых скорбным светом?
Дарит за болью боль, как нотный ряд,
ловить твоих рыданий нервный лад,
Тебя, живую, взять для наслажденья
под лиру совершенного мученья?
Жечь жаром, жаждой, вызвав жгучий пот
В тебе, томя твой совершенный рот,
Жизнь твою бросить в дрожь, сжигая снова,
Твой дух прорвать сквозь плоть в крови багровой?
Жестоко? но влюблённые все рады
Мудрей быть рая, и суровей ада.
Моя любовь к тебе горька, как стон,
как смерть людей; была ли я как он,
кто всё на свете сокрушает с силой;
коль я могла б ступить на все светила,
А человека дух быть вечным мог
Могла б я быть суровее, чем Бог.
но кто в молитвах иль молебнах тайну
Жестокости изменит вдруг, случайно?
Иль скажет, что над всеми лишь господь
В кровавой жертве разрывает плоть;
где плачь из разных стран, могил забытых
Для пищи змей, из рабских уст разбитых,
Из тюрем, из трещащих кораблей
сквозь пену цепких уст чужих морей?
Иль знаменья, растрёпанные пряди
комет, теснящих ночь в своем распаде,
когда всё запечатывает тьма,
И звёзды сходят яростно с ума?
Иль темень, дрожь холмов, кружатся крылья,
Везде непримиримое бессилье,
луна меняет свой тоскливый свет,
Всю ночь проводят в муках семь планет,
семи плеяд усталое рыданье
Тоску небес питает в мирозданье?
не в ладан ли убийство спрятал Бог?
но скрытый лик его, железо ног
нам разве не давали ежедневный
Урок попранья, горестный и гневный.
не он ли голод слал? кто плоть и дух
Терзал тоской? кто к их мольбам был глух?
Рождал у них желанья жаркой страсти,
на немощь их взирая без участья?
Топил их души, плоть винил в грехах:
Живил их (болью) мёртвой страсти прах,
Чтоб жизни цвет отдать судьбе суровой?
кляла Его, разить была готова,
Тепло устам холодным Бога дать,
с его бессмертьем нашу смерть смешать.
зачем он создал нас? Жить с отвращеньем
к лучам бесплодным солнца и с презреньем
к луне в ущербе, что как воск бледна,
Ждать, как прорвёт нас времени струна?
Ты тоже постареешь, безусловно,
подобна будешь розе однокровной,
Иль спетой песне, сказанным словам,
Упавшим, увядающим цветам,
никто не вспомнит о тебе в печали;
Ведь Музы твоим прядям не связали
Цвет пиерийский[144]144
  «…цвет пиерийский…» – Связанный с Музами, которых называли также Пиеридами. По одной версии, в области Пиерия, вблизи Олимпа, Музам впервые начали поклоняться фракийцы. По другой версии, это название происходит от имени легендарного царя Пиера, фракийца, который установил культ муз в Феспиях (город в Беотии).


[Закрыть], что всё лето рос
привитый, как бутоны смертных роз,
как лепестки, чьё скоро увяданье,
И не сойдёт с небес к тебе сиянье,
Чела не побледнеет краснота
от скорбной тени пышного листа.
Тебя забудут, как вино пролили,
но как мои уста твои язвили
останется бессмертным – только я,
И звуки волн, и проблески огня,
И музыка в сердца их не вольётся,
И не узрят небес златые кольца
(Без перьев крылья в воздухе горят),
преследованье молний гулкий ряд,
охоту по непаханому полю,
но в свете, стоне, смехе или боли,
В мелодии, в слиянье губ и рук,
И дрожи вод, земле пославшей звук
Морей неизмеримое величье,
Меня запомнят, но в другом обличье.
как я, и ночь спокойной будет тут,
И ветры целомудренно сомкнут
Дрожащие уста и сложат крылья;
И соловьи споют любви всесилье,
И струны лютни дрогнут, как листва;
как я – звезда восторгами жива,
Что хладные уста луны лобзает,
как я – твои; я – день, что не сияет,
Ведь солнца луч бесплоден; и как я —
В речушках и морях шумит струя.
я время, как поток, терпеть не в силах,
я знаю по своим томленьям в жилах
Желанье звука вод; мои глаза
горят огнём, что полнит небеса
Тревогой звёзд и пламенем планет;
скорбь сердца моего их вечный свет
Впитало, я их жажду всей душою,
И лето, обрамлённое листвою,
И зимние недуги; на земле
смерть и рожденье будто бы в петле —
Ты жаждешь их – но после полн страданья,
Моя ли боль теснит её дыханье;
Её ростки пусты, плоды – лишь прах,
нагнулись ветви, а в её корнях,
Тончайших и корявых – яд; под ними
зубами змеи, острыми, кривыми
коварно точат кости мертвецов,
А птицы рвут её ветвей покров.
они для слов его и мыслей тканны
спасителем, – меня создав нежданно,
он песни на моих губах зажёг,
как ей – лежать в земле не дал мне Бог.
прольёшь ты слёзы; что же я: работа
Везде кипит, рожденье, смерть, заботы,
проходят годы, звёзды, он творит
Всё вновь, что было ране – умертвит,
он тех сильней, кого готовит к смерти…
Меня ж, создав, он не убьёт, поверьте.
И не насытит, как свои стада,
Чей смех и жизнь недолги, чья нужда —
лобзанья средь услады скорой, сладкой,
но смерть их схватит медленной повадкой;
Их ненависть иль страсть, спор иль почтенье,
он волен привести всё к завершенью.
хоть в ненависти он меня убил,
В глубоком нежном море в гневе скрыл,
покрыл меня прохладной бледной пеной,
наполнил душу лёгкостью блаженной,
И подарил мне волны вечных вод,
Ради меня назвал их в свой черёд,
Моря милы все – но умру я всё же,
засну, забыта здесь, Великий Боже
главенствовать не станет надо мной.
Цветут деревья на холмах весной,
как воздух чист, над шумною долиной —
напевы пылкой песни соловьиной,
Бутоны, как огонь, зардели враз,
песок поблёк, и тщетен волн экстаз,
на море паруса – цветов белее,
И песни слёз, и оды птиц в аллее —
Всё будет петься, лишь поёт весь мир —
я, сапфо, я одна для них кумир,
я с высшим – навсегда; меня однажды
Увидят, песнь мою услышит каждый:
Живи с людьми и каждый день им вновь
Дари и грусть, и радость, и любовь.
И скажут, что земля родит напрасно
Всё новое – где ныне, что прекрасно;
плоды есть, пашни, дни – в пирах, в бою,
но песни нет похожей на мою.
Меня они узнают, как ты знала,
я раньше чувство к Аттису[145]145
  Аттис – В древнегреческой мифологии юноша необычайной красоты, родом из Фригии, возлюбленный богини Кибелы. Во время одной из оргий, он оскопил себя, лишившись мужественности.
О, как был я горд и счастлив, о, как много я пережил!Вот я дева, был мужчиной, был подростком, юношей был…(Катулл. Стихотворения, LXIII / перевод А. И. Пиотровского).

[Закрыть] питала,
сейчас люблю тебя; вот их хвала:
«нам день один, ей время без числа,
Ей вечно жить, и велика в ней воля!»
Да, ты умрёшь, а мне живой быть – доля.
Ведь души мне вручат свои они,
свою любовь, я ей живу все дни,
Вновь возбудят, вольют в меня дыханье,
спасут, послужат, примут смерть, страданья.
Увы, ни снег, ни росы, ни луна
не смогут оправдать меня сполна,
не убедят без умиротворенья,
пока не даст мне лёгкость сна томленье;
пока не будет вялым время тут,
пока богов оковы не спадут,
И не исполнит рок мои запросы,
лотос и лета[146]146
  Лотос и Лета – В древнегреческой мифологии лотос был эмблемой богини красоты Афродиты (Венеры). Лета – одна из пяти рек, протекающих в подземном царстве Аида, река забвения.


[Закрыть] – на губах, как росы,
И вновь кругом меня сплошной туман:
густая тьма и властный океан.
 

I

 
Взнеси уста и обернись скорее
к слепой любви, что ночью гонит сон,
Твой милый рот всех больше утомлён
Улыбкой долгой, нет её мертвее.
Хоть ты не любишь, но стократ милее,
Есть две любви – будь к лучшей устремлён;
Борьба их мнёт груди твоей бутон,
А победит лишь та, что посильнее.
В дыханье их огонь любви стремится
Твои глаза и губы сжечь грешно,
Кто смог тобой, прекраснейшим, дивиться,
И жизнь свою, и кровь спалил давно:
Желанье от отчаянья родится,
Отчаянье желаньем сметено.
 

II

 
В тот краткий миг меж сном и проживаньем,
Любовь, как вкруг чела златой венец,
Руками, ртом два пола, наконец,
Сплела, враждебность их сменив лобзаньем —
Супружеским, бесплодным трепетаньем;
Но всё же, в них пылает, как багрец,
То нечто, что не знает лишь мертвец,
Хоть жизнь и сон тем не владеют знаньем.
Любовь, став плотью, не пустила в дом
Услады тех, кто полюбил подобных:
Мужчина, словно смерть – в углу одном,
И женщина, как образ дел греховных.
Так, пряча взгляд, в рыданиях, тайком
Любовь ушла от радостей любовных.
 

III

 
Страсть или сон, тень или свет: в смиренье
Что взор твой из-под век твоих таит?
Цветок ли, что цветами перевит,
Или в ночи росы ночной свеченье.
Любовь, что здесь, в своём создаст ли рвенье,
Хоть нет заката, без луны зенит,
Тебя мужчиной, жён что усладит,
Иль женщиной – мужам для наслажденья.
Зачем прекрасным сделал странный бог
Тот цвет двойной для двух цветов бесплодных?
И страсть вложил в твой каждый завиток,
Кормя под солнцем в струях полноводных?
И золото сезонов приберёг
Тебе для дней бесцельных, безысходных?
 

IV

 
Любимый, да, то не любовь, а страх.
Нет, милый, то не страх – любовь, я знаю.
Зачем расцвёл ты телом, словно в мае,
Но ясный взгляд застыл в твоих глазах?
Хотя за миг любви в твоих слезах
Пролить готов я слёзы – кровь без края,
Хоть страсть, и жизнь, и смерть уйдут, мелькая,
Желанны, грозны, милы – после прах.
Да, милый, знаю: видел я так ясно:
От поцелуев нимфы и воды
Ты растворился в Салмакиде[148]148
  Салмакида (Салмация) – персонаж древнегреческой мифологии, нимфа, жившая при источнике, у которого в своё время остановился отдохнуть Гермафродит во время странствий по родной Карий. По «Метаморфозам» Овидия нимфа увидела прекрасного юношу и загорелась любовью к нему. Когда Гермафродит купался в источнике, в котором жила Салмакида, она прильнула к нему и попросила богов навеки соединить их. Боги выполнили её желание, и они слились в одно двуполое существо.


[Закрыть] властной,
И в твёрдом взгляде больше нет нужды,
Дыханье стало вздохом, о, несчастный,
Слепой Эрот в том не узрел беды!
 

 
Эрот! Ну, кто ты, мне ответь?
Сын горя? радостного чрева?
Ты слеп, но хочешь зреть?
Беспол, но вид иметь
Юнца иль девы?
 
 
Вчера я грезил о губах
И щёчках, странных и румяных,
Как будто розы – ах! —
Когда они в садах
В бутонах рдяных.
 
 
Где ты росла, какой лесок
Сокрыл тебя, Эрота роза,
Загадочный цветок;
Приманен голубок
Бутона грёзой.
 
 
Лобзать не смею, чтоб мой рот
Её не жал сильней дыханья,
Стекает жизни мёд,
И с листьев сок течёт,
Что кровь, к скончанью.
 
 
Одна лишь страсть моих услад!
Одна услада этой страсти!
И день, и ночь мой взгляд
Тобой питаться рад,
Как губы – сластью.
 
 
Ты горлом мраморным в ответ
Курлычь голубкой, страстно глядя;
Среди Эротов нет
Ни дев, чей нежен цвет,
Ни женской пряди.
 
 
Как персик – грудь; густая прядь;
Изящны бёдра, ноги стройны;
Чиста, как благодать:
Эроты эту стать
Хвалить достойны?
 
 
Под именем каким, когда
Ты всех мужчин влечёшь без меры,
Без страсти, без стыда?
Сестра Эрота? да!
Коль дочь Венеры.
 
 
Мила: девичьих губ мороз,
И грудь – румяней цвета лилий,
И золото волос,
Что кольчиками кос
Чело обвили.
 
 
Твой рот огонь с вином – упьюсь;
Целую лоно без ответа,
Душой к тебе стремлюсь,
И в сладость губ вопьюсь:
Моё всё это.
 
 
Твоих где прядей завиток,
Змея свернулась, ужасая;
Ах, грудь твоя – цветок!
Ах, слишком мил роток,
Чтоб жечь, лобзая!
 
 
Люби меня, насыть свой рот,
Целуй глаза мои смущённо,
Лежи здесь, как Эрот,
Что смерть свою зовёт,
В тебя влюблённый.
 
 
Сжав голову твою в руках,
Твой лик губами обжигал я:
Как розы на кустах,
Кровь прилила в местах,
Где целовал я.
 
 
О горечь – сладостный медок!
О слабые голубки ноты!
На крыльях быстр божок,
И барса резвость ног
Есть у Эрота.
 

 
Коль не сломила
Смерть страсти силу,
Не запретила
Играть в словах,
Душа, уместны ль
Мольбы и песни,
И шум словесный?
Ведь ждёт их крах!
Иль мы не знали:
Ручьи смолкали,
И нет печали,
Когда мы – прах;
Меч лет преклонных
Разит влюблённых,
Услад лишённых,
В одних слезах.
 
 
Коль наше бремя
Вновь стукнет в темя,
Коль жизнь – на время,
А платит – смерть,
Коль души – пленны,
Коль жизнь – согбенна,
В ночи и денно
Восстань, чтоб зреть:
Зачем кричал ты,
Всю жизнь вздыхал ты,
Жив или вял ты —
Молитвы петь?
Что все рыданья,
Сны, просыпанья,
Жнёт смерть в молчанье,
Дабы владеть.
 
 
Хоть жизнь, колыша,
Рвёт с балок крышу,
Смех тихий слыша,
Ценю, скорей,
Его я боле
Сокровищ, воли,
Восторгов, боли,
И жизни всей;
Ведь сменит горе
Веселье вскоре;
То гимны в хоре,
То песнь милей;
Живи, как птица;
Зачем стремится
В свою гробницу
В земле – под ней.
 

 
Резной, покрытый кровью бог Желанья,
Стоящий на основе золотой
Среди людей – старик ли, молодой;
Он дарит Боль, весь в огненном сиянье,
И Наслажденье, полное терзанья.
Здесь тянется костлявою рукой
Он к ненасытной Алчности людской,
И, необутый, месит грязь в молчанье.
Грехи, переживанья и печаль
У Ненависти грудь сосут влюблённо,
Пока укус не виден на соске,
Где губ шлепки, как хлопы крыльев вдаль.
Смерть за решёткой смотрит притуплённо —
Начертано «Сомненье» на замке.
 

 
Смех, слёзы на прощанье,
Лобзанье, рук тепло;
Лишь раз, без обещанья,
Чтоб ни произошло.
Забудем путь разлада
И эту грусть разлук;
Не обесцень усладу
От алых ягод мук.
 
 
Мы пару разделили:
Что сделают со мной
От злости боги, или
Из-за любви – с тобой?
Забудь о зимней стыни,
Грезь, ведь апрель так мил,
Забудь, что помню ныне,
Грезь то, что я забыл.
 
 
У спящей страсти время
Лобзаньем вздох крадёт;
Зачем нам плачей бремя,
Хоть страсть, уснув, умрёт?
Её нам пить – отрада,
Но кончили мы вдруг,
Чтоб выпить всхлип услады
И пульс сердечных мук.
 
 
Грезь, что уста мгновенно
Желаньем вспыхнут вновь;
Скажи – душа нетленна,
А боги есть любовь,
Чтоб скорби таял иней,
Март к сентябрю приплыл;
Не так, как помнишь ныне,
Не так, как я забыл.
 
 
Из тайных мест нам пели,
Что страсть слаба от грёз;
На пылких лицах зрели
Мы смутность хладных слёз;
Богатство винограда
Давить мы встали в круг,
Кипит у ног услады,
Алея, сусло мук.
 
 
Вернут воспоминанья,
И время нам вернёт
Влюблённых первых званья,
Звучанье первых од;
Средь зимних роз-глоксиний
Июньский лёд застыл,
День, что ты помнишь ныне,
День, что я позабыл.
 
 
Змеиный шип, шуршанье
Таит небесный грот;
Скорбь варварских лобзаний,
Восторг, чей стонет рот.
Пульс бьётся без преграды,
Где в тайной вене – звук
Текущей для услады
Пурпурной крови мук.
 
 
Любовь ради измены,
Предательство и плач;
Сезонов новых стены,
Года, что сжёг палач;
Джульетта, рушь твердыни
Мужских причуд и сил,
Не помнишь страсть ты ныне,
Но год – не позабыл.
 
 
Жизнь бьёт любовь в полёте,
А время – корни жжёт;
Средь мёртвых вы умрёте:
Сноп сжатый, вялый плод —
Страсть нашу без пощады
В три дня свалил недуг;
И ранний лист услады,
И поздний цветик мук.
 
 
Заставит пламя виться
На пепле ветерок,
Вскинь мягкие ресницы,
Пришёл рыданью срок.
Смочи слезой, святыней,
Любви чуть тлевший пыл:
Одно ты помнишь ныне,
А десять – ум забыл.
 

Посвящены Дж. Э. М. Уистлеру

I

 
Средь красных роз у белой —
Не бледный цвет;
Подснежник сник несмелый,
Пощады нет:
Восточный ветер веет,
Он, девственный, хиреет,
Лишь розы лик светлеет – её расцвет.
 
 
Любовь! здесь есть печали,
Восторгов след,
Что скрыты под вуалью
От всех сует?
Так радость дар иль горе
У белых роз во взоре,
Чья жизнь кратка в уборе, любовь чья – свет?
 
 
Сковал буран снежинки —
Уколят вслед,
В саду одни лишь льдинки —
Цветам во вред,
Давно исчезло лето,
Закончились банкеты,
О тёплый ветер, где ты? ночь – дню запрет.
 

II

 
«Придите, снег и ветер,
И вышний гром,
Смотрю, мой волос светел
В стекле моём.
Печалит и возносит
В душе та роза, просит
Она любовь, что носит под лепестком.
Кто, где её лобзали? —
Всё было сном.
Сестра, ты ль призрак в дали,
Бела кругом,
Иль призрак – я, мятежный?
Моя рука, и нежный
Лик розы белоснежной, в снегу, ничком».
«Найдёшь ли ты услады,
Иль боли ком,
Страсть тусклую иль клады
В году ином?
Луч солнца иль ненастье,
Веселье иль напасти,
Лишь роза знает счастье, – прекрасна днём».
 

III

 
От счастья не краснела,
Восторг пройдёт;
От грусти не слабела,
Что горя гнёт!
Но в зеркале блестящем
Узрела уходящим
Былое всё, и спящим – всей жизни мёд.
 
 
Горят цветов фантомы,
Летят с высот,
Часы, полны истомой,
Стремят полёт;
Аморфное свеченье,
Холодное теченье,
Молчащих снов мученье, чей вздох поёт.
 
 
Упав, она всё пела
Без сна и вот
Страсть прежнюю узрела,
Что бриз несёт.
И страсть, и страх, стихая,
Стремятся вниз, как стая, —
И слышат, как мужская слеза течёт.
 

 
Мила ты, испугавшись, и мила,
Лишь страх к ногам Эрота принесла;
Не будет ли так сладок вздох печали
На тех губах, что смерть в уста лобзали?
Свободной став, уход свой не готовь;
Пусть не меня, люби мою любовь.
Любя, живи своею жизнью, я
Умру, но пусть живёт любовь моя.
Пройдись: твои глаза, причёска, руки
Питают страсть мою, ослабив муки.
Всё ж, прежде чем изменится мой вид,
Надежда смолкнет, горе закричит,
И прежде чем презришь меня – лобзаньем
Спаси меня, не награждай терзаньем.
Не стану я (ты это ждёшь) рыдать, —
О, не грусти! – лишь тосковать и спать.
Смерть разве зло? не навредишь ты мне:
Пусть ты ушла, любила я вполне.
Коль ты мне радость не дала при жизни,
Не дашь ли горя малого на тризне?
Я вижу, пальцы девушек других,
Ползут в кудрях мальчишеских твоих,
Иль уст твоих податливых изгибы
Лобзают тех, кто вслед за мною прибыл.
Хотя себя я лучшей не хвалю,
Сильнее всех любила и люблю
Тебя – мою свободу иль оковы;
Была я первой, остальные – новы.
Так страсть моя прекрасна или нет?
С твоим бутоном мой прекрасен цвет.
Что, я не так желанна и прекрасна?
Не я, но ты прекрасна, это ясно.
Я рада, нет прекрасней существа,
Я без тебя жива, с тобой – мертва.
Тебя я буду помнить днём воочью,
Не забывая даже тёмной ночью.
Покинешь прежде жизни коль меня,
Не стану горевать я больше дня.
Не как они, чья страсть моей слабее,
Кто не влюблён, как я, хоть смерть сильнее.
И пусть твои уста летят прильнуть
К другим устам, лобзать другую грудь,
И пусть тебя влекут так нежно, всё ж
Нежней меня ты больше не найдёшь.
 

 
Под веками скрыты опалы —
Глаза, что теплы лишь часок;
Конечности белые вялы,
Уста – ядовитый цветок;
Когда раствориться их слава,
Исчезнешь ли ты, словно звук,
Долорес – загадка, растрава,
Мадонна всех мук?
 
 
Для Девы семь плачей священны;
Но седмижды семьдесят раз[152]152
  «…седмижды семьдесят раз» – См.: «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз (Мф.18:21–22).


[Закрыть]
Грехи твои – для очищенья
Веков семь не хватит. Экстаз
Полночный, наутро без хлеба,
Любовь, что желания сморит,
Душевная скорбь – так вот Небо
Тебя изнурит.
 
 
О плащ позлащенный пунцовый,
О парк, полный разных чудес,
О башня – не кости слоновой[153]153
  «Башня из кости слоновой» – Метафора, впервые использованная в библейской «Песне песней»: «Шея твоя – как столп из слоновой кости» (Песн. 7:5). В Средние века в католическом богослужении это выражение стало использоваться иносказательно по отношению к Деве Марии.


[Закрыть], —
Но с ада ведёт до небес;
О роза, в трясине таима,
О дом, где корысти сундук,
О дом, где огонь негасимый,
Мадонна всех мук!
 
 
Вот губы со смехом и страстью,
Как змеи, кусают мне грудь,
 
 
Чтоб я позабыл о несчастье,
Чтоб снова туда же куснуть.
Охвачено сердце волненьем,
И веки влажны и горят;
Насытьте меня наслажденьем,
Пусть боль встанет в ряд.
 
 
Вчера они, может, лобзали
Кого-то, и будут лобзать,
И были, и будут печали —
В забавах они благодать.
Ты жизнь и желанье презрела —
Нам вред, как от яда гадюк,
О, как ты мудра без предела,
Мадонна всех мук.
 
 
Кто дал тебе мудрость? Напевы,
Виденья, историй тепло?
Долорес, когда тебя, деву,
За горло желанье взяло?
Когда ты цветком распустилась,
Чтоб каждый сорвать его мог?
Каким молоком ты кормилась,
Всосав и порок?
 
 
Себя мы одели картинно,
Тебя же, нагую вовек,
Родили Приап с Либитиной[154]154
  Либитина (Libitina) – древнеиталийское (этрусское) божество желания, вместе с тем богиня садов и виноградников; позже отождествляли её с Венерой по созвучию её имени со словом libido (лат.) – страсть, вожделение. Приап – в античной мифологии древнегреческий бог плодородия; у римлян – божок полей и садов. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.


[Закрыть]:
Богиня-этрусска и Грек.
Увы, наша страсть скоротечна:
То вялы, то пыл наш упруг,
Любовники – смертны, ты – вечна,
Мадонна всех мук!
 
 
Плод, время и страсть преходящи;
Ты – духом бессмертным жива,
Хоть смерть поцелует мертвяще,
От всех перемен ты – нова.
Ты – грязных восторгов царица,
Бездушна, бесплодна, бледна,
Но жизнь твоя вновь разгорится,
Что ядом полна.
 
 
Смогли б вы отдать мне страданья,
О губы, что вам я принёс?
Лилею сменило лобзанье
На похоть распущенных роз;
У ног твоих лилия пала,
Лоб розы сковали округ,
Долорес, ты тщетно сияла,
Мадонна всех мук.
 
 
Есть грех, что сокрыть невозможно,
Есть труд, что приносит успех.
Что милому скажешь тревожно
Среди полуночных утех?
В твоих заклинаньях ни слова
О жизнях, что пали листвой.
Немыслимой пыткой готова
Ты мучить с лихвой.
 
 
Ах, тело, что страстно и ладно,
Где сердце без боли живёт!
Уста хоть твои кровожадны,
И жалят жестоко наш рот,
Любви они крепкой добрее,
Мозг с сердцем не пьют, как паук,
Долорес, суровая фея,
Мадонна всех мук.
 
 
Лобзанья то слабы, то страстны,
От губ, и зубов, и слюны
Родится ли грех, коль несчастны
Мужи и страданий полны?
Продолжишь ли сластью греховной
Питать свою душу в игре?
Сладка кожура, безусловно,
Но горечь в ядре.
 
 
В последний ли раз ты раскрыла
Красоты и тайны грешно?
Ах, где ж мы потешимся мило,
Коль худшее совершено?
Ядро, словно кожица сладко;
Ты даришь нам радостей цуг,
Долорес – азарт и загадка,
Мадонна всех мук.
 
 
Я жаждой премен и волнений,
Желаньем несносных вещей,
Отчаяньем всех увлечений,
Восторгом, что жалит сильней,
И страсть расточает годами,
Которую не превозмочь,
Бездушьем, глухим словно пламя,
Слепым, словно ночь,
 
 
Зубами, стучащими жадно,
Где благоуханный бутон
Кусающих губ беспощадно
Кровавой слюной окроплён,
Прерывистым пульсом желанья,
И силой, и слабостью рук,
Молю, оторвись от закланья,
Мадонна всех мук.
 
 
Скривишь ты уста, презирая
Мальчишки легчайший запал?
Ведь он без притворства, вздыхая,
От счастья и горя устал;
Он меньше в заботах о славе,
Чем древний бескудрый кумир,
Он юн, но как старец в забаве,
И слабый, как мир.
 
 
От крайних ворот прямо к храму
Пришёл я, где молится грех;
О, мук наших Лютая Дама,
Надзор твой смертелен для всех!
Последний напиток порока
Мы пили из чаши разлук,
Долорес – роскошна, жестока,
Мадонна всех мук.
 
 
О это вино вожделенья —
Двух уст единенье, пока
Нет век и волос пламененья;
Слюна от змеи-языка,
Слюна от змеи-наслажденья,
Как пена морей солона;
Я – пламя, свободен в теченье
Благого вина.
 
 
Кто избран тобой, от утробы
Испорчен, помечен крестом!
И лгали они без стыдобы
Богам, что нас ранят бичом;
Мудры их особые лица;
Позволь мне войти в этот круг,
Жена моя, мать и сестрица,
Мадонна все мук.
 
 
Венец нашей жизни-занозы
Есть тьма, праха нашего плод;
Шипы так не вянут, как розы,
Любовь, а не похоть гнетёт.
Прошедшее – лишь для глумленья,
Любовь наша – труп иль жена;
Супружество, смерть, сожаленья:
Жизнь крайне скудна.
 
 
С тобой наше прошлое горе,
Мы сыты печалью одной;
Мы знаем тебя лишь в позоре,
Срывая цветок твой блажной;
Экстаз, что сразил – воскрешает;
Боль страсти, как ливень – весь луг,
Влюблённых твоих орошает,
Мадонна всех мук.
 
 
Восторг твоих бурных объятий
Желанней нам мудрости лет,
Хоть кровь на листве, как заклятье,
Слезами пропитан весь цвет.
Ты ради владыки портала
Для тех, кто и жив, и любим,
Всегда кипарис бы вручала,
А мирт – неживым[155]155
  Вечнозелёный кипарис с древних времён служил эмблемой печали, но с приходом христианства символика кипариса поменялась, из символа смерти он стал символом вечной жизни. В Библии кипарис перечисляется среди деревьев, растущих в райском саду (Иезекииль 31.8). В античную эпоху мирт был атрибутом богини Венеры и трёх её служанок – трёх граций. Кроме того, по утверждению мифолога Роберта Грейвса («Белая богиня»), мирт также является символом смерти.


[Закрыть].
 
 
Смеяться они были рады,
Мирились, забыв про раздор,
Боль, плавясь в слезах, – им услада,
Смерть с кровью, то жизнь и задор.
Любя, они млели во мраке,
Их шёпота слышен был звук
В твоём тайном храме, у раки,
Мадонна всех мук.
 
 
Во тьме добродетель – порочна,
Нет солнца в часовне твоей,
Напев соблазнял полуночный,
И двое сливались сильней.
Твои зазвучали мотивы
С тех пор как Господь стал светить,
Твой ладан курился игриво,
Чтоб грех подсластить.
 
 
Эрот, словно пепел, бледнеет,
Сминаются кудри венком,
Хоть вялые веки влажнеют,
Смеётся он алчущим ртом.
Но ты успокой его лаской,
Священной гармонией фуг,
Твой локон ему станет маской,
Мадонна всех мук.
 
 
В борьбе ослепи его, млея,
И руки, и ноги свяжи,
К губам его льнут твои змеи,
К рукам его – гнёт твоей лжи.
Хоть днём его криком пронзишь ты,
Он грезит тобой среди бед,
И ночью его подчинишь ты,
Хоть спит он, хоть нет.
 
 
Ты розы его забагрянишь
Не соком плодов иль цветов,
Ты дух его чувством заманишь,
Вдохнув в него жизнь через кровь.
О милости просим законной:
Не чахнуть и жить без потуг,
Долорес – резва, непреклонна, —
Мадонна всех мук.
 
 
Мечтала ль ты в миг просыпанья,
Лишь стих твоей жизни пожар,
О днях без числа и названья,
Когда нанесёшь всем удар;
Когда, о богиня, ты страстью
Гнала пьяных римских царей —
И все тебя звали, Таласса[156]156
  Таласса– богиняморявдревнегреческоймифологии. Её статуя с юной Афродитой на руках находилась в Коринфе. Так как Венера родилась обнаженной из пены морской, то одно из имён её связано с Талассой. По «Энеиде» Вергилия, Эней, прародитель римских царей, был сыном троянца Анхиза и богини Венеры.


[Закрыть],
Что пены белей?
 
 
Когда ты влюблённым польстила,
До крови секла их у стен,
Руки твоей – дротика – сила,
Разила детей перемен;
Когда вражья кровь закипела
В песке, то ударил твой лук
В царя их – кто раб твой всецело,
Мадонна всех мук.
 
 
Песок был от бурь не дрожавший,
Не влажный от прибывших вод,
От пены волны набежавшей,
От ветра, что грозы несёт;
Но полный следов твоих красных,
Ведущих к владыкам всех стран,
Огонь на их лицах прекрасных,
Им меч грозный дан.
 
 
К утехам твоим – гладиатор,
Он бледен и бьёт его дрожь,
В мученьях он не триумфатор,
И слишком для смерти хорош.
Твой сад был с огнями живыми,
Мир – конь, но твоих ждёт подпруг,
Твой портик – с людьми всеземными,
Мадонна всех мук.
 
 
Там пламенем весь окружённый,
Стоял, как арфист на пирах,
Красивый тиран непреклонный[157]157
  «Красивый тиран непреклонный,» – Здесь император Нерон, который любить играть на арфе и считал себя хорошим актёром и музыкантом. Древние историки сообщают нам, что во время великого пожара в Риме в 64 г.н. э. Нерон играл на арфе, пока Рим горел.


[Закрыть],
В венке и со смертью в руках.
И звук, словно звук водопада,
Разил сквозь горячий эфир,
Средь молний огня без пощады
И грохота лир.
 
 
Не снится ль тебе то, что было,
Все царства древнейших царей?
Грустишь ли о том, что погибло,
Здесь, в мире лишь новых вещей?
Но грудь твоя неистощима,
Голодным хулить недосуг
Уста, что в крови одержимы,
Мадонна всех мук.
 
 
С тех дней (сердца были светлее)
Сверкала изяществом ты,
Телесный твой клад стал белее
С румянцем любовной мечты,
С рубцами от пылких объятий,
Где синь – поцелуев печать.
Когда все уйдут благодати,
Ах, что нам терять?
 
 
Ты в древнем обличье красива,
И тело – мелодий канва,
Податлива и похотлива,
Ты музыкой страсти жива.
Что, боги, звало нас покинуть
Тебя ради скромных подруг?
Позволь нам невинность отринуть,
Мадонна всех мук.
 
 
Хотя храмы Весты[158]158
  «…храмы Весты бесстрастны…»– Веста (Гестия, др. греч.) – богиня, покровительница семейного очага и жертвенного огня в Древнем Риме. Жрицы храма Весты – весталки – были девственницами.


[Закрыть] бесстрастны,
От этого пыл не погас;
Глаза или локон атласный
В лобзаньях безлики для нас.
Эрот ищет жертвы в восторге
Себе и тебе заодно;
Распущены косы средь оргий:
Лобзанья, вино.
 
 
Меняется цвет твоей кожи,
Что вздута иль сжата порой,
Блестит иль бледнеет, и схожа
С роскошной змеи чешуёй,
И с красным клеймом от лобзаний:
Так в небе – звезда, словно жук,
Листки с твоим текстом литаний,
Мадонна всех мук.
 
 
Лобзанья, как в прошлом, лились бы
На грудь твою, только их нет.
Был то Алкифрон иль Арисба[159]159
  Алкифрон – древнегреческий ритор, будучи одним из более молодых современников Лукиана, жил во II и III веке н. э. Считается автором писем, якобы написанными знаменитыми куртизанками. В греческой мифологии Арисба – первая жена троянского царя Приама.


[Закрыть],
Иль перстень, иль женский браслет,
Что к статуе рот твой прижало,
Но сквозь листья фиг, как в воров,
Вонзился в тебя, словно жало,
Взгляд бога садов[160]160
  «…бога садов…» – здесь: Приап.


[Закрыть]?
 
 
Тогда, в пору ливней и в ясность,
Свой храм украшал он сполна,
Там перл его устрицы – страстность[161]161
  «…перл его устрицы – страстность…» – У Теренция Мавра, латинского грамматика III в. н. э. в дидактической поэме «О метрах» (De metris) есть отрывок, приписываемый Катуллу:
Hunc lucum tibi dedico consecroque, Priape,qua domus tua Lampsaci est quaque silva Priapi:nam te praecipue in suis urbibus colit oraHellespontia ceteris ostriosior oris.Тебе, о Приап, посвящаю священную рощу,чей дом стоит у Лампсака и лес шумит у Приапы;там почитают тебя в городах Геллеспонта прибрежных,своей отмелью устричной всех других побогаче.(Перевод А. Лукьянова).  По легенде, устрицы увеличивали сексуальное желание и потенцию.


[Закрыть],
Венера взошла из вина.
Любовь, что мы выбрали исто —
Презренный богами недуг,
За нас пред отцом заступись ты,
Мадонна всех мук.
 
 
Весной его сад мы венчаем,
А летом колосьям он рад,
Затем мы оливки вручаем,
Лишь в страхе замёрз виноград.
Он с миртом Венеры цветущим,
А Вакха лоза – как венок[162]162
  «Он с миртом Венеры… Вакха лоза…» – Приап считался сыном (Афродиты) Венеры и Диониса (Вакха).


[Закрыть],
Его мы узрели идущим:
«О, видимый Бог»[163]163
  «О, видимый Бог» – Здесь противоположность с иудео-христианским Богом, который невидим нами, но существование которого мы должны приняты на веру.


[Закрыть].
 
 
Венки твои что посрывало?
Кто дух твой и плоть разделил?
Невинностью грех даже малый
Пред грешностью нашей прослыл.
Любовника сжав, Ипсифилла[164]164
  «Любовника сжав, Ипсифилла…» – Возлюбленная, к которой обращается Катулл в стихотворении № XXXII своей «Книги стихотворений».


[Закрыть]
Вся кровь ему выжала вдруг;
Рыдай: «В нём останется ль сила,
Мадонна всех мук?»
 
 
Рыдай: ради прошлого мира,
Фригийского ради жреца,
Себе не создай ты кумира
И пир не готовь для отца.
У Иды[165]165
  Ида – высочайшая гора острова Крит. Каменистые склоны Иды покрыты колючими кустарниками. Горный массив Иды особенно богат плоскими камнями, которые хорошо подходят для постройки пастушьих хижин.


[Закрыть], где гротов обилье,
Где шепчет утрами любовь,
Они Богоматерь крестили,
Рождённую вновь.
 
 
Венки тех времён мы одели,
И устриц так много в садке,
Нас древние барды воспели,
Катулл у нас на языке.
Кто жаркое ласт нам лобзанье? —
Отец твой им скрасил досуг.
Яви нам своё состраданье,
Мадонна всех мук.
 
 
Ползут из Диндимуса[166]166
  Диндимус – священная гора древних фригийцев над городом Пессинунт. В её недрах проводились сакральные мистерии в честь богини Кибелы.


[Закрыть] вяло
Её запряжённые львы,
О матерь, о дева, ты стала
Владычицей тех, что мертвы.
Холодная, в скромном обличье,
И храм твой из веток и мхов,
Твоя плодовитость – девичья,
О Матерь богов[167]167
  Матерь богов – Кибела – первоначально фригийская богиня, олицетворение матери-природы, почитавшаяся и в большей части областей Малой Азии (особенно у горы Иды, в Лидии, Вифинии и Галатии). Главные атрибуты Кибелы – золотая колесница, запряжённая львами, и корона в виде зубчатой башни. Окружение её составляли безумствующие корибанты и куреты, дикие пантеры и львы. От служителей Кибелы, исполнявших культ, требовалось полное подчинение своему божеству, доведение себя до экстатического состояния, вплоть до нанесения друг другу кровавых ран и оскопления неофитов, предававших себя в руки этой богини.


[Закрыть].
 
 
Огонь твой она истощила,
Сокрыла Эрота без слов,
Прекрасные лица унылы
Теперь у весёлых богов.
Без крови разит, но в усладе;
Ползёт, как луны полукруг,
Вся в белом, ты – в красном наряде,
Мадонна всех мук.
 
 
И боги пройдут и сомкнутся,
А с ними жрецы, что чисты.
Пройдут и тебя не коснутся?
Погибнут, но стерпишь ли ты?
Смеётся смерть неумолимо,
И похоть в глазах и ноздрях,
А в пальцах щепотка чуть зрима,
Изысканный прах.
 
 
Но червь тебе жизнь даст, целуя,
Ты преобразишься, как бог,
Что жезл сделал змеем[168]168
  «…жезл сделал змеем…» – См.: «И сказал Господь Моисею и Аарону, говоря: «Если фараон скажет вам: „Сделайте чудо", то ты скажи Аарону: „Возьми посох свой и брось на землю перед фараоном", – он сделается змеем» (Исх. 7:8–9).


[Закрыть], ликуя,
А змею стать жезлом помог.
Пока зло не сгубит отвагу,
Живи средь дворцов и лачуг,
Пророк твой: «Умрёт первым благо»,
Мадонна всех мук.
 
 
Он лгал? Он смеялся? Об этом
Он знает, коль сокрылся потом,
Пророк, проповедник, поэт он,
Сын смерти в инцесте с грехом?
Узнал ли он днём, как проснулся,
Иль вечером тёмным, глухим,
Когда он всем телом прогнулся,
И всё – перед ним?
 
 
Кто знает, всё зло перед нами,
Иль властные тайны времён?
Хоть кто-то томил нас годами:
Пел, нежил, нарушил закон;
Хоть даст нам язычник повинность:
Желанье и жизнь среди вьюг,
Прости же нам нашу невинность,
Мадонна всех мук.
 
 
Кто мы, что тебя сохраняли
Средь пряностей, пели пеан[169]169
  Пеан – хоровая лирическая песня, жанр древнегреческой поэзии.


[Закрыть]?
Момент, где тебя повстречали?
Кто я, чьи лобзанья – обман?
Нести тебе боль? – ты ей рада;
Ласкать? – но любовь, как в чаду;
Любовников губы – услада
И змеи в аду.
 
 
Кто даст, как они, наслажденье
Тебе, коль воздвигнут здесь храм,
И волосы жертвы в сплетенье,
И кровь её льётся к ногам,
В Афаке, где правишь, всё красно,
В Лампсаке[170]170
  По преданию, император Константин разрушил храм в Афаке, посвященный Венере. Лампсак – город в Мисии, области в Малой Азии (территория современной Турции) на Геллеспонте. В Лампсаке более всего поклонялись богу полей и садов Приапу.


[Закрыть] на лицах испуг,
Кто обнял тебя так ужасно,
Мадонна всех мук?
 
 
Так где ж все, Венера, Котито[171]171
  Котис (Котито) – фракийская богиня, чей культ был распространен в Древней Греции. Ей поклонялись, как и фригийской богине Кибеле, и во время Коттитий (праздника в честь Котито) устраивали оргиастические обряды и очищения, особенно в ночное время. Культ Котито был распространён вплоть до Италии и Сицилии. Часто он соединялся с кровавыми и пьяными мистериями в честь бога Диониса.


[Закрыть],
Астарта, где все, Аштарот[172]172
  Аштарот – Астарта, древнегреческий вариант имени богини любви и власти Иштар, заимствованной греками из шумеро-аккадского пантеона через культуру финикийцев. У западносе-митских племён – она Аштарот или Ашторет (иврит).


[Закрыть]?
Иль руки меж нами их свиты?
В тебя дышит жаркий их рот?
Тебя возбудят ли их губы,
Что красны от тел их в крови?
Остался ли в мире твой любый,
Когда все мертвы?
 
 
Они были в пурпуре, в злате,
Полны и тобой, и вином,
Как призраки в пьяном разврате
В чудесном чертоге твоём.
Исчезли они в круговерти,
Лишь мы тебя ценим, мой друг,
Ты дочка Приапа и Смерти,
Мадонна всех мук.
 
 
Зачем мы боимся сверх меры
Хвалить тебя вздохом одним,
О мать удовольствий, гетера,
Коль смерть лишь бесспорной мы зрим?
Уйдём мы, как то, что нам ценно,
Увянем, придёт только срок,
Так в море рассеется пена,
А рядом – песок.
 
 
Почувствуем тьму мы бесстрашно —
Могила мелка, глубока;
Где предки, любовники наши
Там спят, иль не спят на века.
Узрим ли мы ад, а не сферы,
Мир плевел, не зёрна вокруг[173]173
  Мир плевел, не зёрна вокруг… – Аллюзия к рассказу из Нового Завета, где хозяин поля, на котором пшеница выросла с плевелами, чтобы отделить их сказал жнецам: «соберите прежде плевелы и свяжите их в связки, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою» (Матф. 13: 24–30).


[Закрыть],
И счастье с тобою без меры
Мадонна всех мук.