444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Артём Март » Время, вперед! (СИ) » Текст книги (страница 13)
Время, вперед! (СИ)
  • Текст добавлен: 29 октября 2026, 21:30

Текст книги "Время, вперед! (СИ)"


Автор книги: Артём Март



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22

Утро выдалось сырым и серым.

Дождь моросил с самого рассвета, стучал по стеклам ровно и почти беззвучно.

За окнами коридора висел туман.

Я шел по первому этажу госпиталя, одетый в форму. Китель сидел непривычно. За время лечения я похудел, и ткань на плечах собралась складками. Боль в боку отзывалась при каждом шаге, но теперь она стала глухой и почти не мешала. Чемодан я нес в правой руке. Он был легкий. Все мое имущество умещалось в нем так, что еще место оставалось.

В коридоре было немноголюдно.

Кто-то из раненых ковылял к процедурной. Санитарка мыла пол. Пахло хлоркой и сыростью. Я шел к выходу. У поворота, у окна, стояла Нина.

Она была в халате. Волосы собраны под косынку. В руках она держала папку с бумагами. Увидев меня, она замерла.

Потом сделала шаг назад. Так, будто хотела уйти. Я не стал ее окликать. Не стал приветливо махать ей рукой. Я просто шел дальше – медленно, не ускоряя шага.

Нина просто стояла у окна и смотрела, как я приближаюсь. Потом она сглотнула. Решилась и вдруг шагнула навстречу. Остановилась в двух шагах.

– Выписываетесь? – спросила она.

Голос прозвучал тихо и как-то неуверенно. Она сама, видимо, поняла, что вопрос глупый. Но ничего другого не придумала.

– Да, – ответил я.

Она кивнула. Опустила глаза. Потом снова подняла их.

– Чувствуете себя лучше?

– Лучше. Спасибо.

Она снова кивнула. Пальцы ее нервно разминали края папки, которую она прижала к груди рукой.

Я видел, как она нервничает. Как подрагивают ее ресницы. Как она сжимает губы, будто хочет что-то сказать, но не решается.

– Куда едете? – спросила она наконец.

– В Московский. В погранотряд.

– В Московский, – повторила она. – На службу. Это хорошо.

Она произнесла это так, будто уговаривала саму себя. Я не стал ничего отвечать. Просто стоял и смотрел на нее. Ждал.

Нина замолчала. Я видел, как на ее лбу выступила тонкая складка. Как она сглатывает. Как борется с собой.

В коридоре было тихо. Только дождь стучал по стеклу. Где-то далеко, за поворотом, скрипнула дверь.

– Саша, – позвала она. Потом осеклась. Подняла на меня глаза. В них стоял страх.

– Что теперь со мной будет? – спросила она.

Я не ответил сразу. Посмотрел ей в глаза. В ее взгляде была мольба. И надежда. Слабая, как огонек спички на ветру.

– Не переживай, – сказал я. – Тебя защитят.

Она долго смотрела на меня в ответ. Молчала. Потом медленно выдохнула. Будто выпустила из груди что-то тяжелое. Плечи ее опустились. Она кивнула.

– Хорошо, – проговорила она тихо. – Хорошо.

Она снова замолчала. Я видел, что она хочет еще что-то сказать. Но не находит слов. Или боится их найти.

– Идите, – сказала она наконец. – Вам на вокзал? Автобусы туда ходят не так уж часто.

Я кивнул. Повернулся. Пошел к выходу. Боль в боку отозвалась короткой вспышкой. Я не подал вида. Шел ровно. И больше не оборачивался.

Я вышел за ворота госпиталя и пошел по дорожке к остановке. Дождь усилился. Крупные капли стучали по асфальту, разбивались о лужи. Я поднял воротник кителя. Чемодан оттягивал руку. Боль в боку отзывалась при каждом шаге, но я шел ровно. Не хотел показывать, что что-то доставляет мне неудобства. Привычка.

У поворота, там, где дорожка выходила на улицу, я увидел женщину. Она стояла под зонтом. В плаще. С сумкой в руке. Я узнал ее сразу. Это была Наташа.

Она тоже увидела меня. Замерла.

Зонт в ее руке дрогнул. Она сделала шаг назад, будто собиралась уйти.

Потом остановилась. Застыла на месте, глядя на меня. Я видел, как она мнется. Как переступает с ноги на ногу. Как сжимает ручку зонта.

Она не ушла. Когда я подошел ближе, я увидел ее лицо. Бледное. Мокрое от дождя. Глаза красные. Она плакала. Я остановился в двух шагах. Поставил чемодан на землю.

– Наташа, – сказал я.

Она не ответила. Потом вдруг шагнула вперед. Потом еще. Потом бросила зонт. Он упал на асфальт и покатился по мелким лужам. Она бросилась мне на шею, обхватила меня руками. Прижалась и уткнулась лицом в плечо. Я почувствовал, как дрожат ее плечи. Как она вцепилась в мой китель. Как сбилось ее дыхание.

– Прости меня, – проговорила она. Голос у нее был какой-то глухой. Может, от того, что она прижалась к моему плечу. А может, от слез, что подкатывали к глазам. – Я была глупой. Я не должна была тогда… Я не должна была уходить.

Я обнял ее. Она прижалась ко мне еще сильнее. Я чувствовал ее тепло даже через мокрый плащ. Чувствовал ее запах. Это было что-то цветочное и мокрое. И живое.

– Я скучала, – сказала она. – Очень скучала. Каждый день с той нашей встречи. Помнишь?

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Глаза у нее блестели. Ресницы слиплись. Губы дрожали. Она коснулась пальцами моего шрама. Провела по щеке. Потом по брови. Там, где до сих пор держались нитки швов.

– Я верю тебе, – проговорила она. – Тогда, в прошлый раз, я не знаю, что на меня нашло. Но я верила всегда… Просто испугалась, наверное. Испугалась, что ты… Что ты уже не тот. Что я тебе больше не нужна. Что между нами что-то изменилось.

Я молчал. Смотрел на нее. На ее мокрое лицо. На ее глаза. Она смотрела на меня. Ждала. Я не знал, что сказать. Вернее, знал. Но слова не шли. Я просто держал ее. И чувствовал, как она дрожит.

– Все в порядке, – сказал я наконец. – Все, все хорошо.

«Ведь ты даже не знаешь, что нужна мне больше, – подумалось мне, – чем нужен тебе я. Но когда-нибудь я все тебе расскажу. Когда-нибудь».

Она всхлипнула. Потом улыбнулась. Улыбнулась немного криво и смешно. Сквозь слезы. Потом потянулась ко мне. Поцеловала, и я ответил. Я обнял ее обеими руками. Прижал к себе.

Дождь стучал по нам. По ее зонту, который валялся в стороне. По чемодану. По мокрому асфальту. Мимо шли люди. Кто-то обходил нас. Кто-то смотрел. Я не обращал на них внимания. Она тоже.

Она отстранилась первой. Вытерла лицо ладонью. Потом засмеялась. Тихо. Сдавленно. Посмотрела на меня. В ее глазах еще стояли слезы. Но уже было и что-то другое. Что-то похожее на облегчение.

– Я тебя дождусь, – сказала она. – Слышишь? Дождусь. Ты только вернись.

Я кивнул.

– Вернусь, – сказал я.

Автобус высадил меня у вокзала. Я вышел. Ноги затекли. Боль в боку отозвалась, когда я спрыгнул на асфальт. Я постоял немного, пережидая, когда одеревеневшие мышцы придут в тонус. Потом поднял чемодан и пошел к зданию.

Вокзал был старый. Приземистый. С высокими окнами и лепниной под карнизом.

Внутри горел тусклый свет. Лампы под потолком мигали. Пахло углем и сыростью.

Я прошел через зал ожидания. Людей было мало. Старуха с узлами дремала, сидя на скамейке. Мужик в телогрейке курил у урны. Молодая пара сидела у стены.

Я нашел свободное место в углу. Сел. Поставил чемодан на пол. Прислонился затылком к холодной стене.

До поезда оставалось два часа. Я закрыл глаза. Подумал о Наташе. О ее мокром лице. О том, как она прижалась ко мне. О том, как сказала, что дождется. И я ей верил.

Я открыл глаза. Посмотрел по сторонам. В зале ничего не изменилось. Старуха спала. Мужик курил. Пара сидела. Я перевел взгляд на платформу. За стеклом темнота. Фонари горят тускло. Рельсы блестят от дождя.

И тут я увидел человека. Он стоял у колонны. Не двигался. Смотрел на вход. Потом переводил взгляд на платформу. Потом снова на вход. Я напрягся. Стал наблюдать.

Человек был высокий. Худой. Стоял слишком прямо. Я сразу узнал военную выправку. Плечи развернуты. Спина ровная. Руки вдоль тела. Он не сутулился. Не переминался с ноги на ногу. Просто стоял. Ждал.

Казалось бы. Ну, военный, ну и что? Стоит ли этому удивляться.

Но чуйка моя затрепыхалась где-то глубоко-глубоко внутри. Затрепыхалась так, будто что-то было неладно.

Одет незнакомец был не по погоде. Легкое пальто. Без шапки. На улице холод. Дождь. Ветер. А он стоял в одном пальто. И не мерз. Или делал вид, что не мерз. Я присмотрелся. Пальто серое. Длинное. На ногах ботинки. Начищенные. Не по погоде. Не по вокзалу.

Человек выглядел как кто-то, кто прибыл не отсюда.

Он смотрел на всех, кто входил. Оценивал. Быстро. Взгляд у него был цепкий. Скользил по лицам. По одежде. По рукам. Потом перепрыгивал на следующего. Я знал такой взгляд. Так смотрят те, кто ищет. Или те, кто проверяет.

Я выпрямился. Боль в боку отозвалась привычным уколом. Я не подал вида.

Просто смотрел на него. Он меня пока не замечал. Стоял у колонны. Ждал. Я думал: следит? За мной? Или за кем-то другим? Я не знал.

«Хватит с меня этих игр с разведками, – подумал я. – Становлюсь параноиком.»

Наконец открылась дверь. Вошла молодая женщина с ребенком на руках. Ребенок спал. Женщина явно устала. Она шла медленно. Сумка оттягивала ей плечо. Женщина оглядывалась. Искала кого-то.

Человек у колонны ожил.

Я увидел, как он подобрался. Как шагает навстречу. Как лицо его меняется.

Настороженность моя почти сразу схлынула.

Мужчина подошел к женщине. Обнял ее. Обнял осторожно, чтобы не разбудить ребенка. Потом поцеловал ее в щеку. Женщина улыбнулась. Что-то сказала ему. Он кивнул. Они пошли к выходу.

Я с улыбкой проводил их взглядом. Потом закрыл глаза. Усталость навалилась. Тяжелая. Как мокрое пальто. Боль в боку пульсировала ровно. Я почти не замечал ее. Я сидел и ждал. Объявили, что мой поезд прибывает на первый путь. Я открыл глаза. Встал и поднял чемодан. А потом пошел к платформе.

* * *

Газета «Правда»

«Провал провокации: как готовили „Пересмешника“»

В последние дни мировые информационные агентства обсуждают сенсационные подробности операции, которую готовили спецслужбы Пакистана и США. Как стало известно из достоверных источников, операция носила кодовое название «Пересмешник».

Согласно обнародованным данным, пакистанская разведка совместно с Центральным разведывательным управлением США планировала инсценировать нападение советских вооружённых сил на территорию Пакистана. Целью провокации было создание повода для прямого военного вмешательства Пакистана и блока НАТО в афганский конфликт.

Для реализации замысла на территории Афганистана были созданы многочисленные тайники с советским оружием и боеприпасами. По замыслу организаторов, в назначенный день отряды моджахедов и пакистанские пограничники, переодетые в советскую военную форму, должны были нанести удар по пакистанским пограничным постам.

Однако планам организаторов провокации не суждено было сбыться. В результате успешной операции советских спецслужб удалось обнаружить и обезвредить часть тайников, а также захватить ключевого сотрудника ЦРУ, курировавшего логистику операции. В настоящее время он даёт показания и сотрудничает со следствием.

По мнению наблюдателей, разоблачение «Пересмешника» может иметь далеко идущие последствия. Ряд западных стран уже выразил озабоченность в связи с открывшимися обстоятельствами. Ожидается, что вопрос будет поднят на предстоящей сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Как отмечают эксперты, успех советских спецслужб в деле «Пересмешника» может стать поворотным моментом в деле урегулирования афганского конфликта. Если Пакистан будет вынужден свернуть свою поддержку моджахедам, это существенно ослабит их боеспособность и создаст предпосылки для начала мирных переговоров.

Официальные представители СССР пока воздерживаются от комментариев. Однако в дипломатических кругах высказывается осторожная надежда, что разоблачение провокации позволит перевести решение афганской проблемы в политическое русло уже в ближайшее время.

* * *

Я дочитал. Отложил газету на колени. Посмотрел в окно. Там было темно. Только редкие огни столбов пробивались сквозь окно купе.

«Ну вот ты и внес свою лепту, мистер Стоун», – подумал я.

Интересно, где он сейчас? В Москве? В Лефортово? Ну уж точно не в Америке. Туда ему путь теперь заказан. Стоун – главный предатель для США сейчас. А для нас – шанс закончить все как можно быстрее.

В любом случае главное, что он говорит. И что его слушают. И то, что он может сказать, многое меняет в этом мире. Меняет войну. Меняет политику. Меняет все.

Я снова посмотрел в газету.

«Провал провокации». Я усмехнулся. Провал. Это слово было слишком мягким. Это был не провал. Это был крах. Крах их планов. Крах их надежд. Крах для тех, кто хотел еще сильнее затянуть войну. И дать ей новый, еще более кровавый и смертоносный для СССР облик. Чтобы мы не закончили ее ни через год, ни в восемьдесят девятом. Чтобы мы никогда не вышли оттуда. Чтобы некому было выходить.

Я отложил газету. Закрыл глаза. Поезд сонно покачивался. Колеса стучали. Я почти заснул.

Потом вдруг услышал шаги. Кто-то шел по коридору. Этот кто-то то останавливался, то шел дальше. Я открыл глаза. Прислушался. Шаги приближались. Остановились у моего купе. Я повернул голову. Дверь открылась.

На пороге стоял человек. Тот самый. Из зала ожидания. Тот, что носил легкое пальто и не носил шапки. И он смотрел на меня.

– Прапорщик Селихов? – спросил он. – Очень хорошо, что я наконец вас нашел.

Глава 23

Я нахмурился, глядя на незнакомца.

Признаться, за последний час пути я уже и забыл об этом человеке и уж точно никак не мог ожидать, что он просто возьмет и появится на пороге моего купе.

Ну что тут сказать? Как я в очередной раз убедился – чуйка редко меня подводит.

Я уселся поудобнее. Боль в боку отозвалась короткой вспышкой. Но я, конечно же, в очередной раз не подал вида. Просто посмотрел на него.

– Можно войти? – спросил он вежливо.

– Смотря с какой целью, – ответил я суховато.

– Просто… поговорить, – не растерялся мужчина.

– Смотря с какой целью, – повторил я отрывисто.

– Не переживайте, – мужчина сдержанно улыбнулся. – Я лишь хочу поговорить. И кое-что вам передать. И все.

– И что, – приподнял я бровь, – вы хотите передать?

Он помялся пару мгновений, а потом сдался.

– Письмо.

Конечно же, у меня тут же возникло много вопросов. Например, кто этот человек, что ему от меня надо и кто его прислал. Однако спрашивать я не спешил. Решил, что, возможно, это загадочное письмо что-нибудь прояснит.

Он вошел. Прикрыл дверь. Сел напротив меня. Положил руки на колени. Спина у него была прямая. Плечи по-офицерски развернуты. Действительно военная выправка. Я это заметил еще на вокзале.

Посмотрел на меня. Посмотрел спокойно. Без всякой угрозы. Потом достал из внутреннего кармана удостоверение. Протянул. Я взял. Раскрыл.

Незнакомец оказался, как я и предполагал, сотрудником КГБ. А точнее – старшим лейтенантом. Звали его, к слову, Кузнецов Александр Иванович. И служил он в Первом главном управлении. Я вернул ему удостоверение.

– И что за записка? – спросил я.

Кузнецов убрал удостоверение. Посмотрел на меня. Помолчал, как бы оценивая меня взглядом. Потом заговорил. Голос у него был спокойный и негромкий.

– Я еду в командировку. Как вы понимаете, деталей раскрыть вам я не могу. Но так уж совпало, что наши пути должны были пересечься. А потому, – он улыбнулся, – мне поручили передать вам это самое письмо.

– И поэтому вы следили за мной на вокзале? – спросил я.

Он хмыкнул.

– Да, я видел, что вы обратили на меня внимание на вокзале. Я не рассчитывал попадаться вам на глаза так рано, но так уж вышло, – Кузнецов пожал плечами.

Он замолчал. Посмотрел в окно. За стеклом царила темнота. Только редкие огни проносились мимо, подсвечивали на миг его лицо и гасли.

– А та женщина? – теперь хмыкнул я. – Это часть маскировки?

– Какая? – он нахмурился непонимающе. Потом повеселел: – А! Нет-нет. Женщина с ребенком – это моя сестра. Она приехала присмотреть за моей пожилой матерью. Я встретил ее. Проводил до такси. Потом сел в поезд.

Я кивнул. Правда это или нет, по большому счету, мне было безразлично.

– И кто, – спросил я, – передал для меня это письмо?

Кузнецов улыбнулся одними только губами. Сделался из-за этого каким-то странно хитроватым.

– Человек, которого вы знаете, товарищ прапорщик.

Он достал из кармана конверт без надписей. Протянул его мне. Конверт оказался незапечатанным. Я аккуратно открыл его и извлек небольшую записку. Поднес листок ближе к свету. Лампочка горела слишком тускло, и мне пришлось напрячь глаза.

И тогда я вчитался в аккуратный, очень каллиграфический почерк, написанный будто бы женской рукой.

* * *

Дорогой прапорщик Селихов.

Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Но если дойдет, значит, мне не соврали, и я не зря попросил возможности написать тебе несколько строк.

У меня все хорошо. Меня устроили в неплохой, хоть и небольшой квартире. Кормят, поят. Тут есть балкон, а потому остается возможность выйти на свежий воздух или покурить. Одно плохо – я никогда не остаюсь один. Никогда не думал, что скажу это, но сейчас одиночества мне ой как не хватает. И все же, к этому можно привыкнуть. Так что не переживай. Я в порядке.

Я долго думал, что тебе написать. Много всего было. И плохого, и хорошего. Но плохое я помню меньше. Странно, да? Наверное, потому что плохого было столько, что оно слилось в одно серое пятно. А хорошее – оно яркое. Его мало. Но оно есть. И потому запоминается сильнее.

Помнишь, как мы сидели в той хижине в горах? Ну, у отшельника, которого ты точно никогда не забудешь. Как и я.

Тогда там были ты, я и твои парни. Холодно было. Голодно. Но мы сидели и разговаривали. Разговаривали о разном. О жизни. О том, кто где родился. У кого какая мать. У кого какой отец. Я тогда впервые за много лет почувствовал себя человеком. Не функцией. Не винтиком в чужой машине. А человеком.

Я служил у себя. Воевал. Много где побывал. Объездил полмира. Я почти никогда не чувствовал того, что чувствовал с вами. Там все грызлись. Грызлись за звания. За деньги. За место под солнцем. Каждый был сам за себя. А у вас было по-другому. Вы дрались не за себя. Вы дрались друг за друга. За то, чтобы выжить. Выжить всем вместе.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, увидимся ли мы когда-либо еще. Но я хочу, чтобы ты знал: я рад, что повстречал тебя. Рад, что мы были по разные стороны баррикад. Потому что потом стали друзьями. Это важнее.

Береги себя, Саша. И своих парней. Они хорошие. Даже когда злые. Даже когда голодные. Но все равно хорошие.

Твой У. Д. С.

* * *

Я дочитал. Сложил листок в конверт и убрал его в карман.

Странно, но меньше всего на свете я ожидал получить письмо от Стоуна. И все же, по всей видимости, ему не так плохо в Москве. Хотя, конечно, домой, в Штаты, никто вернуться ему не позволит. По крайней мере в ближайшие лет десять.

А там, глядишь и приживется тут. Станет каким-нибудь Владимиром Каменевым, да будет жить-поживать. Добра наживать.

Хотя… Чего загадывать? Выбора у него не было, кроме как сдаться нашим. А у нас не было выбора, кроме как его сдать.

Кузнецов посмотрел на меня. Помолчал. Потом сказал:

– Если вы захотите ему что-нибудь передать, то можете написать ответ. Я схожу только через сутки. И когда буду в Москве, могу отнести ему письмо.

Я кивнул.

– Спасибо.

Кузнецов встал. Пошел к двери. Потом остановился и вернулся.

– Он оказался неплохим человеком, этот ваш Стоун. Я с ним говорил. Недолго, конечно, но успел понять, что под всей этой броней из дурачеств и иронии он не так плох, как можно было бы подумать.

Я не ответил.

Тогда Кузнецов помялся еще немного у двери, потом попрощался и вышел. Дверь за его спиной с негромким шуршанием закрылась.

Два месяца спустя

Несмотря ни на что, Московский погранотряд справно продолжал нести свою службу. Как, впрочем, и я. Вот уже два месяца я находился в его стенах и служил на должности начальника ремонтной мастерской службы вооружения. Сразу по приезде мне присвоили звание старшего прапорщика, и теперь я контролировал ремонт автоматов, пулеметов и спецсредств, отвечал за учет боеприпасов.

В общем, работенка не пыльная и относительно спокойная.

Я прошел по коридору, мимо кабинетов, мимо канцелярии, мимо дежурки.

Было пасмурно. Уже который день над поселком висели тучи. Шел неприятный, мелкий дождик, который вроде бы и не мог промочить китель, но все равно неприятно колол шею.

Я дошел до приемной начальника отряда. Дверь была прикрыта. Из-за нее доносились голоса.

На лавке у стены сидел прапорщик Умурзаков. Невысокий. Плотный. Смуглый. Лет сорока. Волосы черные, с проседью. Глаза быстрые и смешливые.

Он служил в отряде давно. Я помнил, что именно он повел нас в баню, когда я только-только прибыл в отряд со сборного пункта.

Он сидел, положив руки на колени, и, увидев меня, как обычно, обрадовался. Заулыбался. Заговорил сразу, без паузы.

Мы поздоровались, и я сел рядом.

В общем и целом, Умурзаков мне нравился. Простоватый, веселый мужик, он стремился хорошо выполнять свою работу и никогда никому не ставить палки в колеса.

Но все же один грешок за ним имелся – прапорщик Умурзаков был страшно болтливым прапорщиком.

– Слышь, Саша. Вот ты мне скажи, – спросил вдруг он после того, как мы минут пять болтали ни о чем. – Ты плов когда-нибудь ел?

Я посмотрел на него не понимая, что он имеет в виду.

– Плов?

– Ну да. Плов. Настоящий. С курдюком.

– Ел, – пожал я плечами.

– А без курдюка?

– Тоже ел.

Умурзаков аж подскочил на лавке.

– Вот! Вот! А это неправильно! Это не плов! Это каша! Настоящий плов только с курдюком! Без курдюка – это рис с мясом! А не плов!

Я кивнул. Сдержанно рассмеялся.

– Наверное.

– Наверное! – передразнил он меня. – Ты знаешь, как в Афгане плов делают? Они туда морковь кладут! Красную! И изюм! И барбарис! А курдюка нет! Это как так? Это же не плов!

– Ну, наверное, не плов, – согласился я с улыбкой.

– Вот! – Умурзаков просиял. – А ты говоришь – наверное. Ты знаешь, что настоящий плов должен быть рассыпчатым? Чтобы рис отдельно, мясо отдельно, а жир пропитал все? Знаешь?

– Знаю.

– А в Афгане он слипшийся! Как каша! Потому что курдюка нет! Я тебе говорю, Саша, без курдюка плова не бывает!

Он говорил про плов еще долго. Про то, как его готовят в Бухаре. Про то, как его готовят в Самарканде. Про то, что в Самарканде кладут больше моркови, а в Бухаре – больше курдюка.

Про то, что настоящий плов должен томиться в казане не меньше трех часов. Про то, что если казан чугунный, то плов получается вкуснее.

– А повар наш, Витька Забиякин, – не унимался он, – на прошлый Новый год офицерам плов сготовил в алюминиевой кастрюле! Представляешь⁈ В КАСТРЮЛЕ!

Я слушал вполуха. Кивал. Соглашался, показывая добродушному прапору свою спокойную улыбку.

Дверь кабинета вдруг открылась. Вышел капитан Батов. Высокий. Худой. Тот самый. Знакомый еще по первому году службы. Помню, вел у нас занятия в учебке. Он поздоровался со мной. Кивнул Умурзакову. И ушел. Я посмотрел на Умурзакова.

– Иди. Ты первый пришел.

Умурзаков махнул рукой.

– Да нет, проходи.

Я вопросительно посмотрел на него. Прапорщик как-то замялся. Потом вздохнул. Оглянулся. Сказал тише:

– У меня с Валерием Дмитриевичем будет очень неприятный разговор. И я не против еще чуть-чуть подождать, пока он не наступит.

– Что случилось?

Умурзаков почесал затылок. Оглянулся еще раз. Потом наклонился ко мне.

– Да пацаны с первой учебной заставы, только что приехавшие, на складе набедокурили.

– Что сделали?

– Пытались свистнуть сгущенку.

– Сколько?

– Пять банок.

Я присвистнул. Умурзаков поморщился.

– Да! Представляешь? И у них все бы получилось, если б один умник не додумался завести мопед, что у меня на складе стоит. А там глушака нет, вот он и зарычал на весь склад.

– Да уж, – хмыкнул я.

– Да я их уже наказал по всей строгости. Но Валерий Дмитриевич все равно вызывает. Разбираться собирается.

Я кивнул.

– Ну удачи тебе, товарищ прапорщик.

Когда я поднялся с лавки, Умурзаков вздохнул. Посмотрел на дверь кабинета. Потом снова на меня.

– Снова в Афган просишься?

Я не ответил.

– И чего тебе тут не сидится? – не унимался он. – В тепле. В сытости. Кормят. Поят. Служба спокойная. А ты все туда рвешься.

Я смолчал и в этот раз.

– Чудак ты человек, Саша, – вздохнул прапорщик. – Ой чудак.

– Ладно, давай, Азизыч, – сказал я. – Потом поболтаем.

Я направился к двери. Умурзаков не стал меня ни останавливать, ни окликать. Только в очередной раз вздохнул и покачал головой.

Я открыл дверь. Вошел.

– Разрешите, товарищ подполковник?

Давыдов, сидевший за столом, засопел недовольно. Отложил ручку.

– Снова ты? Ну проходи.

Я прошел, сел на стул, стоявший перед его тяжелым столом.

– Ну сколько можно, Саша? – начал он без предисловий.

Я не стал перебивать начальника отряда.

– Ты уже столько навоевался, что на долю целой роты хватит! А ты все рвешься в бой! Так что нет. Если ты по поводу моего очередного отказа, то скажу прямо – не пущу!

Он стукнул ладонью по столу. Не сильно. Так, для острастки.

– Я не по этому, – сказал я.

Давыдов замер. Посмотрел на меня, приподняв бровь. Подозрительно прищурился.

– А чего тогда тебе надо?

Я выдержал паузу. Посмотрел ему в глаза. Потом сказал:

– Я хочу учиться. Пойти на заочное отделение и получить высшее образование.

Давыдов приподнял брови. Потер щеку.

– Офицером решил стать? – спросил он одобрительно.

– Да, – ответил я. – Решил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю