Текст книги "Время, вперед! (СИ)"
Автор книги: Артём Март
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Глава 5
Каримов шевельнулся.
Шевельнулся так медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Потом он поднял голову и посмотрел на Сашу. В его глазах не было прежней насмешки. Только усталость. Саша заметил там что-то ещё, но не смог этого разобрать.
– Я хотел убить Грейвза, – произнёс Каримов. Тихо, без пояснений. – Хотел, чтобы он замолчал навсегда.
Саша замер.
Эти слова ударили его, как холодная вода в лицо.
Он смотрел на Каримова и не узнавал того человека, который ещё несколько часов назад говорил с ним, убеждал, давил. Настаивал на том, что Грейвз должен умереть. Умереть ради блага его и его брата.
Тот Каримов казался сильным, уверенным, почти мудрым. Теперь перед ним сидел сломленный, жалкий человек, признающийся в том, что использовал его.
– Что ты на это скажешь? – спросил Савельев, не оборачиваясь. Вопрос был обращён к Саше.
Саша открыл рот. Слова застряли где-то в глотке. Он не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Внутри была лишь пустота – глухая, бессмысленная, как гул вертолёта где-то далеко в небе.
Савельев не стал дожидаться Сашиного ответа. Он перевёл взгляд на Сашу и заговорил снова, всё тем же спокойным, но безжалостным тоном:
– Я знал о твоём разговоре с Каримовым. Знал о яде. Знал, куда ты направляешься. За тобой следили.
Саша почувствовал, что всё нутро его будто бы сжалось от этих слов.
– Вы… Вы следили за мной? – выдохнул он.
– У меня есть осведомитель во взводе десантников, – сказал Савельев. – Ты не сделал ни шага, о котором бы я не знал.
Саша отшатнулся, будто его ударили. Ударился плечом о косяк, да так и остался стоять, прислонившись к нему.
Он помнил это. Помнил тень за дувалом. Помнил ощущение, что кто-то смотрит. Он тогда подумал, что это ветер. Или просто нервы. А выходило – что всё это время он был у Савельева на крючке. Каждый его шаг, каждый испуганный взгляд, каждое сомнение – всё это было лишь игрой, которую вели с ним эти два человека – предатель и особист.
– Вы… – голос Саши сделался хриплым. – Вы всё знали и молчали?
Савельев чуть склонил голову. В его серых глазах не было ни злости, ни торжества. Только спокойная, чиновничья уверенность человека, который привык держать всех в кулаке.
– Я ждал, когда ты дойдёшь до конца, – сказал он. – Чтобы прижать Каримова. Ты мне очень помог, Павел. Очень.
Саша замотал головой. Он не верил. Не хотел верить. Ему хотелось закричать, вцепиться в этого холодного, как сталь, человека голыми руками, но тело отказывалось повиноваться. Он просто стоял, глядя то на Савельева, то на Каримова, и молчал.
Савельев перевёл взгляд на пленного.
– Зачем тебе смерть Грейвза? – спросил он.
Каримов заговорил не сразу. Он опустил глаза, и Саша увидел, как дёргается его кадык.
– Я хотел быть полезным КГБ, – произнёс он глухо. – Быть не просто обвиняемым по делу об измене Родине, а свидетелем. Единственным, кто сможет дать показания по «Зеркалу». Если бы Грейвз умер, я стал бы незаменим. И тогда… тогда меня бы не расстреляли.
– И для этого ты использовал мальчишку? – в голосе Савельева впервые прорезалось что-то похожее на презрение. – Цинично.
Каримов промолчал. Саша почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он вспомнил все разговоры с Каримовым. Вспомнил его мягкий голос, его понимающий взгляд, его слова о долге и справедливости. Всё это было ложью. Просто инструментом, чтобы направить Сашу, как быка на бойню.
– Ну что ж. Нам обоим лучше уйти, – сказал Савельев, и Саша не сразу понял, что эти слова обращены к нему. – Оставим бывшего товарища подполковника наедине со своими мыслями. Пусть придёт в себя.
Он вышел из сакли автоматически, не чувствуя ног под собой. Воздух на улице показался ему ледяным. Он остановился у стены, привалился к ней плечом и закрыл глаза. В голове билось одно слово: использовали. Все его использовали. Махди, Каримов, теперь ещё и Савельев. Для каждого Саша становился лишь предметом торга. Лишь инструментом. Пешкой, разменной монетой в чужой игре.
И только брат всегда хотел лишь одного – защитить его.
Шаги за спиной заставили его открыть глаза. Савельев стоял рядом, заложив руки за спину.
– Зачем? – выдавил Саша. – Зачем вы это сделали?
Савельев хмыкнул. Невесело, но и без злости.
– Сломленный человек всегда сговорчивее того, в ком ещё остался крепкий стержень, – сказал он. – Сегодня ты помог мне сломать Каримова. Я тебе за это благодарен.
– Вы лицемер, – прошептал Саша не сразу. – Все говорят, что вы принципиальный офицер. А вы…
– А я служу Советскому Союзу, – перебил его Савельев. – Мои принципы просты: защищай Родину, делай свою работу на совесть и помни, что цель в деле защиты Родины оправдывает средства. Эти принципы я не нарушаю. Никогда.
Он замолчал, глядя куда-то поверх Сашиного плеча. Потом вдруг добавил, уже тише, почти безразлично:
– Благодарю за службу, старший сержант Селихов. Вы свободны.
И Савельев ушёл. Ушёл не оглянувшись. Саша смотрел ему вслед, пока его фигура не исчезла за пределами двора.
Потом Саша опустился на корточки, запустил пальцы в волосы и вновь почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Слёзы эти были не от боли. От бессилия. От понимания, что он был инструментом в чужих руках.
И что только один человек никогда не пытался его использовать.
И этот человек сейчас лежал без сознания в чужой сакле, истекая кровью. Из-за него. Из-за Саши.
* * *
Я открыл глаза в темноте.
Боль пришла не сразу – сначала вернулся слух. Где-то за стеной тонко, почти неслышно пел ветер.
Пахло глиной, старой шерстью и застоявшимся дымом. Потом в боку проснулась она – боль. Боль тупая, глубокая, как раскалённый прут, медленно проворачивающийся под рёбрами. Я задышал через нос, не двигаясь, и подождал, пока она уляжется.
Она не улеглась. Просто стала тише и как-то привычнее.
Я лежал на спине, на чём-то жёстком, укрытый до пояса чьей-то курткой. Под головой – свёрнутая плащ-палатка.
Раненый бок плотно стягивала повязка. Я не помнил, как оказался здесь. В памяти всё смешалось: крики, пыль, выстрел, лицо Саши, перекошенное страхом, и слова, которые я не успел договорить.
Вокруг стояла тишина. Такая, какой, казалось, я не слышал никогда. Ни кашля, ни шагов, ни далёкого собачьего лая. Даже ветер шумел как-то иначе – он просто трогал стены и вновь отступал.
Я приподнялся на локте.
Тело отозвалось болью, но не такой страшной, как я ждал. Пальцы нащупали край кителя, лежавшего рядом. Я накинул его на плечи, встал. Голова закружилась, перед глазами поплыли серые пятна. Я переждал несколько секунд, держась за стену, и пошёл к выходу.
Сакля была пустой. Не просто покинутой – именно пустой. Как будто отсюда не уходили, как будто здесь… просто исчезали.
Я с трудом открыл дверь и вышел наружу.
Сумерки встретили меня холодом и безмолвием.
Кишлак лежал передо мной, расползаясь в сером мареве. Ни огней, ни фигур, ни голосов. Я стоял и смотрел, как мрачные сумеречные тени окутывают пыльные улицы, и не мог понять, что произошло. Люди не могли уйти просто так. Даже не уйти, нет. Просто исчезнуть.
Я сделал несколько шагов. Потом ещё. Звук моих сапог по сухой земле казался чужим, слишком громким в этой мёртвой тишине. Я шёл мимо домов, заглядывая в распахнутые калитки. Пусто. Всюду пусто.
В какой-то момент я заметил огонёк. Далеко, на окраине, у старой чайханы. Маленькая точка, подрагивающая в сумерках. Я пошёл туда.
Тело слушалось плохо.
Каждый шаг отдавался в боку короткой вспышкой боли. Я стискивал зубы и шёл дальше. Голова была тяжёлой, мысли вязкими, как кисель. Я не понимал, что происходит, и от этого внутри разрасталась глухая, тянущаяся настороженность. Это было похоже на сон. Но слишком уж отчётливо пахло пылью, слишком уж остро колола боль под рёбрами.
У костра я заметил то, что показалось сначала совершенно чуждым этому месту. Я заметил там человека.
Человек сидел у костра спиной ко мне, закутанный в плащ-палатку. Капюшон был надвинут низко, лица не разглядеть. Пламя почти не давало света, только редкие язычки лизали обугленные ветки. Я остановился метрах в десяти.
– Эй! – позвал я.
Человек не обернулся.
Я подошёл ближе, обходя костёр по дуге.
– Эй, слышишь меня?
Он не шевелился. Тогда я шагнул прямо к нему, и в этот момент он поднял голову. Медленно стянул капюшон.
И я увидел своё лицо.
Старое. Изрезанное морщинами. С седыми висками и запавшими глазами. Это был я – такой, каким я был перед смертью, перед тем как очутился в этом молодом теле, в этом времени. Я смотрел на себя и не верил тому, что вижу.
– Привет, Паша, – сказал он.
Голос был хриплым, усталым, но я узнал бы его из тысячи. Это был Саша.
– Саша? – выдохнул я.
Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни тепла, ни злобы. Только что-то тяжёлое, как кусок свинца.
– Хорошо, что ты пришёл, – проговорил он негромко. – Я думал, не дождусь.
Я нахмурился.
– Как тебе это? – сказал он, опустив взгляд к костру и принявшись шевелить в нём угли палкой.
– Что, «это»? – не понял я.
– Вот это, – он окинул всё вокруг взмахом руки. – Как тебе?
Я молчал.
– Ты переписал целый мир, чтобы спасти меня, брат, – проговорил он и снова глянул на меня. – Зачем?
Я молчал.
– Мёртвые должны оставаться мёртвыми, – продолжал он. – Иначе всё поменяется. Теперь всё поменялось.
– Тебя не существует, – сказал я. Слова вышли сухими, а тон холодным. – Всё это дурной сон.
– Нет, я существую, – он покачал головой. – Я жив. Из-за тебя.
Я не нашёлся с ответом. Он поднял руку, провёл ладонью по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что она будто бы в миг передалась и мне. Я почувствовал, как плечи, руки, ноги – всё тяжелеет ещё сильнее.
– Ты нёс это бремя всю жизнь, – сказал он. – Нёс с самой моей смерти. Скажи, зачем ты переложил этот груз на мои плечи?
– Ты всего лишь сон, – повторил я, но уже увереннее.
Он опустил глаза. Пламя костра дрогнуло, по земле заметались тени.
– Так вот зачем всё это было нужно, – произнёс он почти шёпотом.
– Что?
– Ты всю жизнь горевал по брату, погибшему молодым. Скажи, ты начал всё заново, чтобы переложить эту ношу на мои плечи?
Я молчал. Он тоже. Тишина стала густой, вязкой, как смола.
– Может, и нет, – заговорил он снова. – Может, ты и правда хотел спасти меня. Но теперь, когда ты умер сам, этот груз придётся нести мне.
– Умер? – переспросил я холодно.
Он не ответил.
Вместо этого из теней, из переулков, из-за дувалов начали выходить люди.
Громила. Стоун. Горохов. Фокс. Хаджи. Надир. Они шли медленно, как во сне, и лица их были серыми, как у мертвецов.
На меня смотрели их пустые, чёрные глазницы. Сквозь рваную советскую форму и пуштунскую одежду проглядывали их тела – серые, сухие. Неживые.
Проглядывали старые, не зажившие огнестрельные и осколочные раны. Проглядывали кости переломов и следы голодного истощения.
Я отступил на шаг, но они всё приближались, обступая меня полукругом. Их губы шевелились, и я слышал шёпот, сливающийся в один гул:
– Ты не спас нас.
– Ты сделал недостаточно.
– Ты виноват.
– Ты виноват.
Я попятился, но ноги не слушались. Громила протянул ко мне руку, и я увидел на ней кровь.
Надир смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ничего человеческого. Лишь две пустые дыры глядели на меня в немом укоре.
Саша стоял за их спинами и молчал, а потом снова заговорил, но я уже не разбирал слов. Гул рос, давил на голову, и в какой-то момент я просто закрыл уши, чтобы его не слышать.
И проснулся.
Я резко вскинул руку и вцепился в чьё-то запястье. Человек отшатнулся, что-то упало на пол, звякнуло.
Я дышал хрипло, как загнанный зверь, и не сразу понял, где нахожусь.
Вокруг вмиг появились лица. И эти лица были живыми. А ещё – взволнованными.
Громила, Фокс, Горохов, Стоун. Саша. Они смотрели на меня, и в их глазах был не укор, а тревога. Фельдшер выдернул руку из моей хватки и отступил на шаг.
– Товарищ прапорщик, – позвал он. – Товарищ прапорщик! Всё хорошо. Свои. Вы в порядке.
Я хотел что-то сказать, но боль в боку вспыхнула с новой силой, и мир снова поплыл. Последнее, что я увидел, – Сашу, который подался ко мне, белый как полотно.
А потом снова наступила темнота. Только на этот раз пустая. Без снов. Без мёртвых. Без вины.
* * *
Сначала был звук. Тихий, далёкий, как будто из-под воды.
Женский голос.
Он звал: «Саша… Саша…». Я слышал его сквозь гул вертолётных лопастей, сквозь обрывки чужих фраз, сквозь лязг железа и чей-то строгий голос, отдающий приказы. Женский голос был мягким, настойчивым, и я поплыл к нему, как к свету в конце тёмного коридора.
– Наташа? – спросил я с надеждой.
Голос мне не ответил.
А потом пришёл свет.
Яркий, резкий, бьющий прямо в глаза. Я зажмурился, но веки были тяжёлыми и какими-то непослушными.
Я открыл их снова, медленно, и увидел белый потолок. Белый, как снег на вершинах, как бинты, как больничный халат.
Пахло карболкой, спиртом и чем-то сухим, аптечным. Запах этот был мне непривычным и оттого казался странным.
Не сразу я понял, что лежу на спине, на жёсткой кровати с панцирной сеткой.
Грудь плотно стягивала повязка. Левая рука ныла, но не от раны, а от неудобного положения.
В боку, где засела пуля, пульсировала тупая, знакомая боль. Уже не огненная, а глубокая, тягучая, как будто туда зашили кусок раскалённого свинца. Я попытался пошевелиться, и боль тут же отозвалась короткой вспышкой.
Я замер.
В палате было тихо, но не беззвучно.
Где-то справа слышался приглушённый смех. Я скосил глаза и увидел две фигуры в серых халатах и белых косынках.
Это были медсёстры. Одна сидела у стола, перебирала какие-то склянки, другая стояла у окна, опершись на подоконник, и что-то рассказывала первой.
До меня долетали обрывки:
– А он говорит: «Красавица, у меня голова болит, а вы меня в ногу перевязываете!» А сам улыбается, лоб перевязан, а глаза блестят, как у кота.
Вторая прыснула.
– Ну и что ты?
– А что я? Сказала, что голова ему, видимо, не нужна, а вот нога ещё пригодится. И ушла.
Обе рассмеялись. Смех был лёгкий, молодой, и он резанул по моему восприятию, как слишком яркий свет.
Я не сразу понял, что это не сон. Потом моргнул, и мир обрёл чёткость: белые стены, железные койки, капельницы, тумбочки, окна с мутными стёклами.
Это был госпиталь.
Я снова попытался приподняться, но боль в боку скрутила меня, и я со стоном опустился на подушку. Звук получился глухим, но его услышали.
– Э, девчат! – услышал я мужской басовитый, но моложавый голос. – Тут, видать, ваш недостреленный проснулся!
– Кто? Этот? – раздался другой мужской голос. – «Красавчик» ихний? Тьфу…
– А ты чё, Родик, ревнуешь? – рассмеялся первый. – Вокруг него вон как девчата вьются! А ты чего?
– К кому ревную? К коматознику? Да не смеши!
Одна из медсестёр обернулась. Увидев, что я открыл глаза, она ойкнула и замахала рукой второй.
– Очнулся! Смотри-ка, очнулся!
Обе бросились ко мне. Одна подошла к изголовью, склонилась, положила прохладную ладонь мне на лоб. Вторая взяла мою руку, принялась считать пульс, глядя на часы.
– Лежите-лежите, вам нельзя вставать, – затараторила первая. – Сейчас врача позовём.
– Где я? – прохрипел я. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. – Где… остальные?
– Тише, тише! Сейчас дам вам воды!
Медсестричка схватила с тумбочки жестяную кружку, поднесла к моим губам. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но я пил её жадно, едва не захлёбываясь. Капли текли по подбородку.
– Потихоньку, товарищ прапорщик, – зашептала медсестра. – Нельзя так много сразу.
Я оторвался от кружки и снова лёг. Голова закружилась, и я на мгновение закрыл глаза.
– Так и где же вы, товарищ прапорщик, находитесь? – спросила вторая медсестра, на первый взгляд строгая, но с миленьким кругленьким лицом и родинкой над губой.
– В госпитале, – ответил я, не открывая глаз.
– Умница, – улыбнулась первая, та, что была помягче и точно помоложе. – А как вас зовут? Помните?
– Дуреха! – напыжилась вторая, что казалась построже. – У него ж огнестрельное ранение, а не черепно-мозговая! Тьфу ты! Студентка!
– Ну… Ну я же… – залепетала девчонка.
– Э! Девчат! – снова раздался голос, который принадлежал солдату, которого, кажется, звали Родиком. – А можно мне обезбола, а?
– Родион, лежи! – прикрикнула на него медсестра с родинкой. – Не видишь, заняты мы!
– Э! Я, вообще-то, тоже раненый!
– У тебя перелом двух рёбер! А у товарища прапорщика – серьёзное огнестрельное ранение!
– Ну и что⁈ У меня тоже ранение! Боевое!
Медсестрички захихикали.
– Боевое… Тоже мне! – отозвалась вторая, совсем молоденькая. – Я слыхала, ты с самосвала упал!
– Как давно я здесь? – прервал я их веселье своим вопросом.
Медсестрички сразу посерьёзнели. Родион принялся тихо бубнить что-то себе под нос.
– Подождите-подождите! Скоро вам всё расскажут, товарищ больной, – серьёзно заявила медсестричка с родинкой.
Она поправила край одеяла, проверила повязку, осторожно, но цепко. Я терпел и не дёргался.
– О, товарищ прапорщик! – проговорил вдруг тот солдат, которого я услышал первым. – А я уж думал, вы ещё долго проспите. Наши-то как?
– Кто? – не понял я.
– Ну… Наши! С вами ж ещё привезли нескольких. Говорят, вы там, в каком-то кишлаке, такое устроили, что мама не горюй! Так чё там с вашими парнями?
Ещё нескольких? Возможно, он говорит о Громиле и Горохове. О ком же ещё?
Я глянул на медсестру.
– Со мной в госпитале есть ещё люди с моей заставы?
– Тише-тише! Вам нельзя беспокоиться! – залепетала молоденькая.
– Я не беспокоюсь, – покачал я головой. – Я спрашиваю.
– Скоро всё спросите! – вклинилась вторая, с родинкой. – Но сначала – дело!
Медсёстры тут же отошли, но недалеко.
Одна села за стол, другая вышла в коридор – видимо, за врачом. Я слышал её шаги, удаляющиеся по длинному гулкому проходу.
Где-то за стеной кашляли, где-то звенел металл, пахло едой из столовой. Обычная госпитальная жизнь шла своим чередом, и от этого мне стало как-то спокойно.
Я закрыл глаза и попытался вспомнить. Как я здесь оказался? Борт?
Значит, эвакуация всё-таки состоялась. Значит, Саша и остальные либо здесь, либо их уже раскидали по подразделениям. Мысли были рваными, непослушными. Я не мог ухватить ни одной.
Дверь отворилась. Я открыл глаза и увидел пожилого мужчину в белом халате. В руках он держал планшет с бумагами. Очки у него сползли на кончик носа, и он поправил их, глядя на меня поверх стёкол.
– Очнулся, Селихов, – сказал он. – Хорошо. Я твой лечащий врач. Садонин Сергей Сергеич меня зовут.
– Очень приятно, – проговорил я.
– Взаимно, – деловито бросил он, не отрываясь от планшета. – Так. Сейчас осмотрим тебя, а потом поговорим.
– Как долго я здесь нахожусь? – спросил я, проигнорировав его слова. – Со мной привезли ещё кого-нибудь с моей заставы?
Садонин как-то полуравнодушно поднял взгляд. Покосился на меня.
– Я ж сказал, сначала осмотр, а потом…
– Мне надо знать.
Садонин вздохнул. Приподнял очки и потёр глаз.
– М-да… Мне говорили, что вы человек своенравный. Но я даже не знал, что настолько…
Глава 6
– Так вы ответите на мой вопрос? – спросил я настойчивее.
Он вздохнул. Потом кивнул, сел на табурет рядом. Принялся щупать пульс, осматривать повязку, заглядывать в бумаги на планшете.
– В госпитале ты двенадцать дней. С момента ранения прошло семнадцать, – проговорил он, не отрываясь от осмотра. А потом предвосхитил мой следующий вопрос: – Ты был в посттравматической коме, – пояснил Садонин. – Болевой шок, кровопотеря. Первые дни мы держали тебя под седативными. Организму нужна была пауза. Сознание начало возвращаться только недавно. Ну а полноценно ты пришёл в себя…
Он обернулся. Глянул на круглые, безликие часы, висевшие на стене.
– Только сейчас. Надо признать, это быстрее, чем я ожидал.
– В меня выстрелили в упор, – сказал я. – Ранение серьёзное?
– Касательное. Плюс огнестрельный ожог, – ответил он, не отрываясь от своих записей. – Пуля прошла вдоль восьмого ребра, сломала его и застряла в мягких тканях. В Кабуле тебе провели первичную обработку. Потом санитарным бортом отправили к нам. Здесь, в Ташкенте, прооперировали повторно – извлекли пулю и наложили швы.
Он сделал паузу, снял очки, протёр их о халат.
– Тебе повезло, Селихов. Пуля не задела лёгкое и не вошла в брюшную полость. Обошлось без пневмоторакса. Но крови потерял много.
Он снова водрузил очки на нос и заглянул в планшет. А потом, как ни странно, снова ответил на вопрос, который я ещё не успел задать:
– Госпиталь у нас окружной, Туркестанского военного округа. Сюда обычно привозят тех, кого стабилизировали в Кабуле и кому нужна нормальная хирургия. Тебе сделали операцию здесь. Теперь восстанавливайся.
Семнадцать дней… Это немало. М-да… Нехило так я выпал из жизни. Но что же с остальными? Что с моими бойцами? Что со Стоуном и пленными Каримовым и Грейвзом? Что с Сашей, в конце концов?
– Сколько мне ещё тут лежать? – спросил я спокойным, даже невозмутимым тоном, стараясь не показывать своего удивления.
– Минимум две-три недели. Потом лёгкая физкультура, дыхательные упражнения. Ребро срастётся, но первое время будет болеть. Дышать полной грудью станешь не сразу.
Я помолчал. Осторожно дотронулся до повязки на боку. Пальцы нащупали плотный марлевый валик. Боль отозвалась глухо, но терпимо.
– Скажи, Селихов, – внезапно спросил врач, – а ты случайно не принимал в горах ничего, кроме обычных обезболивающих? Какие-нибудь местные отвары, настойки? От слабости, от боли?
Я нахмурился. Настороженно глянул на Садонина.
– Принимал.
– Что именно?
– Оман, – сказал я. – Местное растение. Пастухи заваривают, чтобы долго идти без отдыха.
Садонин поджал губы, покачал головой:
– Я так и думал. Твоя сердечная мышца сейчас работает с перебоями. Нужно будет проверить сердце, сделать кардиограмму. Я заметил и другие симптомы: тревожность сна, когда мы сняли вас с препаратов, лёгкая интоксикация, согласно анализам. Я думал, это последствия ранения и лечения. Но подозрения у меня были на что-то такое, – он вздохнул, подался вперёд, – рекомендую тебе, парень, отказаться от такой самодеятельности, если не хочешь остаться инвалидом к тридцати годам.
– Так было нужно, Сергей Сергеевич, – сухо ответил я, пожав плечами.
Врач долго смотрел на меня, поджав губы. Потом ответил сухо:
– Понимаю. Боевая задача, всё такое. Но сейчас твоя главная задача – позаботиться о своём здоровье, если хочешь как можно скорее вернуться на службу.
Вдруг Садонин как-то хитровато глянул на меня. Ухмыльнулся. И добавил:
– Или комиссоваться.
– Меня могут комиссовать? – приподнял я бровь.
– А что, хочешь воевать дальше?
– Так да или нет?
Садонин засопел. Отстранился.
– Зависит от того, насколько хорошо ты восстановишься, товарищ прапорщик.
С этими словами он снова стал просматривать какие-то бумаги на своём планшете.
– А мои люди? – спросил я. – Со мной привезли ещё кого-нибудь с заставы? Вам что-нибудь об этом известно?
Садонин нахмурился, глядя куда-то в сторону.
– Не знаю, – ответил он. – У меня тут и так раненых да больных хватает. Всех по лицам, а тем более по фамилиям не упомнишь.
Я задумался. Отвёл взгляд.
– Ясно. Спасибо.
– Да не за что, – ответил он деловито, потом встал. – Ладно, Селихов. Мне пора. После обеда зайду, посмотрю, как ты там.
Он развернулся и пошёл к двери.
«Семнадцать дней, – подумалось мне. – За это время могло случиться что угодно».
Пленных могли отправить в Кабул. Или ещё дальше. Каримов мог дать показания. Или наоборот – замкнуться. Савельев мог навредить Саше. Или помочь. Я ничего не знал. И эта неизвестность беспокоила меня больше, чем ранение.
Ну да делать было нечего. Всё, что мне оставалось сейчас – попытаться как можно скорее прийти в себя. И я был намерен это сделать.
– Ну что, товарищ прапорщик, оклемался?
Этот голос раздался почти сразу, как Садонин закрыл за собой дверь. Голос был звонкий, молодой, с лёгкой хрипотцой.
Я повернул голову. С соседней койки на меня смотрел парень лет двадцати, худощавый, с оттопыренными ушами и весёлыми глазами. Он лежал, закинув руки за голову, и улыбался так, будто мы были старыми приятелями.
– Лопатиным меня зовут, – представился он. – Семёном. Связист я. Контузило маленечко под Кабулом, вот и отлёживаюсь.
– Селихов, – ответил я. – Саша.
– А мы уже знаем, – подал голос другой, справа. Этот был постарше, коренастый, с забинтованным предплечьем и спокойным, даже ленивым взглядом. – Про тебя тут, товарищ прапорщик, всё судачили, пока ты в отключке лежал.
– Неужели? – хмыкнул я.
– Ну да! – он устроился поудобнее. – Я, кстати, Ваня Сухов, – сказал он, поймав мой взгляд. – Артиллерист я. Тоже, как видишь, в отпуске тут.
– И как отдыхается? – глянул я на него.
– Хо-хо! Санаторий! Если б не ожог от соляры, так вообще здорово было бы, – разулыбался Сухов.
Я кивнул. Рядом с Суховым завозился ещё один, рыжий, с вытянутым, как у гуся, носом и веснушками по всему лицу. Он приподнялся на локтях, посмотрел на меня с каким-то чересчур внимательным любопытством.
– Ну хватит вам, товарища прапорщика окучивать. Он, поди, ещё сесть не может, а вы уже его окучиваете.
– А что, Гусь, тебе не интересно, что ли? – обернулся к нему Лопатин.
– Что не интересно?
– Ну, как же? Поговорить с погранцом, который в одиночку двадцатых душманов в плен взял! Это ж Селихов! Тот самый, про которого нам парни-погранцы рассказывали!
– Ну, – кивнул Сухов, – а я от мотострелков с нашего третьего взвода про него слыхал. Он, вроде как, сам, в одиночку, душманскую колонну остановил. И вооружился, при этом, одними только гранатами!
Я прыснул, так мне стало забавно это слушать. Однако промолчал.
– А я говорю, – сказал рыжий парень, которого назвали Гусем, – не приставайте! Если товарищ прапорщик захочет, сам всё расскажет! Да, товарищ прапорщик?
– Тебя как звать? – спросил я рыжего.
Парень будто бы смутился. Даже растерялся на мгновение, но всё же ответил.
– Гусев Олег, – сказал он. – Комендантский я.
– И за что тут лежишь?
– Осколок в бедре, – пожал Гусев плечами. – Загремел сюда, когда колонну нашу обстреляли.
Я снова кивнул.
С краю, у окна, сидел на койке совсем молоденький боец с загипсованной ногой. Он не представлялся, только косился на меня с осторожностью. Чуть ближе к двери лежал тот, что недавно ругался с Лопатиным, – грузный, с тёмными волосами и тяжёлым взглядом. Родик, кажется. Теперь он просто смотрел в стену и делал вид, что его ничто не касается.
– А вон то Брехунов Коля, – указал Лопатин на молодого с забинтованной ногой. – Он у нас самый стеснительный.
– Чё это я стеснительный? – нахмурился парень.
– А чего ты молчишь, как воды в рот набрал? – хохотнул Лопатин.
– А чё говорить? Я с Гусем согласный. Нечего к товарищу прапорщику с дурацкими расспросами лезть.
– Эт ты такой скромный, – рассмеялся Лопатин, – потому что тебе и рассказать-то нечего.
– Ага, – поддакнул Сухов, – он ногу сломал, когда из кузова Зила выпрыгивал.
– Там были духи, – надулся Брехунов.
– Да? – хмыкнул Сухов. – А Вася Майоров, с соседней палаты, из твоего, кстати, стройбата, говорит, что не было там никаких духов! Что ты афганца с ишаком увидал и перепугался!
– Брешет, – сказал Брехунов, – были, но ушли!
– А чё ж никто кроме тебя не выпрыгнул? – рассмеялся Лопатин.
– Да были! – Брехунов совсем возмутился. – Были, говорю! Я сам видел! Вон, Родик подтвердит! Да, Родик?
Грузный, что смотрел в стену, даже не пошевелился. Лопатин, воспользовавшись паузой, приподнялся на локте и глянул на меня.
– Так что, товарищ прапорщик, расскажете, как оно всё было? А то у нас уже столько версий, что скоро в газету печатать можно.
– Версии? – переспросил я.
– А то! – оживился Брехунов. – Про вас такое рассказывают! Говорят, вы с одним только отделением против целой банды шли и всех духов положили. Ещё говорят, что у вас на заставе есть ручной волк, и он одного только вас за своего принимает! А ещё, будто вы с автомата вертолёт сбили!
– Какой вертолёт, Брехун, – глянул на него Сухов, – ты где у духов вертолёты видал?
Брехунов напрягся, наморщил лоб в глубокой и какой-то мрачной задумчивости. Потом выдал:
– А я откуда знаю? Так говорят!
– Эх… Сразу видать – в своём стройбате пороху не нюхал, – вздохнул Гусь.
Я хмыкнул, но ничего не ответил.
Я и раньше слышал от погранцов с отряда, что про меня ходят какие-то слухи. Но чтобы так… Чтобы про прапорщика Селихова и в других подразделениях стали байки сочинять… Это что-то новенькое.
– А я говорю! – Брехунов аж привстал. – Народ рассказывает – вы как танк прёте! И ни одного ранения! Как заговорённый!
– Хорошо бы, – хмыкнул я, удержавшись от того, чтобы поморщиться от боли.
Бойцы расхохотались.
Лопатин заговорил сквозь смех:
– Заговорённый – ага! Деревня ты, Брехун! А как же он тут оказался? И шрам? Видал шрам у прапорщика на всё лицо? Или это, думаешь, он тоже с Зила упал, как ты?
– Лопата, харе, – сказал Сухов и нервно прочистил горло.
Лопатин вдруг спохватился, глянул на меня и быстро пробормотал:
– Виноват, товарищ прапорщик.
– Да ладно уж, – прикрыл я глаза, – я б лучше с Зила упал.
Парни грохнули дружным смехом.
– Товарищ прапорщик, так а волка вашего как зовут-то? – пробился сквозь общий хохот Брехунов.
– Хватит чушь нести, – поморщился Родик, не оборачиваясь.
Его сильный голос без труда переборол шум всеобщего смеха, и бойцы почти сразу затихли.
– Так а что я? – попытался оправдаться Брехун, – я за что продал, за то и…
– Нет у меня никакого волка, – сказал я невозмутимо.
Все в палате, кроме Родика, тут же обернулись ко мне.
– И уж точно никакие волки за своего меня не принимают, – продолжил я.
Конечно же, я не собирался рассказывать им про Надировых волкособов. Не хотел и дальше плодить глупые байки.
– Так… Так это что ж… Враньё? – раздался голос Брехуна в тишине.
– Враньё, – проговорил я. – Как и про вертолёт. Как и большинство баек, что про меня напридумывали.
Бойцы снова притихли. Стали переглядываться.
– Так… Так а про то, что вы горсткой людей, да ещё вместе с афганцами, кишлак от духов отбивали, – начал Лопатин, – это тоже враньё?
Я помедлил.
– Нет. К сожалению, это правда, – проговорил я суховато. – Пришлось.
В палате стало тихо. Все смотрели на меня – кто с восхищением, кто с недоверием, кто с плохо скрываемой завистью.
Я не смотрел на бойцов. Просто лежал, уставившись в потолок, и чувствовал их взгляды.
– А вы, товарищ прапорщик, расскажите, как было на самом деле, – предложил Сухов. – Ведь не зря же всё это про вас сочиняют. Значит, повод какой-то есть?
– Может, и расскажу, – ответил я. – Но как-нибудь потом.
Лопатин понимающе кивнул. Сухов тоже. А вот Гусев и Брехунов переглянулись. Похоже, мой отказ им не понравился. Особенно Гусеву, который, судя по всему, привык быть в курсе всех сплетен.




























