Текст книги "Время, вперед! (СИ)"
Автор книги: Артём Март
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Глава 22
Утро выдалось сырым и серым.
Дождь моросил с самого рассвета, стучал по стеклам ровно и почти беззвучно.
За окнами коридора висел туман.
Я шел по первому этажу госпиталя, одетый в форму. Китель сидел непривычно. За время лечения я похудел, и ткань на плечах собралась складками. Боль в боку отзывалась при каждом шаге, но теперь она стала глухой и почти не мешала. Чемодан я нес в правой руке. Он был легкий. Все мое имущество умещалось в нем так, что еще место оставалось.
В коридоре было немноголюдно.
Кто-то из раненых ковылял к процедурной. Санитарка мыла пол. Пахло хлоркой и сыростью. Я шел к выходу. У поворота, у окна, стояла Нина.
Она была в халате. Волосы собраны под косынку. В руках она держала папку с бумагами. Увидев меня, она замерла.
Потом сделала шаг назад. Так, будто хотела уйти. Я не стал ее окликать. Не стал приветливо махать ей рукой. Я просто шел дальше – медленно, не ускоряя шага.
Нина просто стояла у окна и смотрела, как я приближаюсь. Потом она сглотнула. Решилась и вдруг шагнула навстречу. Остановилась в двух шагах.
– Выписываетесь? – спросила она.
Голос прозвучал тихо и как-то неуверенно. Она сама, видимо, поняла, что вопрос глупый. Но ничего другого не придумала.
– Да, – ответил я.
Она кивнула. Опустила глаза. Потом снова подняла их.
– Чувствуете себя лучше?
– Лучше. Спасибо.
Она снова кивнула. Пальцы ее нервно разминали края папки, которую она прижала к груди рукой.
Я видел, как она нервничает. Как подрагивают ее ресницы. Как она сжимает губы, будто хочет что-то сказать, но не решается.
– Куда едете? – спросила она наконец.
– В Московский. В погранотряд.
– В Московский, – повторила она. – На службу. Это хорошо.
Она произнесла это так, будто уговаривала саму себя. Я не стал ничего отвечать. Просто стоял и смотрел на нее. Ждал.
Нина замолчала. Я видел, как на ее лбу выступила тонкая складка. Как она сглатывает. Как борется с собой.
В коридоре было тихо. Только дождь стучал по стеклу. Где-то далеко, за поворотом, скрипнула дверь.
– Саша, – позвала она. Потом осеклась. Подняла на меня глаза. В них стоял страх.
– Что теперь со мной будет? – спросила она.
Я не ответил сразу. Посмотрел ей в глаза. В ее взгляде была мольба. И надежда. Слабая, как огонек спички на ветру.
– Не переживай, – сказал я. – Тебя защитят.
Она долго смотрела на меня в ответ. Молчала. Потом медленно выдохнула. Будто выпустила из груди что-то тяжелое. Плечи ее опустились. Она кивнула.
– Хорошо, – проговорила она тихо. – Хорошо.
Она снова замолчала. Я видел, что она хочет еще что-то сказать. Но не находит слов. Или боится их найти.
– Идите, – сказала она наконец. – Вам на вокзал? Автобусы туда ходят не так уж часто.
Я кивнул. Повернулся. Пошел к выходу. Боль в боку отозвалась короткой вспышкой. Я не подал вида. Шел ровно. И больше не оборачивался.
Я вышел за ворота госпиталя и пошел по дорожке к остановке. Дождь усилился. Крупные капли стучали по асфальту, разбивались о лужи. Я поднял воротник кителя. Чемодан оттягивал руку. Боль в боку отзывалась при каждом шаге, но я шел ровно. Не хотел показывать, что что-то доставляет мне неудобства. Привычка.
У поворота, там, где дорожка выходила на улицу, я увидел женщину. Она стояла под зонтом. В плаще. С сумкой в руке. Я узнал ее сразу. Это была Наташа.
Она тоже увидела меня. Замерла.
Зонт в ее руке дрогнул. Она сделала шаг назад, будто собиралась уйти.
Потом остановилась. Застыла на месте, глядя на меня. Я видел, как она мнется. Как переступает с ноги на ногу. Как сжимает ручку зонта.
Она не ушла. Когда я подошел ближе, я увидел ее лицо. Бледное. Мокрое от дождя. Глаза красные. Она плакала. Я остановился в двух шагах. Поставил чемодан на землю.
– Наташа, – сказал я.
Она не ответила. Потом вдруг шагнула вперед. Потом еще. Потом бросила зонт. Он упал на асфальт и покатился по мелким лужам. Она бросилась мне на шею, обхватила меня руками. Прижалась и уткнулась лицом в плечо. Я почувствовал, как дрожат ее плечи. Как она вцепилась в мой китель. Как сбилось ее дыхание.
– Прости меня, – проговорила она. Голос у нее был какой-то глухой. Может, от того, что она прижалась к моему плечу. А может, от слез, что подкатывали к глазам. – Я была глупой. Я не должна была тогда… Я не должна была уходить.
Я обнял ее. Она прижалась ко мне еще сильнее. Я чувствовал ее тепло даже через мокрый плащ. Чувствовал ее запах. Это было что-то цветочное и мокрое. И живое.
– Я скучала, – сказала она. – Очень скучала. Каждый день с той нашей встречи. Помнишь?
Она подняла голову. Посмотрела на меня. Глаза у нее блестели. Ресницы слиплись. Губы дрожали. Она коснулась пальцами моего шрама. Провела по щеке. Потом по брови. Там, где до сих пор держались нитки швов.
– Я верю тебе, – проговорила она. – Тогда, в прошлый раз, я не знаю, что на меня нашло. Но я верила всегда… Просто испугалась, наверное. Испугалась, что ты… Что ты уже не тот. Что я тебе больше не нужна. Что между нами что-то изменилось.
Я молчал. Смотрел на нее. На ее мокрое лицо. На ее глаза. Она смотрела на меня. Ждала. Я не знал, что сказать. Вернее, знал. Но слова не шли. Я просто держал ее. И чувствовал, как она дрожит.
– Все в порядке, – сказал я наконец. – Все, все хорошо.
«Ведь ты даже не знаешь, что нужна мне больше, – подумалось мне, – чем нужен тебе я. Но когда-нибудь я все тебе расскажу. Когда-нибудь».
Она всхлипнула. Потом улыбнулась. Улыбнулась немного криво и смешно. Сквозь слезы. Потом потянулась ко мне. Поцеловала, и я ответил. Я обнял ее обеими руками. Прижал к себе.
Дождь стучал по нам. По ее зонту, который валялся в стороне. По чемодану. По мокрому асфальту. Мимо шли люди. Кто-то обходил нас. Кто-то смотрел. Я не обращал на них внимания. Она тоже.
Она отстранилась первой. Вытерла лицо ладонью. Потом засмеялась. Тихо. Сдавленно. Посмотрела на меня. В ее глазах еще стояли слезы. Но уже было и что-то другое. Что-то похожее на облегчение.
– Я тебя дождусь, – сказала она. – Слышишь? Дождусь. Ты только вернись.
Я кивнул.
– Вернусь, – сказал я.
Автобус высадил меня у вокзала. Я вышел. Ноги затекли. Боль в боку отозвалась, когда я спрыгнул на асфальт. Я постоял немного, пережидая, когда одеревеневшие мышцы придут в тонус. Потом поднял чемодан и пошел к зданию.
Вокзал был старый. Приземистый. С высокими окнами и лепниной под карнизом.
Внутри горел тусклый свет. Лампы под потолком мигали. Пахло углем и сыростью.
Я прошел через зал ожидания. Людей было мало. Старуха с узлами дремала, сидя на скамейке. Мужик в телогрейке курил у урны. Молодая пара сидела у стены.
Я нашел свободное место в углу. Сел. Поставил чемодан на пол. Прислонился затылком к холодной стене.
До поезда оставалось два часа. Я закрыл глаза. Подумал о Наташе. О ее мокром лице. О том, как она прижалась ко мне. О том, как сказала, что дождется. И я ей верил.
Я открыл глаза. Посмотрел по сторонам. В зале ничего не изменилось. Старуха спала. Мужик курил. Пара сидела. Я перевел взгляд на платформу. За стеклом темнота. Фонари горят тускло. Рельсы блестят от дождя.
И тут я увидел человека. Он стоял у колонны. Не двигался. Смотрел на вход. Потом переводил взгляд на платформу. Потом снова на вход. Я напрягся. Стал наблюдать.
Человек был высокий. Худой. Стоял слишком прямо. Я сразу узнал военную выправку. Плечи развернуты. Спина ровная. Руки вдоль тела. Он не сутулился. Не переминался с ноги на ногу. Просто стоял. Ждал.
Казалось бы. Ну, военный, ну и что? Стоит ли этому удивляться.
Но чуйка моя затрепыхалась где-то глубоко-глубоко внутри. Затрепыхалась так, будто что-то было неладно.
Одет незнакомец был не по погоде. Легкое пальто. Без шапки. На улице холод. Дождь. Ветер. А он стоял в одном пальто. И не мерз. Или делал вид, что не мерз. Я присмотрелся. Пальто серое. Длинное. На ногах ботинки. Начищенные. Не по погоде. Не по вокзалу.
Человек выглядел как кто-то, кто прибыл не отсюда.
Он смотрел на всех, кто входил. Оценивал. Быстро. Взгляд у него был цепкий. Скользил по лицам. По одежде. По рукам. Потом перепрыгивал на следующего. Я знал такой взгляд. Так смотрят те, кто ищет. Или те, кто проверяет.
Я выпрямился. Боль в боку отозвалась привычным уколом. Я не подал вида.
Просто смотрел на него. Он меня пока не замечал. Стоял у колонны. Ждал. Я думал: следит? За мной? Или за кем-то другим? Я не знал.
«Хватит с меня этих игр с разведками, – подумал я. – Становлюсь параноиком.»
Наконец открылась дверь. Вошла молодая женщина с ребенком на руках. Ребенок спал. Женщина явно устала. Она шла медленно. Сумка оттягивала ей плечо. Женщина оглядывалась. Искала кого-то.
Человек у колонны ожил.
Я увидел, как он подобрался. Как шагает навстречу. Как лицо его меняется.
Настороженность моя почти сразу схлынула.
Мужчина подошел к женщине. Обнял ее. Обнял осторожно, чтобы не разбудить ребенка. Потом поцеловал ее в щеку. Женщина улыбнулась. Что-то сказала ему. Он кивнул. Они пошли к выходу.
Я с улыбкой проводил их взглядом. Потом закрыл глаза. Усталость навалилась. Тяжелая. Как мокрое пальто. Боль в боку пульсировала ровно. Я почти не замечал ее. Я сидел и ждал. Объявили, что мой поезд прибывает на первый путь. Я открыл глаза. Встал и поднял чемодан. А потом пошел к платформе.
* * *
Газета «Правда»
«Провал провокации: как готовили „Пересмешника“»
В последние дни мировые информационные агентства обсуждают сенсационные подробности операции, которую готовили спецслужбы Пакистана и США. Как стало известно из достоверных источников, операция носила кодовое название «Пересмешник».
Согласно обнародованным данным, пакистанская разведка совместно с Центральным разведывательным управлением США планировала инсценировать нападение советских вооружённых сил на территорию Пакистана. Целью провокации было создание повода для прямого военного вмешательства Пакистана и блока НАТО в афганский конфликт.
Для реализации замысла на территории Афганистана были созданы многочисленные тайники с советским оружием и боеприпасами. По замыслу организаторов, в назначенный день отряды моджахедов и пакистанские пограничники, переодетые в советскую военную форму, должны были нанести удар по пакистанским пограничным постам.
Однако планам организаторов провокации не суждено было сбыться. В результате успешной операции советских спецслужб удалось обнаружить и обезвредить часть тайников, а также захватить ключевого сотрудника ЦРУ, курировавшего логистику операции. В настоящее время он даёт показания и сотрудничает со следствием.
По мнению наблюдателей, разоблачение «Пересмешника» может иметь далеко идущие последствия. Ряд западных стран уже выразил озабоченность в связи с открывшимися обстоятельствами. Ожидается, что вопрос будет поднят на предстоящей сессии Генеральной Ассамблеи ООН.
Как отмечают эксперты, успех советских спецслужб в деле «Пересмешника» может стать поворотным моментом в деле урегулирования афганского конфликта. Если Пакистан будет вынужден свернуть свою поддержку моджахедам, это существенно ослабит их боеспособность и создаст предпосылки для начала мирных переговоров.
Официальные представители СССР пока воздерживаются от комментариев. Однако в дипломатических кругах высказывается осторожная надежда, что разоблачение провокации позволит перевести решение афганской проблемы в политическое русло уже в ближайшее время.
* * *
Я дочитал. Отложил газету на колени. Посмотрел в окно. Там было темно. Только редкие огни столбов пробивались сквозь окно купе.
«Ну вот ты и внес свою лепту, мистер Стоун», – подумал я.
Интересно, где он сейчас? В Москве? В Лефортово? Ну уж точно не в Америке. Туда ему путь теперь заказан. Стоун – главный предатель для США сейчас. А для нас – шанс закончить все как можно быстрее.
В любом случае главное, что он говорит. И что его слушают. И то, что он может сказать, многое меняет в этом мире. Меняет войну. Меняет политику. Меняет все.
Я снова посмотрел в газету.
«Провал провокации». Я усмехнулся. Провал. Это слово было слишком мягким. Это был не провал. Это был крах. Крах их планов. Крах их надежд. Крах для тех, кто хотел еще сильнее затянуть войну. И дать ей новый, еще более кровавый и смертоносный для СССР облик. Чтобы мы не закончили ее ни через год, ни в восемьдесят девятом. Чтобы мы никогда не вышли оттуда. Чтобы некому было выходить.
Я отложил газету. Закрыл глаза. Поезд сонно покачивался. Колеса стучали. Я почти заснул.
Потом вдруг услышал шаги. Кто-то шел по коридору. Этот кто-то то останавливался, то шел дальше. Я открыл глаза. Прислушался. Шаги приближались. Остановились у моего купе. Я повернул голову. Дверь открылась.
На пороге стоял человек. Тот самый. Из зала ожидания. Тот, что носил легкое пальто и не носил шапки. И он смотрел на меня.
– Прапорщик Селихов? – спросил он. – Очень хорошо, что я наконец вас нашел.
Глава 23
Я нахмурился, глядя на незнакомца.
Признаться, за последний час пути я уже и забыл об этом человеке и уж точно никак не мог ожидать, что он просто возьмет и появится на пороге моего купе.
Ну что тут сказать? Как я в очередной раз убедился – чуйка редко меня подводит.
Я уселся поудобнее. Боль в боку отозвалась короткой вспышкой. Но я, конечно же, в очередной раз не подал вида. Просто посмотрел на него.
– Можно войти? – спросил он вежливо.
– Смотря с какой целью, – ответил я суховато.
– Просто… поговорить, – не растерялся мужчина.
– Смотря с какой целью, – повторил я отрывисто.
– Не переживайте, – мужчина сдержанно улыбнулся. – Я лишь хочу поговорить. И кое-что вам передать. И все.
– И что, – приподнял я бровь, – вы хотите передать?
Он помялся пару мгновений, а потом сдался.
– Письмо.
Конечно же, у меня тут же возникло много вопросов. Например, кто этот человек, что ему от меня надо и кто его прислал. Однако спрашивать я не спешил. Решил, что, возможно, это загадочное письмо что-нибудь прояснит.
Он вошел. Прикрыл дверь. Сел напротив меня. Положил руки на колени. Спина у него была прямая. Плечи по-офицерски развернуты. Действительно военная выправка. Я это заметил еще на вокзале.
Посмотрел на меня. Посмотрел спокойно. Без всякой угрозы. Потом достал из внутреннего кармана удостоверение. Протянул. Я взял. Раскрыл.
Незнакомец оказался, как я и предполагал, сотрудником КГБ. А точнее – старшим лейтенантом. Звали его, к слову, Кузнецов Александр Иванович. И служил он в Первом главном управлении. Я вернул ему удостоверение.
– И что за записка? – спросил я.
Кузнецов убрал удостоверение. Посмотрел на меня. Помолчал, как бы оценивая меня взглядом. Потом заговорил. Голос у него был спокойный и негромкий.
– Я еду в командировку. Как вы понимаете, деталей раскрыть вам я не могу. Но так уж совпало, что наши пути должны были пересечься. А потому, – он улыбнулся, – мне поручили передать вам это самое письмо.
– И поэтому вы следили за мной на вокзале? – спросил я.
Он хмыкнул.
– Да, я видел, что вы обратили на меня внимание на вокзале. Я не рассчитывал попадаться вам на глаза так рано, но так уж вышло, – Кузнецов пожал плечами.
Он замолчал. Посмотрел в окно. За стеклом царила темнота. Только редкие огни проносились мимо, подсвечивали на миг его лицо и гасли.
– А та женщина? – теперь хмыкнул я. – Это часть маскировки?
– Какая? – он нахмурился непонимающе. Потом повеселел: – А! Нет-нет. Женщина с ребенком – это моя сестра. Она приехала присмотреть за моей пожилой матерью. Я встретил ее. Проводил до такси. Потом сел в поезд.
Я кивнул. Правда это или нет, по большому счету, мне было безразлично.
– И кто, – спросил я, – передал для меня это письмо?
Кузнецов улыбнулся одними только губами. Сделался из-за этого каким-то странно хитроватым.
– Человек, которого вы знаете, товарищ прапорщик.
Он достал из кармана конверт без надписей. Протянул его мне. Конверт оказался незапечатанным. Я аккуратно открыл его и извлек небольшую записку. Поднес листок ближе к свету. Лампочка горела слишком тускло, и мне пришлось напрячь глаза.
И тогда я вчитался в аккуратный, очень каллиграфический почерк, написанный будто бы женской рукой.
* * *
Дорогой прапорщик Селихов.
Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Но если дойдет, значит, мне не соврали, и я не зря попросил возможности написать тебе несколько строк.
У меня все хорошо. Меня устроили в неплохой, хоть и небольшой квартире. Кормят, поят. Тут есть балкон, а потому остается возможность выйти на свежий воздух или покурить. Одно плохо – я никогда не остаюсь один. Никогда не думал, что скажу это, но сейчас одиночества мне ой как не хватает. И все же, к этому можно привыкнуть. Так что не переживай. Я в порядке.
Я долго думал, что тебе написать. Много всего было. И плохого, и хорошего. Но плохое я помню меньше. Странно, да? Наверное, потому что плохого было столько, что оно слилось в одно серое пятно. А хорошее – оно яркое. Его мало. Но оно есть. И потому запоминается сильнее.
Помнишь, как мы сидели в той хижине в горах? Ну, у отшельника, которого ты точно никогда не забудешь. Как и я.
Тогда там были ты, я и твои парни. Холодно было. Голодно. Но мы сидели и разговаривали. Разговаривали о разном. О жизни. О том, кто где родился. У кого какая мать. У кого какой отец. Я тогда впервые за много лет почувствовал себя человеком. Не функцией. Не винтиком в чужой машине. А человеком.
Я служил у себя. Воевал. Много где побывал. Объездил полмира. Я почти никогда не чувствовал того, что чувствовал с вами. Там все грызлись. Грызлись за звания. За деньги. За место под солнцем. Каждый был сам за себя. А у вас было по-другому. Вы дрались не за себя. Вы дрались друг за друга. За то, чтобы выжить. Выжить всем вместе.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, увидимся ли мы когда-либо еще. Но я хочу, чтобы ты знал: я рад, что повстречал тебя. Рад, что мы были по разные стороны баррикад. Потому что потом стали друзьями. Это важнее.
Береги себя, Саша. И своих парней. Они хорошие. Даже когда злые. Даже когда голодные. Но все равно хорошие.
Твой У. Д. С.
* * *
Я дочитал. Сложил листок в конверт и убрал его в карман.
Странно, но меньше всего на свете я ожидал получить письмо от Стоуна. И все же, по всей видимости, ему не так плохо в Москве. Хотя, конечно, домой, в Штаты, никто вернуться ему не позволит. По крайней мере в ближайшие лет десять.
А там, глядишь и приживется тут. Станет каким-нибудь Владимиром Каменевым, да будет жить-поживать. Добра наживать.
Хотя… Чего загадывать? Выбора у него не было, кроме как сдаться нашим. А у нас не было выбора, кроме как его сдать.
Кузнецов посмотрел на меня. Помолчал. Потом сказал:
– Если вы захотите ему что-нибудь передать, то можете написать ответ. Я схожу только через сутки. И когда буду в Москве, могу отнести ему письмо.
Я кивнул.
– Спасибо.
Кузнецов встал. Пошел к двери. Потом остановился и вернулся.
– Он оказался неплохим человеком, этот ваш Стоун. Я с ним говорил. Недолго, конечно, но успел понять, что под всей этой броней из дурачеств и иронии он не так плох, как можно было бы подумать.
Я не ответил.
Тогда Кузнецов помялся еще немного у двери, потом попрощался и вышел. Дверь за его спиной с негромким шуршанием закрылась.
Два месяца спустя
Несмотря ни на что, Московский погранотряд справно продолжал нести свою службу. Как, впрочем, и я. Вот уже два месяца я находился в его стенах и служил на должности начальника ремонтной мастерской службы вооружения. Сразу по приезде мне присвоили звание старшего прапорщика, и теперь я контролировал ремонт автоматов, пулеметов и спецсредств, отвечал за учет боеприпасов.
В общем, работенка не пыльная и относительно спокойная.
Я прошел по коридору, мимо кабинетов, мимо канцелярии, мимо дежурки.
Было пасмурно. Уже который день над поселком висели тучи. Шел неприятный, мелкий дождик, который вроде бы и не мог промочить китель, но все равно неприятно колол шею.
Я дошел до приемной начальника отряда. Дверь была прикрыта. Из-за нее доносились голоса.
На лавке у стены сидел прапорщик Умурзаков. Невысокий. Плотный. Смуглый. Лет сорока. Волосы черные, с проседью. Глаза быстрые и смешливые.
Он служил в отряде давно. Я помнил, что именно он повел нас в баню, когда я только-только прибыл в отряд со сборного пункта.
Он сидел, положив руки на колени, и, увидев меня, как обычно, обрадовался. Заулыбался. Заговорил сразу, без паузы.
Мы поздоровались, и я сел рядом.
В общем и целом, Умурзаков мне нравился. Простоватый, веселый мужик, он стремился хорошо выполнять свою работу и никогда никому не ставить палки в колеса.
Но все же один грешок за ним имелся – прапорщик Умурзаков был страшно болтливым прапорщиком.
– Слышь, Саша. Вот ты мне скажи, – спросил вдруг он после того, как мы минут пять болтали ни о чем. – Ты плов когда-нибудь ел?
Я посмотрел на него не понимая, что он имеет в виду.
– Плов?
– Ну да. Плов. Настоящий. С курдюком.
– Ел, – пожал я плечами.
– А без курдюка?
– Тоже ел.
Умурзаков аж подскочил на лавке.
– Вот! Вот! А это неправильно! Это не плов! Это каша! Настоящий плов только с курдюком! Без курдюка – это рис с мясом! А не плов!
Я кивнул. Сдержанно рассмеялся.
– Наверное.
– Наверное! – передразнил он меня. – Ты знаешь, как в Афгане плов делают? Они туда морковь кладут! Красную! И изюм! И барбарис! А курдюка нет! Это как так? Это же не плов!
– Ну, наверное, не плов, – согласился я с улыбкой.
– Вот! – Умурзаков просиял. – А ты говоришь – наверное. Ты знаешь, что настоящий плов должен быть рассыпчатым? Чтобы рис отдельно, мясо отдельно, а жир пропитал все? Знаешь?
– Знаю.
– А в Афгане он слипшийся! Как каша! Потому что курдюка нет! Я тебе говорю, Саша, без курдюка плова не бывает!
Он говорил про плов еще долго. Про то, как его готовят в Бухаре. Про то, как его готовят в Самарканде. Про то, что в Самарканде кладут больше моркови, а в Бухаре – больше курдюка.
Про то, что настоящий плов должен томиться в казане не меньше трех часов. Про то, что если казан чугунный, то плов получается вкуснее.
– А повар наш, Витька Забиякин, – не унимался он, – на прошлый Новый год офицерам плов сготовил в алюминиевой кастрюле! Представляешь⁈ В КАСТРЮЛЕ!
Я слушал вполуха. Кивал. Соглашался, показывая добродушному прапору свою спокойную улыбку.
Дверь кабинета вдруг открылась. Вышел капитан Батов. Высокий. Худой. Тот самый. Знакомый еще по первому году службы. Помню, вел у нас занятия в учебке. Он поздоровался со мной. Кивнул Умурзакову. И ушел. Я посмотрел на Умурзакова.
– Иди. Ты первый пришел.
Умурзаков махнул рукой.
– Да нет, проходи.
Я вопросительно посмотрел на него. Прапорщик как-то замялся. Потом вздохнул. Оглянулся. Сказал тише:
– У меня с Валерием Дмитриевичем будет очень неприятный разговор. И я не против еще чуть-чуть подождать, пока он не наступит.
– Что случилось?
Умурзаков почесал затылок. Оглянулся еще раз. Потом наклонился ко мне.
– Да пацаны с первой учебной заставы, только что приехавшие, на складе набедокурили.
– Что сделали?
– Пытались свистнуть сгущенку.
– Сколько?
– Пять банок.
Я присвистнул. Умурзаков поморщился.
– Да! Представляешь? И у них все бы получилось, если б один умник не додумался завести мопед, что у меня на складе стоит. А там глушака нет, вот он и зарычал на весь склад.
– Да уж, – хмыкнул я.
– Да я их уже наказал по всей строгости. Но Валерий Дмитриевич все равно вызывает. Разбираться собирается.
Я кивнул.
– Ну удачи тебе, товарищ прапорщик.
Когда я поднялся с лавки, Умурзаков вздохнул. Посмотрел на дверь кабинета. Потом снова на меня.
– Снова в Афган просишься?
Я не ответил.
– И чего тебе тут не сидится? – не унимался он. – В тепле. В сытости. Кормят. Поят. Служба спокойная. А ты все туда рвешься.
Я смолчал и в этот раз.
– Чудак ты человек, Саша, – вздохнул прапорщик. – Ой чудак.
– Ладно, давай, Азизыч, – сказал я. – Потом поболтаем.
Я направился к двери. Умурзаков не стал меня ни останавливать, ни окликать. Только в очередной раз вздохнул и покачал головой.
Я открыл дверь. Вошел.
– Разрешите, товарищ подполковник?
Давыдов, сидевший за столом, засопел недовольно. Отложил ручку.
– Снова ты? Ну проходи.
Я прошел, сел на стул, стоявший перед его тяжелым столом.
– Ну сколько можно, Саша? – начал он без предисловий.
Я не стал перебивать начальника отряда.
– Ты уже столько навоевался, что на долю целой роты хватит! А ты все рвешься в бой! Так что нет. Если ты по поводу моего очередного отказа, то скажу прямо – не пущу!
Он стукнул ладонью по столу. Не сильно. Так, для острастки.
– Я не по этому, – сказал я.
Давыдов замер. Посмотрел на меня, приподняв бровь. Подозрительно прищурился.
– А чего тогда тебе надо?
Я выдержал паузу. Посмотрел ему в глаза. Потом сказал:
– Я хочу учиться. Пойти на заочное отделение и получить высшее образование.
Давыдов приподнял брови. Потер щеку.
– Офицером решил стать? – спросил он одобрительно.
– Да, – ответил я. – Решил.




























