Текст книги "Время, вперед! (СИ)"
Автор книги: Артём Март
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 15
На следующий день меня снова позвали в четвертый кабинет второго корпуса.
Вера так и не ответила на мой вопрос. Сказала, что если я так хочу узнать ответ, то спрашивать лучше не ее.
Я был не против такого поворота событий.
Когда я вошёл в кабинет, Вера сразу отошла к окну, встала ко мне спиной.
Савельева не было. На столе горела лампа, свет падал на папку, освещал пепельницу с одиноким окурком. Сигарету положили туда недавно, и тонкая струйка дыма все еще тянулась к потолку. Играла в свете лампы.
– Савельева нет? – спросил я.
– Скоро будет, – ответила Вера.
Я сел на стул, не спрашивая, можно ли. В боку снова заныло. Я опёрся ладонью о колено, выждал, пока боль отпустит.
– Не знал, что вы курите, – сказал я.
Девушка не ответила.
Савельев вошёл через несколько минут. Был он не в форме, а в том же штатском: пиджак, рубашка, галстук, чуть сбившийся на сторону. Видно, что майор спешил.
Поздоровался он коротко, бросил Вере холодный взгляд, и она, не говоря ни слова, вышла и закрыла дверь. Я остался с ним один.
– Ну, и каков итог? – спросил он, усаживаясь напротив.
– Так значит, это была проверка, – сказал я вместо ответа.
Он посмотрел на меня. Посмотрел очень внимательно. Потом вдруг сказал:
– Неважно выглядишь. Как ты себя чувствуешь?
– Ответьте на вопрос.
Савельев еще несколько мгновений сканировал меня оценивающим взглядом. Потом признался:
– Да. Проверка.
Я не удивился. Если честно, я понял это ещё вчера, когда Вера проговорилась. Но теперь хотел услышать все от него. И в подробностях.
– Вы знали, что Сидорчук – вор, – продолжил я. – Знали, что Дементьев с ним работает.
– Знал.
– И всё равно заставили меня копать под него.
– Не заставил, – Савельев покачал головой. – Дал задание. Ты сам на него согласился.
– Согласился, – кивнул я. – Но я не люблю, когда со мной играют в такие игры.
Савельев откинулся на спинку стула, сплёл пальцы на животе. Вид у него был усталый, но взгляд оставался цепким. Он смотрел на меня, как на карту, которую перевернули лицевой стороной.
– Я должен был понять, как ты работаешь, – сказал он. – Какие у тебя методы. Что ты будешь делать, когда получишь… Хм-хм… определенную свободу.
– И что? Поняли?
– Не до конца, – признался он. – Но кое-какая картина сложилась.
– Я предупреждал, что не буду играть по чужим правилам, – покачал я головой.
– Я это помню, – мрачно сказал Савельев.
Потом он замолчал, взял карандаш, привычным, немного нервным движением повертел его в пальцах. Положил. Пододвинул к себе папку, раскрыл, но читать не стал – просто положил ладонь сверху, как будто хотел что-то спрятать.
– Прапорщик Дементьев написал заявление на имя начальника госпиталя, – сказал он.
– Да? И какое же? – я хмыкнул.
– О переводе в другой госпиталь. Мотивирует близостью к месту службы. Хочет оставшуюся неделю лечиться там.
– И что?
– Ничего. Такое заявление вряд ли удовлетворят. Но мне интересно, почему он так спешит.
Я усмехнулся.
Савельев подался вперёд.
– Селихов, – произнёс он с нажимом, – твои методы слишком жёсткие. Ты рискуешь выдать себя. И ставишь всю нашу работу под удар. Так нельзя.
– Меня раскрыли? – спросил я. – По госпиталю потянулись какие-то слухи?
Он молчал, сверля меня взглядом. Выдержать этот взгляд мне не составило особого труда.
– Вы же знаете. Не так ли?
– Нет, – Савельев выдохнул. – Пока что не раскрыли.
– И вы получили результат. Так?
– Результат есть, – кивнув, признал он. – Но и шуму много.
– Шум был и до меня. Завхоз вор, и это не ваш профиль. Следовательно, информацию о нём вы получили у тех, кто им действительно занимается. Он уже под колпаком. Возможно, понимает это, и вряд ли заподозрит в чем-то простого прапорщика, что лечится тут от ранения.
– Если только Дементьев ему не скажет, – прищурил глаза Савельев.
– Дементьев напуган настолько, что пытается сбежать, – парировал я. – Вряд ли ему захочется вернуться в это мутное дело.
– Об этом я и говорю, – голос Савельева приобрел стальные нотки. – Ты напугал прапорщика так, что он теперь рвётся отсюда, как сумасшедший.
– Это его проблемы.
Савельев помолчал. Потом выдохнул, потёр переносицу.
– Ладно, – сказал он. – Проехали. Но впредь – аккуратнее. Особенно с персоналом.
– Или что? – я посмотрел на него в упор.
– Или твои гарантии могут пересмотреть.
Я не отвёл взгляд.
– Вы сами предложили мне работу, – сказал я. – Или я работаю так, как считаю нужным, или не работаю вообще. Третьего не дано.
Он долго смотрел на меня, потом кивнул.
– Это был не приказ. А лишь рекомендация, Селихов.
– Не похоже.
Савельев выдохнул. Потом открыл папку, вытащил лист, подвинул ко мне.
– Теперь новая цель. Старшая медсестра Егорова.
Я взял лист. Пробежал глазами. Фамилия, имя, отчество. Возраст. Стаж. Отделение.
– Что по ней? – спросил я.
– Подписывает накладные, – начал Савельев. – Имеет доступ к препаратам. В её смены чаще всего случаются «ошибки». То недовес, то пересортица. Есть сведения, что она, предположительно, передаёт информацию о тяжёлых больных.
– И как я понимаю, кому именно, неизвестно.
– Неизвестно, – согласился Савельев. – И я хочу, чтобы ты это выяснил.
– А мотив?
– Сын. Взрослый, инвалид, – отрывисто сказал майор. – Требует ухода. Егорова – одинокая женщина. Однако, в последние годы, судя по медкарте, состояние её сына несколько улучшилось. А вот почему, это остается загадкой.
Я кивнул. Возможно, кто-то ей помогает. Не за так, конечно. Это действительно было похоже на линию «Зеркала».
– Значит, либо она соучастница, либо жертва, – задумался я.
– Либо то и другое, – сказал Савельев. – Твоя задача – понять, кто за ней стоит. И не спугнуть её саму.
– Срок?
– Три дня.
Я сложил лист, убрал в карман. Поднялся.
– Да, Селихов. Ты можешь идти.
Я направился было к двери, но Савельев внезапно позвал:
– Вера!
Девушка приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
– Проводи, пожалуйста, товарища прапорщика на выход из блока. Кажется, он неважно себя чувствует.
– Я чувствую себя нормально, – обернулся я к Савельеву.
Он сузил взгляд.
– Пусть проводит. Чтобы мне было спокойнее.
Я ему не ответил. Только быстрее зашагал к двери. Зато ответила Вера.
– Есть, – бросила она, и лицо её исчезло за дверью.
Я вышел. Вера ждала в коридоре.
Она молча пошла рядом, и мы направились на выход из корпуса. Настроение у неё было ещё хуже моего. Я это чувствовал. И знал, что если разговор и будет, то станет он точно не из приятных.
Мы шли по коридору, и Вера по-прежнему молчала. Я тоже. Каблучки её ритмично стучали по кафелю ровно, словно метроном. Со стороны могло показаться, что идут просто двое случайных знакомых – раненый и посетительница.
Но воздух между нами казался мне таким плотным, как будто вот-вот начнётся гроза.
– Вы, – заговорила она, когда мы миновали лестницу, – действуете слишком грубо. Так нельзя.
– Я уже слышал это от вашего начальника.
– И ещё услышите, – отрезала она. – Вы рискуете засветиться. О вас могут узнать.
– Но не засветился. И не узнали, – пожал я плечами.
Она резко остановилась, уставилась на меня. Я тоже замер на месте. Вера посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах её был не гнев, а что-то вроде отчаяния, плохо спрятанного за строгостью.
– Это не игрушки, товарищ прапорщик, – проговорила она тихо. – Ваш вчерашний допрос Дементьева – это игра на грани. Хорошо, что он просто испугался. А если бы он пошёл к замполиту? Или к начальнику госпиталя? Или и того хуже – к завхозу?
– Не пошёл бы.
– Откуда вы знаете?
– Потому что ему есть что терять.
Она поджала губы. Я продолжил:
– Слушайте, Вера. Я не кабинетный. Я работаю так, как умею. И знаю, как делать это эффективно. Если вам нужен тихий исполнитель, который будет сидеть и ждать приказа, – вы ошиблись адресом.
– Дело не в тишине, – я снова зашагал, и она двинулась следом. – Дело в том, что вы не думаете о последствиях.
– Думаю. Поэтому и могу позволить себе решительные действия, когда это уместно.
Она не ответила. Мы прошли ещё немного. Впереди, у окна, сидел раненый с костылём. Он проводил нас взглядом и отвернулся.
– Вы понимаете, что это дело государственной важности? – спросила Вера уже мягче.
– Понимаю.
– Тогда почему вы так рискуете? Почему не действуете тоньше?
Я остановился, повернулся к ней.
– Потому что у меня нет времени играть в шпионские игры. И потому что те, кто прячется, лучше всего выдают себя, когда их напуганы.
Она хотела возразить, но не стала. Мы снова пошли. Лестница, переход, ещё один коридор. Тишина.
– Моя мать до сих пор не знает, почему умер отец, – сказала она вдруг.
Я не перебивал. Хотя и этот её тон, и эта её странная, внезапная откровенность несколько удивляли. Правда, по привычке, я даже бровью не повел.
– Он лежал в этом госпитале. С тяжёлым ранением. Ему нужно было лекарство. Его не оказалось. Позже я узнала, что поставки были подделаны.
Она смотрела прямо перед собой, и лицо её было спокойным, но голос едва заметно подрагивал. Хотя Вера явно старалась держать его в узде.
– Это только мои догадки, – добавила она. – Официальная… – она замялась. – Официально, он умер от осложнений, вызванных ранением. Но я не верю в совпадения.
Я не спрашивал, кем был её отец. Не спрашивал, как она оказалась в КГБ. Захочет – расскажет. А нет – так и не надо.
– Примите мои соболезнования, – сказал я.
– Спасибо, – ответила она.
Вера произнесла это не сразу. Сначала повременила немного. А когда всё же высказала своё «спасибо», голос её странно изменился. Стал мягче. Женственнее.
– Поэтому вы здесь, – сказал я.
– Да. Поэтому. Если здесь действительно действует… – она недоговорила. Поджала губы. – В общем, я должна это знать. И должна понять, связано ли все это со смертью…
Она вновь осеклась. Сглотнула.
Мы дошли до входа в мой корпус. Она остановилась, поправила ремешок сумочки.
– Я не прошу вас быть другим, – сказала она. – Я прошу вас быть осторожнее. Хотя бы ради тех, кто от вас зависит.
Я ответил не сразу. Немного помолчал, глядя ей прямо в глаза.
– Постараюсь не лезть в лоб, – сказал я наконец. – Но если придётся – выберу тот способ, который будет эффективнее.
Она кивнула. И не улыбнулась. Однако взгляд её будто бы стал на пару градусов теплее.
– Идите, – сказала она. – У вас перевязка.
– И вы идите, – я усмехнулся. – А то начнутся вопросы, кто это рядом со мной ходит.
– Я могу быть вашей знакомой, – она даже не моргнула.
– Знакомой из КГБ, – хмыкнул я.
– Тише.
– Ладно. Идите, товарищ лейтенант.
Утро выдалось тихим, почти сонным.
В палате пахло стираным бельём и недавно разогретой кашей.
Часть раненых ушла на процедуры, в коридоре слышались шаги и чей-то кашель.
Я лежал на койке, заложив руки за голову, и глядел на серое небо за окном. Боль в боку утихла до тупой, ноющей тяжести, и я уже не считал каждый вдох, как раньше.
Брехунов собирался.
Гипс с него сняли утром, и теперь он стоял у своей койки и запихивал в тощий вещмешок то немногое, что успел накопить за время болезни: мятое полотенце, тапочки, пару писем, коробку от зубного порошка. В общем, всякую личную мелочь, которую боец может принести с собой в госпиталь.
Лицо у него было радостное и чуть растерянное. Казалось, он сам еще не мог поверить, что покидает это место.
Лопатин крутился рядом, подавал то ремень, то кружку, то какую-то щётку. Сухов лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на них с ленивой ухмылкой.
– Ты, Брехун, главное, не выпади ещё откуда-нибудь по дороге, – говорил Лопатин. – А то до части не доедешь, как придётся обратно возвращаться!
– Сплюнь! – Брехунов даже обиделся. – Дембель на носу! А мне тут торчать? Да не жизнь! Нахлебался я уже местной каши!
– Ну-ну, – Лопатин хлопнул его по плечу. – Скатертью дорога.
Он вдруг вернулся к своей кровати, залез в тумбочку и достал оттуда банку сгущёнки. Протянул Брехунову:
– На вот тебе. На дембельскую кашу.
Брехунов уставился на банку, потом на Лопатина, потом снова на банку. Лицо его стало ещё более растерянным, чем при сборах.
– Да ладно тебе, – пробормотал он. – Откуда это?
– Бери, бери. У меня ещё есть.
Сухов приподнялся на локте.
– И откуда же у тебя запас? – спросил он с ленцой. – Вроде, с дома посылок ты не получал.
Лопатин сделал вид, что не услышал. Он всунул банку в вещмешок Брехунова и затянул лямку.
– Всё, – сказал он и снова хлопнул Брехуна по плечам. – Не ссы, солдат. Нормально доедешь.
Брехунов ещё раз обвёл палату взглядом, кивнул мне, пожал руку Лопатину, хлопнул по плечу Сухова. Потом подхватил мешок и вышел. В дверях он обернулся, помахал нам напоследок и исчез.
Лопатин проводил его взглядом и сел на койку. Сухов не сводил с него глаз.
– Ты опять играл, – сказал он негромко.
– Я? – Лопатин изобразил удивление. – С чего ты взял?
– А откуда сгущенка?
– Ну… Угостили!
– Я слышал, как ты ночью выходил из палаты, – подловил его Сухов.
– Мне в туалет хотелось.
– Из туалета с банкой сгущёнки не возвращаются.
Лопатин хмыкнул, но ничего не ответил. Сухов сел, спустил ноги.
– Доиграешься ты, Лопата. Замполит по всей рыщет. Попадёшься – не отмажешься.
– Да ладно тебе, Сухой, – Лопатин замахал руками. – Мы ж по мелочи. Иногда на интерес. Иногда на щелбаны.
– И на сгущёнку, – укоризненно глянул на него Сухов.
– Ну и что? Сгущёнка – не деньги.
Сухов покачал головой.
– Какая разница, на что вы играете? Это ж азартные игры! За такое по головке не погладят!
– Ну накрутил! – хмыкнул Лопатин. – Игрушки все это!
– Часы ты уже продул, – заметил Сухов. – И чуть было под трибунал не попал с этим спиртом.
– Сравнил, – буркнул Лопатин. – То было тогда! А сейчас всё по-честному.
– По-честному, – фыркнул Сухов. – И сгущёнку ты, значит, по-честному выиграл?
– Ага! – Лопатин оживился. – У санитара Толяна, ну, племянника старшей медсестры. Ты ж видал его? Ну, в общем, он мне ещё с прошлого раза должен был, а расплатился только вчера ночью. Три банки сгущёнки приволок!
Я лежал и слушал. Имя было мне незнакомым, но слух тут же зацепился за слова о племяннике старшей медсестры.
– Это какой Толян? – спросил я, не поднимая головы.
– Санитар, – Лопатин повернулся ко мне. – Анатолий. Он у старшей медсестры Егоровой в племянниках. Тётка его в госпиталь устроила.
– И часто он с вами играет? – поинтересовался я так, будто спрашивал от скуки.
– Да почти каждую игру, – ответил Лопатин. – Хотя тетка его за это гоняет, как я слышал.
Сухов поморщился, но промолчал.
Я сел на койке. Потянулся, насколько позволяла рана.
– И когда же у вас следующая игра? – спросил я.
Лопатин глянул на меня с удивлением. Сухов тоже.
– А зачем вам, товарищ прапорщик? – осторожно спросил Лопатин.
Глава 16
Стоял полдень того же дня.
Я прошёл через столовую с подносом, стараясь не выдать, что в боку снова тянуло.
Обед был в разгаре. Гул голосов, звон ложек, запах разваренных макарон и лука. У окна, за дальним столом, сидели Дементьев, Костин, Завьялов и Родион. Они негромко переговаривались. Однако когда увидели меня, их разговор тут же прервался.
Я не ускорил шага, но и не замедлил его. Просто подошёл, поставил поднос и сел напротив Дементьева.
– Приятного аппетита, мужики, – сказал я, разворачивая салфетку.
Конечно же, удивлению окружающих не было предела. Ни прапор, ни его дружки явно не ожидали, что я к ним подсяду.
А между тем был у меня определенный план.
Утром Лопатин рассказал мне много интересного. Он признался, что сейчас, когда замполит устроил карточным развлечением бойкот, игроки редко собираются большими компаниями. Так играют больше малыми кучками, то там, то здесь.
И одна такая «кучка» соберется завтра ночью. Но самое главное, он упомянул, что в ней будет играть и Анатолий – тот самый племянник старшей медсестры Егоровой.
Тогда этот мой план у меня и созрел. Но чтобы воплотить его в жизнь, мне нужно было сделать еще кое-что – поговорить с прапором Дементьевым.
Дементьев замер с ложкой у рта. Костин бросил быстрый взгляд на Завьялова. Тот уткнулся в тарелку. Родион смотрел на меня исподлобья, не понимая, что происходит.
– Ты чего сел? – выдавил Дементьев. – Свободных мест тут вон сколько!
– Обедать, – я пожал плечами. – Мне нравится поближе к окну. Или место занято?
Прапор не нашёлся, что ответить. Ложка в его руке дрогнула, и капля супа упала на стол.
Я видел, как занервничал Дементьев. Как сглотнул. Как дрогнул его кадык.
– Да я… я уже поел, – промямлил Костин и начал суетливо выбираться из-за стола. – Мне на перевязку пора.
– А мне в уборную, – добавил Завьялов, тоже поднимаясь.
Они ушли быстро, даже не глядя друг на друга. Остались я, Дементьев и Родион. Дементьев проводил нервным, но колким их взглядом, облизал губы, но ничего не сказал. Родион продолжал хмуриться.
– Тебе, товарищ прапорщик, тут что-то надо? – произнёс он негромко, но сухо.
– Да. Поесть.
– Так иди ешь, – Родион недовольно надулся. – Вон сколько мест. Или ты любишь туда соваться, где тебе не рады?
– А кто мне тут не рад? – Я изобразил удивление. Глянул на Дементьева. – Товарищ прапорщик, ты мне не рад, что ли?
Дементьев помялся отвечать. Он не осмеливался заглядывать мне в глаза. Лишь отвел их, уставившись куда-то в сторону, да угрюмыми, автоматическими движениями пережевывал картошку из супа.
– Да нет, – наконец буркнул он, засопев. – Почему? Рад.
– Ну вот, – я улыбнулся, глянул на Родиона. – Или тогда мне не рад ты, Родик?
Тот не ответил. Ответ взгляд.
– Ну вот и все.
Я взял ложку, зачерпнул суп. Подул, попробовал. Суп был жидким и почти безвкусным.
– Родион, – сказал я, не поднимая глаз, – у нас с прапорщиком есть один разговор. Наедине.
– Мне выйти, что ли? – мрачно спросил он.
– Будь добр.
Он не сдвинулся с места.
– А если я не выйду?
Я поднял голову, посмотрел на него. Родион выдержал мой взгляд несколько секунд, потом отвёл глаза.
– Ладно, – процедил он и начал подниматься.
Дементьев вдруг всполошился:
– Родион, сядь. Я сам… – он осёкся, перевёл взгляд на меня, потом снова на Родиона. – Лады. Выйди, – выдохнул он зло. – Сказано же, разговор.
Родион замер на полусогнутых, посмотрел на Дементьева, потом на меня, потом сплюнул прямо на пол и пошёл прочь. Я проводил его взглядом и снова занялся супом.
Дементьев сидел, сгорбившись, и смотрел в стол.
– Что тебе ещё нужно? – спросил он тихо. – Я тебе всё рассказал. Я больше ничего не знаю.
– Ну, связи-то у тебя еще остались, – хмыкнул я.
Он сжал кулаки. Я видел, как побелели его костяшки. Его нога под столом мелко подрагивала.
– Чего ты от меня хочешь? – он поднял на меня затравленный взгляд.
– Одна услуга, – я вытер рот салфеткой. – Связанная с твоими делишками и с делами завхоза.
Он побледнел. Даже губы стали синеватыми.
– Что?.. Какая услуга?
– Спирт.
– Ты же не пьёшь? – вырвалось у него.
– Это не твое дело, прапор, – покачал я головой.
Он облизал пересохшие губы.
– У меня нет спирта.
– Так достать.
– Как? Сидорчук мне больше не даёт. После того раза…
– Так придумай, – я посмотрел ему в глаза. – Скажи, что покупатель появился. Что нужно срочно. Короче, мне тебя учить, что ли?
Дементьев замотал головой:
– Он не поверит. Он теперь осторожный.
– А ты постарайся.
– Это невозможно, – в его голосе появились визгливые нотки. – Ты не понимаешь…
– Я понимаю больше, чем тебе кажется, – перебил я. – И понимаю, что если не ты достанешь спирт, то разговор будет другой. С замполитом.
Он втянул голову в плечи. На скулах заиграли желваки.
– Сколько нужно? – спросил он.
– Поллитра. Не больше.
– Когда?
– Сегодня. После отбоя передашь Лопатину.
– Лопатину? Этому…
– Этому, – я кивнул.
Дементьев засопел, потупился.
– А если не выйдет?
– Тогда я решу, что ты больше не нужен. И пусть всё идёт так, как идёт. И уж поверь – когда тут все закрутится, твое заявление начальнику госпиталя тебя не спасет.
Он сглотнул. Я видел, как на виске у него забилась жилка.
– Откуда… Откуда ты знаешь?..
Я хмыкнул.
– Говорю же. Я знаю больше, чем ты думаешь. И понимаю больше, чем ты. Так что, товарищ прапорщик, – я встал, подвинул к себе поднос. – Это в твоих же интересах.
Я потянулся через стол. Хлопнул его по плечу.
– Не оплошай, дружище.
– Хорошо, – выдавил он напряженно. – Постараюсь.
– Вот и молодец.
Я доел суп, отодвинул тарелку. Затем поднялся и взял свой поднос.
Наступила ночь перед игрой.
Мы вышли после отбоя, когда в госпитале погасили верхний свет и остались только дежурные лампы.
Лопатин шёл впереди, ныряя в тень, как заправский лазутчик. Я старался ступать за ним след в след, хотя бок продолжал ныть, а каждый вдох отдавался тупой болью под рёбрами.
– Только тише, – прошептал он. – Тише. Нынче тут по ночам ходить – опасное дело.
– Тем интереснее, – хмыкнул я.
Лопатин обернулся. Широкая улыбка растянулась на его лице.
– Ага! Тем интереснее.
Я не ответил.
Когда Лопатину доставили бутылку, я замотал её в тряпку и спрятал под одеялом. Теперь она была у меня в руках, и я нес ее как снаряд, готовый к бою.
Идти пришлось недолго. Мы пересекли двор, обогнули приёмное отделение и поднялись по запасной лестнице к санитарному складу. Я знал это место – ещё по ночному наблюдению.
Приземистое кирпичное здание с решётками на окнах, деревянный навес, а под ним дверь, ведущая в подсобку.
Лопатин трижды постучал. За дверью зашуршало. Через паузу щёлкнул засов, и на пороге возник Штырь – крепкий мужик с перебитым носом и серым от щетины лицом. Оглядел нас, хмыкнул.
С ним лично я не был знаком. Но часто видел в столовой. Был он, кажется, из мотопехоты и лечился тут от осколочного ранения.
– Своего привёл? – спросил он, кивая на меня.
– Ага, – Лопатин подтолкнул меня вперёд. – Прапорщик Селихов. Из моей палаты.
– Прапорщик?.. – мрачно выдавил он.
– Да ты не боись! Он свой! Все нормально будет!
– Прапорщик… – Штырь помялся. – Ну черт с тобой… Все равно уже привел.
Штырь открыл дверь, посторонился. Мы вошли. Внутри было душно, пахло табаком, старым деревом и чем-то кислым. На столе, сколоченным из ящиков из-под медикаментов, горела керосиновая лампа.
Вокруг неё сидели трое. Гриню, еще одного проходившего тут лечение старшего сержанта, я узнал по короткой стрижке и вечной ухмылке.
А вот второго я еще не видел. Этот с покрасневшими глазами и в застиранной пижаме тасовал карты.
И, конечно, там был Анатолий, племянник Егоровой. Он был крупный, но какой-то рыхлый, как будто слепленный из плохо промешанного теста. Он сидел под узеньким, высоко посаженным окном. Санитар, привалившись спиной к стене, смотрел на меня с тем же настороженным любопытством, с каким смотрят зеки на новенького, которого только что подселили к ним в камеру.
– А мы и не знали, что ты в картишки играешь, товарищ прапорщик, – несколько недоверчиво произнёс Штырь, присаживаясь на перевёрнутое ведро.
– Скучно, – я пожал плечами. – Лежать ещё десять дней. Надо хоть чем-то себя занять.
– Ну-ну, – Гриня осклабился. – Скука у нас живо лечится, товарищ прапорщик.
Я вытащил бутылку, поставил на ящик. Она глухо стукнула о дерево. Все разом уставились на неё.
– О-о-о-о! Вот так дела! – выдал Гриня.
– Зря принес, – буркнул Анатолий. – Сейчас за похмелье по утрам гоняют.
– Отчего ж зря? – Штырь первым потянулся. – В самый раз. Всех не выгонят.
Он открутил крышку, понюхал, крякнул. Сделал глоток, зажмурился, выдохнул. Бутылка быстро пошла по кругу.
Я видел, как расслабились их лица, как ушло напряжение из плеч. Через несколько минут разговор уже тёк легко, без прежней настороженности.
Играли в Секу. Начали с мелочи. Сахар, конфеты, печенье. Потом сигареты.
Я играл вяло, больше смотрел по сторонам. Лопатин, наоборот, разошёлся и быстро растерял всё, что выиграл у дедов днём раньше.
Анатолий же был сегодня в ударе. Карта шла хорошо, и он загребал к себе конфеты и пачки сигарет. Санитар раскраснелся от разбавленного водой спирта, смеялся, хватал свою чарку чаще других.
Я втянулся постепенно. Сначала проигрывал по мелочи, потом начал отыгрываться. Когда за окном совсем стемнело и лампа зачадила, Штырь и Гриня уже вставали, потирая виски, и собирались уходить.
– Ты, Саня, того… – Гриня хлопнул меня по плечу. – Нормальный. Заходи ещё.
– Зайду, – пообещал я.
Они ушли. Красноглазый, что тасовал карты, ушёл вслед за ними, волоча за собой ноги, как раненый зверь. Остались я, Лопатин и Анатолий.
Лопатин уже дремал на ящике, уронив голову на грудь. Анатолий сидел, облокотившись на колени, и вертел в пальцах карту. Его глаза блестели, но уже не от азарта, а от спирта.
– Ну что, добьём? – спросил я.
Он поднял взгляд, ухмыльнулся.
– Да не, товарищ прапорщик. Хватит уже. Смена у меня кончается утром. Надо б покимарить хоть чуть-чуть.
– А давай по-крупному? – предложил я. – На услугу.
Он насторожился, но не отступил.
– На какую?
– Если выиграешь ты, я выполню твою просьбу. Если я – ты мою.
– И что ты с меня хочешь? – нахмурился он.
– Немного, – я наклонился вперёд, опёршись на ящик. – Поговорить по душам. Выпить ещё. И не больше. Тут, понимаешь ли, скука смертная. Сил нету. Процедуры, да перевязки. Помереть можно.
Анатолий засмеялся, запрокинув голову.
– А если я выиграю?
– Проси, что хочешь.
Он задумался. Потом мутно посмотрел на меня:
– Выбей долг с одного козла. В первом корпусе, в тринадцатой палате лежит. Он мне денег должен. Неделю уже кормит завтраками.
Я кивнул.
– Согласен.
Мы скрестили взгляды. Потом Анатолий пододвинул к себе колоду, потёр ладони.
– Секу? Двадцать одно?
– Секу, – согласился я.
Лопатин всхрапнул и сполз с ящика, уперевшись ногой мне в голень. Я отодвинул его ногу, но тот ничего и не заметил.
Анатолий же уже сдавал.
Огонек в лампе мигал, тени плясали по стенам.
Я взял свои три карты и на секунду прикрыл глаза. Выдыхнул. Пора было заканчивать этот цирк. И переходить к делу.
Игра шла быстро. Анатолий то и дело хватался за бутылку, и я не мешал. Чем пьянее он становился, тем легче было его обыгрывать. Через несколько раздач я уже видел его карты, как свои.
Он не умел держать лицо, и каждая его эмоция отпечатывалась на физиономии, как следы от сапог на свежей глине.
Наконец, я вскрыл свою последнюю руку. Три десятки. Анатолий выругался, бросил карты, приложился к бутылке и закашлялся.
– Всё, – выдавил он. – Твоя взяла.
Я собрал карты, отложил. Затем посмотрел на него:
– Мда… Что-то не везет тебе сегодня, – хмыкнул я. – Будет тот тип и дальше у тебя в должниках ходить.
Анатолий поморщился, отмахнулся.
– Да мне, товарищ прапорщик, вообще не везет.
– А что такое? – Я сделал вид, что удивился.
– Родители пилят, что непутевый. Невеста от меня сбегала… – Он вздохнул. – Госпиталь этот у меня уже в глотке сидит. Да куда ж деваться?
– Я думал, – я пожал плечами. – Тебе здесь вольготно служится. Вон, тетка ходит старшей медсестрой.
– Да ну её… Житья от неё нет…
– Это почему ж?
Он скривился, потёр лицо ладонью. Потом тихо, сбивчиво начал:
– В последнее время сама не своя. Орёт, плачет. Давление, сердце. А всё из-за работы. Я ей говорю: уволься. А она ни в какую. Говорит, обязана. Говорит, по-другому нельзя.
– А что с ней такое? – я подался чуть ближе. – Так, видал ее мельком пару раз. Вроде, баба крепкая.
– Да переживает все, – вздохнул он. – У нее ж сын, Серега… Инвалид детства. Ну, ему сейчас получше. Если б не друг по переписке, то даже и не знаю, что с ней уже было бы…
– Какой друг? – улыбнулся я.
Он замялся, оглянулся, будто нас могли подслушивать.
– У неё там друг по переписке появился, – пробормотал он. – Из-за границы. Пишет ей. И сыну то лекарство присылает. Дорогое. Дефицитное. У нас такого не достать.
– Что за лекарство? – спросил я так, будто из обычного любопытства.
– Для суставов что-то. Для позвоночника. Ну, у брата моего двоюродного, сына её, спина не работает. Вообще. Он ему и покупает это лекарство. И откуда только деньги? – он икнул. – А оттуда! Хахаль этот ее – уважаемый там у себя человек! Ну и шлёт. А она ему пишет. Как его любит и ждет свидания. Да только… на самом деле уже извелась вся.
Он ещё что-то бормотал, но слова путались. Я смотрел на него и думал: значит, Егорова попала в ловушку. Переписка, лекарство, сын. Всё это очень походило на вербовку. Классическое «Зеркало». Давление через близкого. И она, бедная, уже не знает, как из этого выбраться.
– Короче…
Внезапно в дверь забарабанили.
Анатолий осекся. Лопатин аж проснулся на своем ящике.
Стук повторился, но уже настойчивее.
– Открывайте! – донёсся приглушённый голос. – Я знаю, что вы там!
Лопатин подскочил, заозирался, не понимая, где он. Анатолий замычал, заворочался. Я метнулся к лампе, задул её. Подсобка погрузилась в темноту.
– Кто это? – громким шёпотом спросил Анатолий. – Это… Это за мной?
– Тише…
– К-кто пришел? – пробормотал пьяный санитар.
Я нашарил в темноте его плечо, сжал. Он хотел было сказать еще что-то, но осекся. Лопатин уже стоял у окна, дёргал раму. Стекло дребезжало, и этот звук казался оглушительным в ночной тишине.
– Замполит, – прошептал я. – Тихо.
– Открывайте! – снова загремело за дверью. – Всё равно откроете! Иначе сниму эту дверь с петель к едрене-фене!
– Кто-то нас сдал… – забубнил уже чуть-чуть протрезвевший от страха Анатолий, – Кто-то всех нас сдал…
Потом он вдруг уставился на меня.
– Ты…
Снова забарабанили. Дверь затряслась. Кто-то бил в неё с той стороны, и удары эти становились всё тяжелее.
Я слышал, как поддаётся щеколда, как трещит старый засов. Лопатин наконец распахнул створку. В комнату ворвался холодный воздух. Я схватил бутылку, сунул за ящик, подхватил Лопатина за ворот.
– Лезь, – приказал я.
Он закинул ногу на подоконник, подтянулся, застрял плечом. Чертыхнулся, извернулся, вывалился наружу. Я слышал, как он шлёпнулся на землю и сдавленно застонал.
– Давай, – я повернулся к Анатолию, который так и сидел, привалившись к стене. – Лезь!
Он мотнул головой, но поднялся. Шагнул к окну, опёрся ладонями о подоконник. Я подтолкнул его сзади. Он закинул одну ногу, потом вторую. И застрял.
Застрял капитально. Его крупный зад, обтянутый форменными брюками, застрял в раме, как пробка в бутылке. Он заскрипел, задёргал ногами.
– Не могу! – зашипел он. – Тесно!
– Давай, давай! – Лопатин тянул его снаружи за руки.
Я упёрся ладонями в его спину, толкнул. Анатолий взвыл. Не помогло. Он застрял ещё крепче.
А дверь за моей спиной уже трещала. Я слышал, как кто-то колотит в неё снаружи, как поддаётся щеколда.
– Тяни! – рявкнул я Лопатину.
Тот тянул, упираясь ногами в стену. Я толкал сзади. Анатолий орал, что ему больно, что его прищемило, что он сейчас упадёт. Но не падал. И не пролезал.
А потом Лопатин вдруг бросил: «Ай сука!» И я услышал громкий топот его ног.
Он убегал.
Это могло значить только одно – облаву устроили и снаружи.
– А-а-а-а! Помогите! – крикнул Анатолий вдруг, – я застрял!




























