Текст книги "Время, вперед! (СИ)"
Автор книги: Артём Март
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
– Твой отец был хорошим воином, – сказал Джавед. – Да упокоит Аллах его душу.
Масуд кивнул. Он не поднял глаз.
– Он славно дрался. И умер, защищая кишлак. Он пошел против Карим-Паши, хотя знал, что это может стоить ему жизни. И он погиб.
Масуд молчал. Его взгляд по-прежнему лежал на красивой, искусно выделанной рукояти кинжала.
– А тот, из-за кого все это началось, до сих пор жив, – бросил Джавед.
Масуд молчал. Джавед продолжил. Он говорил о справедливости. О том, что все они понимают, кто корень всех бед. О том, что пока этот человек жив, души убитых не найдут покоя. Масуд слушал. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы сжались в кулак.
– Я хочу убить его, – сказал наконец Джавед. – Но сам я пойти не могу. Я у всех на виду, меня знают все. Если я нападу, меня схватят раньше, чем я успею что-либо сделать. А ты – другое дело. Ты – мальчик. Сын Хаджи. Никто не заподозрит тебя, пока не станет слишком поздно. Ты – единственный, кто может это сделать. Единственный, кто этого достоин.
Масуд поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло. Страх? Надежда? Джавед не мог понять. Масуд молчал долго.
– Спасибо, – проговорил наконец мальчик, – что помогал мне все это время… Что не оставил одного после смерти отца.
– Ты знаешь, что я уважал твоего отца. И уважаю тебя, Масуд.
– Ты много говоришь об этой мести в последнее время, – тихо произнес Масуд.
– Не о мести, – возразил Джавед. – О справедливости. Справедливости, которую лишь ты можешь восстановить.
Масуд опустил голову. Сглотнул.
– Я умру? – спросил он, помолчав.
Джавед не стал лгать. Лгать сейчас было бы неправильно. Мальчик должен знать, на что идет.
– Возможно, – сказал он. – Но ты умрешь мужчиной. Твой отец не успел провести обряд посвящения. Ты остался мальчиком. Но теперь у тебя есть шанс. Не каждый становится мужчиной через кровь врага.
Он помолчал, глядя на кинжал, лежащий на ковре.
– Твой отец гордился бы тобой, – добавил Джавед.
Масуд взял кинжал. Его рука дрожала. Пальцы, тонкие и бледные, сжали рукоять. Он извлек кинжал из ножен. Посмотрел на лезвие – старое, с выцветшим узором, с зазубриной у основания, оставшейся от удара о камень, когда его отец потерял этот кинжал в бою с Дагдаром.
– Его выводят каждый день, – сказал Джавед. – Перед вечерним намазом. Ты можешь подойти близко. Ты можешь сделать это. Я дам тебе оружие. Дам пистолет.
Масуд долго молчал. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Джавед встал. Положил руку на плечо мальчика.
– Спасибо, Масуд, – сказал Джавед. – Знай – ты будешь не один. Твой отец будет смотреть на тебя с небес. И он будет радоваться, когда все закончится.
Глава 3
Утро выдалось сырым и холодным.
Туман, всю ночь висевший над кишлаком, только начал редеть, и в его серых клочьях, как призраки, проступали очертания дувалов, узких улочек и местных деревьев, которыми полнился кишлак.
Саша шел по разбитой тропе к дальнему двору, который местные приспособили под общую кухню.
Кухня была не хитрая. Командир десантного взвода, старший лейтенант Кравченко договорился со старейшинами и представителями местной элитки о том, что какое-то время советских солдат будут кормить из общих запасов самых зажиточных людей кишлака. Последним, конечно, такой расклад не очень понравился, однако присутствие в кишлаке почти трех десятков вооруженных советских бойцов отбило у местных всякое желание спорить с Кравченко.
Конечно, старлей наверняка пообещал старейшинам, что Советская армия сполна возместит им их затраты деньгами, но Саша догадывался, что афганцы приняли такие условия без особого энтузиазма.
Однако ж, приняли. Факт все же оставался фактом.
Саша шел быстро, чтобы согреться, но утренний зябкий холод все равно забирался под одежду, лип к коже, заставлял ежиться.
Еще издалека он почувствовал запах дыма. Он был тяжелый, сладковатый, смешанный с ароматом свежих лепешек и вареного риса. Запах этот плыл над кишлаком и раздражал пустой желудок. Саша не завтракал, хотя мог бы. Просто ему почему-то не хотелось.
Во дворе было людно.
У большого очага, сложенного из обожженных камней, хлопотал пожилой афганец с редкой седой бородой. Он помешивал в огромном, закопченном казане длинной деревянной лопатой, и оттуда поднимался густой пар.
Рядом на корточках сидели две женщины в темных паранджах. Они раскатывали тесто на плоских камнях и бросали лепешки на раскаленный лист железа, пристроенный прямо над углями.
Десантники, человек пять, сидели поодаль на пустых ящиках. Кто-то чистил автомат, кто-то просто протягивал к огню озябшие руки. Ленивый утренний их разговор то вспыхивал, то снова спокойно затихал.
Увидев Сашу, бойцы стали приветливо здороваться с ним. Саша отвечал скованно. Он почти не смотрел на парней и ограничивался лишь короткими, рублеными ответами или кивками.
Сказать, что Саша чувствовал себя отвратно, значило не сказать ничего.
Саша прошел к очагу. Пожилой афганец, заметив его, молча кивнул и указал на большой алюминиевый бачок, стоявший тут же на земле.
В него уже был налит жидковатый рисовый суп с кусками мяса. Рядом, на деревянной доске, были сложены миски. Саша набрал их стопкой, взял половник и бачок с едой. Последний можно было нести за ручку, как ведро или бидон. Бачок, горячий и тяжелый, почти сразу стал пригревать Саше штанину. В утреннем сыром холоде это было даже приятно.
После, Саша понес все это к калитке. Один из десантников, высокий, с обветренным лицом, кивнул ему:
– Ну че? Понес?
– Ну, – бросил Саша, даже не оборачиваясь.
– Пошевеливаться надо. Слыхал?
– Чего? – не понял Саша и поставил горшок на землю. Придержав чашки подбородком и рукой, чтобы не упали, обернулся. – Чего такое?
– Да Леха Митяев говорит, Кравченко связался нынче с базой. Вроде как ему обещали, что борты будут если не к полудню, то к вечеру точно. Приказа еще не было, но глядишь, щас командир нас гонять начнет. Ну, чтобы готовились к отлету.
– И слава богу, – бросил Саша.
– Че? – десантник, имя которого Саша позабыл, хмыкнул, – надоело уже с душманьем возиться?
– А сам как думаешь?
Десантник хохотнул.
– Да так и думаю!
– Ну вот, – бросил Саша. – Поскорее бы с этой дыры убраться.
– А по мне, – вклинился другой, звали которого, вроде, Кирюхой, – так тут курорт! Кормят, особо не напрягают! Сиди да жди! Милое дело!
– Тогда, мож, за меня духом жратву поразносишь? – невесело пошутил Саша.
– Да не! – рассмеялся второй. – Я товарищу прапорщику ничего плохого не делал! Лучше уж тут сидеть, чем ему дорогу перебегать!
Остальные поддержали бойца нескладным смехом.
Саша ему больше не ответил. Может, ему и хотелось бы ответить десантникам какой-нибудь остроумной шуткой, возможно даже неприличной. Да настроения не было.
Он просто взял бачок, и сам не заметил, как пальцы его, сжимавшие ручку, побелели от напряжения.
Он шел по улочке, и бачок, казалось, с каждым шагом становился все тяжелее.
Суп плескался внутри, начинал неприятно подогревать паром руку.
Саша свернул за угол, к дому лекаря, и остановился. Там, впереди, из-за забора доносились голоса. Он не хотел, чтобы его видели. Просто застыл, прислонившись к глиняной стене, и смотрел куда-то перед собой, не зная, как сильно стекленеют его глаза в этот момент.
Времени почти не оставалось.
Десантники правы: если борт придет к обеду, все закончится.
Грейвза увезут, и тогда показания, о которых говорит Каримов, пойдут в дело. А он, Саша, останется сидеть, ничего не сделав. И брат его пойдет под трибунал. И не только под трибунал. Под статью, которая ломает жизни.
Саша сунул руку в нагрудный карман. Пальцы нащупали маленький, еще теплый от тела пузырек. Тот самый, что он забрал у лекаря. Тот самый, который теперь должен был все решить.
Действовать нужно было сейчас, пока он один. У домов, где содержали Грейвза и Каримова, было слишком много глаз.
Он оглянулся. Улица была пуста. Только вдалеке, у поворота, какая-то тень скользнула за дувал. То ли человек, шедший по своим делам, то ли ветер, колыхнувший старую тряпку – Саша не понял. Ему было все равно.
Он присел на корточки, поставил бачок на землю. Снял с ладони полотенце, которое давали на случай, если нести еду станет слишком горячо. Расстелил его на сухой земле.
Достал пузырек. Крышка поддалась с тихим щелчком. Порошок внутри был серым, мелким, почти невесомым.
Саша высыпал его в одну из мисок – ту, что оказалась первой. Делая это, он старался даже не дышать.
Потом зачерпнул половником горячего супа, вылил немного сверху, перемешал. Порошок растворился почти сразу, не оставив следов. Саша убрал пузырек обратно в карман, подхватил бачок и чашки и понесся дальше.
У дома лекаря уже ждали. Пленные духи сидели в тесном хлеву, привалившись к стенам. Их было семеро. Они подняли головы, когда Саша вошел. Он молча наполнил миски и расставил их перед каждым. Поглядывал на ту, в которой уже было немного похлебки, чтобы случайно не перепутать.
Запах еды быстро смешался с запахом немытых тел и мочи. Саша не задерживался. Вышел, наполнил последнюю миску для Каримова и понес ее в саклю.
Каримов сидел у стены, как обычно, вытянув ноги. Увидев Сашу, он не сказал ни слова. Только проводил его взглядом, цепким и понимающим. Саша поставил миску на пол. Его руки дрожали. Пот лил по вискам, хотя внутри было еще прохладно. Он развернулся и вышел, не оглянувшись.
И Саша не забыл забрать последнюю миску и остатки супа, которые оставил перед входом в комнату Каримова.
Осталось еще накормить Грейвза.
* * *
Я сидел у стены чайханы, положив автомат на колени, и вяло протирал затвор ветошью. Туман почти рассеялся, но воздух оставался сырым, и от этого знобило. Вчерашний разговор с Сашей наталкивал на определенные выводы. Я не верил ему. И, как оказалось, правильно делал.
Стоун появился из-за угла быстро и почти бесшумно. Я поднял голову и сразу понял: случилось то, чего я боялся. Лицо американца было напряжённым, без обычной ленивой усмешки. Он остановился в двух шагах и сказал без предисловий:
– Твой брат подсыпал яд в чью-то миску.
Я отложил ветошь. Автомат остался лежать на коленях. Я почувствовал, как откуда-то из глубин живота, к груди, подступает неприятная волна жара, но почти сразу унял ее. Только пальцы сжались на цевье сильнее.
– Ты уверен?
– Уверен.
– Где он сейчас?
– У дома лекаря. Разносит еду пленным. Я шёл за ним до самого дома Абдул-Хакима.
Я поднялся. Автомат привычно лёг на плечо. Стоун смотрел на меня, ожидая решения. Я думал не больше секунды.
– Идём. Нужно спешить.
Мы пошли через кишлак быстро, но не бегом. Встречные десантники удивлённо провожали нас взглядами, но не окликали.
Я старательно гнал из головы рвущиеся туда вопросы: кому предназначалась отрава? Кто-то надоумил Сашу сделать это, или же он сам решился на такой шаг? Но самое главное – зачем Саше было это нужно?
Вопросы лезли и лезли. Лезли против воли, и я их вымарывал из собственной головы.
Поспешных выводов делать нельзя. Глупые мысли, рисующие несуществующие обстоятельства и обманчивые мотивы, только мешают смотреть на все трезво.
А трезвый взгляд нужен был мне сейчас как никогда.
Во дворе дома лекаря кипела утренняя суета.
Я не знал, кончился ли уже завтрак, или еще даже не начинался.
Конвоиры загоняли пленных душманов обратно в хлев после короткой прогулки. Те покорно брели, опустив головы. У стены, у жестяного корыта, уже стоял Каримов. Он мыл руки, неторопливо, с каким-то странным удовлетворением. Рядом с ним стоял Худояров с автоматом. Ларин суетился у дверей.
Сашу я увидел сразу. Он стоял у сарая, складывая миски. Они были пока еще пусты. А может быть – уже пусты. Лицо у него было бледное, губы плотно сжаты. Я подошёл к нему, взял за плечо и потянул в сторону.
– Отойдём.
Он вздрогнул, как от удара током. Попытался вырвать руку.
– Паша, – шепнул он как-то испуганно, – ты что⁈
– Я знаю про яд, – сказал я тихо. Так, чтобы слышал только он. – Всё кончено. Отдай пузырёк.
Саша замер. Его глаза расширились. Он открыл рот, но не издал ни звука. Глаза его расширились так, будто он был в полнейшем шоке и не понимал, что происходит.
– Что? Какой пузырек?.. – выдавил он будто бы через силу.
– Давай, – с холодной настойчивостью проговорил я.
– У меня… У меня ничего нет… – прошептал он. – Паша, ты спятил?
– Не ври.
– Я…
– Не ври мне…
Саша замер на мгновение. Мы смотрели друг другу глаза в глаза. И молчали. Потом он сунул руку в нагрудный карман. Я ждал. Его пальцы дрожали. Он достал пузырёк – тот самый, тёмного стекла, с серым порошком внутри. Ровно такой, о каком говорил лекарь. Саша протянул мне.
Я взял пузырёк, быстро убрал в карман, не сводя с него глаз.
– Что его использовал?
Саша молчал.
– Я спрашиваю: ты его использовал?
– Ты следил за мной…
– Да или нет?
– Как ты мог… – прошипел он сквозь зубы.
– Да, – похолодел я голосом, – или нет?
Саша сглотнул. Глянул на миску с недоеденной кашей, стоявшую немного подальше от остальных.
– Нет, – бросил он.
Я поджал губы. Нахмурился. И покачал головой.
– Ты лжешь. Кого ты хотел отравить? И зачем?
– Ты не понимаешь, – Саша замотал головой, – я пытаюсь спасти тебя… Просто не хочу, чтобы тебя судили и…
– Кого ты хотел отравить?
Саша еще несколько мгновений смотрел мне в глаза и молчал.
Казалось, между нами вот-вот задрожит воздух от напряжения. Но вокруг… Вокруг все было спокойно: часовые как ни в чем не бывало стояли на своих постах. Каримов, как ни в чем не бывало заканчивал умываться.
Где-то у дувала, там, где у лекаря была худенькая поленница, какой-то мальчонка колол дрова. Видимо, с утра его наняли десантники, чтобы помог.
– Кого, Саша? – повторил я.
Он не выдержал моего взгляда. Опустил глаза.
– Грейвза…
– Зачем?
Саша молчал. На миг мне показалось, что мир вокруг буквально замер: голоса бойцов притихли, исчез стук топора. Будто бы никого и ничего, кроме нас с Сашей, больше не существовало сейчас.
– Я…
Он не договорил. Не успел, потому что я обернулся. Стук топора исчез, мне не показалось. И это обстоятельство бросилось на слух. Показалось странным, каким-то неестественным в возникшей суете.
Мальчишка, что полминуты назад колол дрова решительно, по-взрослому невозмутимо пересек двор.
Это выглядело совершенно нормально. Совершенно обыкновенно. Среди вооруженных бойцов-десантников он казался незначительным. Казался слабым и совсем не опасным.
А потом я заметил, как он задирает длинную, по колено рубаху. Как за поясом из веревки у него торчит черная рукоять нагана.
Меньше секунды мне понадобилось, чтобы понять, куда он направляется.
Мальчишка шел к Каримову.
Не мешкая ни секунды, я бросился к парню.
– У него пистолет! – крикнул я. – Пистолет!
Парень запаниковал, уставившись на меня, выхватил оружие и, схватив его двумя руками, направил ствол на Каримова.
Их разделяло едва ли пять метров.
Бойцы, стоявшие рядом, принялись оборачиваться, кто-то схватился за автомат. Кто-то округлил глаза от удивления. Кто-то тоже бросился к парню.
Но они не успели бы. Слишком далеко были десантники. Слишком медленно действовали от неожиданности.
А я был уже рядом.
Мне показалось, что я вижу, как курок нагана, медленно, тяжело, начинает сдвигаться назад, как приподнимается барабан револьвера, подставляя пулю бойку.
«Я не успею, – крутилась в голове мысль, – я не успею к нему. Я это вижу».
Но успеть было нужно. Погибнет Каримов – погибнет и шанс для моих ребят на спасение.
Успеть было нужно.
И я успел.
Я подскочил к парнишке, снес его с ног всем телом, мы грохнулись на землю, он оказался подо мной.
Я почувствовал, как что-то – то ли его рука, то ли ствол револьвера, больно уперлось мне в бок.
А потом прогремел револьверный выстрел.
Глава 4
Выстрел грянул, когда мы уже катались по земле.
Я почувствовал, как ствол нагана упирался мне в бок, как горячая волна опалила кожу, и в тот же миг мир взорвался болью.
Острая, рваная, она вспыхнула под ребрами, растеклась по левому боку и скрутила внутренности. Я не закричал. Лишь зашипел сквозь зубы и сильнее вжал мальчишку в землю. Тот уже не сопротивлялся. Вернее, он не сопротивлялся почти с самого начала.
Парень обмяк, замер, и в его широко открытых глазах застыл ужас.
Нас окружили мгновенно.
Вокруг закрутилось – топот, лязг оружия, сдавленные голоса.
Я услышал, как кто-то передернул затвор.
– Не… Не стрелять… – прошипел я сквозь зубы, – взять… Взять мальчика живым…
Не успел я справиться с все еще горевшей в теле болью, как меня рывком подняли с земли. Кто-то подлез мне под руку, поддержал. Я чувствовал, что еле стою на ногах.
Левая сторона тела стала чужой, непослушной, и я привалился к тому, кто оказался рядом. Это был Саша. Его руки дрожали, но держали меня крепко. Я слышал, как он часто, сбивчиво дышал, как срывался его голос:
– Паша! Паша, куда тебя⁈ Держись!
Я не ответил, потому что все еще стискивал зубы. Тогда меня потащили к стене.
Я перебирал ногами, но с каждым шагом они деревенели, и я все сильнее наваливался на брата.
Кровь текла по животу, по бедру, и в какой-то момент я почувствовал, как она уже впиталась в ткань брюк и липла к коже. Во рту появился солоноватый привкус, но я не мог понять, откуда он: от крови из разбитой при падении губы или от чего-то еще.
– Садись! Садись давай! – голос Саши звенел от напряжения.
Я с трудом сел на землю, привалившись спиной к холодной глине. Задрал голову, уперся затылком в стену и на секунду закрыл глаза.
Боль никуда не ушла, но стала ритмичной, синхронной с пульсом. Каждое сокращение сердца отдавалось в боку, как будто кто-то сжимал и разжимал в ране горячие клещи.
Рядом засуетились десантники.
Ларин, сосредоточенный и посерьезневший, разрывал перевязочный пакет.
Худояров уже придавил мою левую руку коленом, не давая ей дергаться, и, кажется, проверял рану.
Кто-то бежал к воротам, крича: «Фельдшера! Нужен фельдшер!». Стоун стоял в стороне, и я видел, как он медленно поднимал с земли наган, который выпал из руки мальчишки.
Каримов все еще стоял у корыта. Его лицо было белым, как известь, и на нем застыло выражение полнейшего неверия. Он смотрел то на меня, то на мальчишку, которого уже схватили часовые.
Каримов выглядел так, будто вот-вот заговорит, но он так и не произнес ни слова.
Мальчишку держали двое. Его руки были заломлены за спину, колени вдавлены в пыль. Он не плакал, не вырывался. Только смотрел перед собой, и взгляд его был совершенно пустым. Настолько, что казалось, будто душа его и вовсе покинула тело.
Один из часовых десантников держал его на мушке, словно бы опасаясь, что парень может выкинуть и еще что-нибудь.
– Не стрелять! – повторил я. Слова дались с трудом: боль перехватывала дыхание. – Взять живым! Он ещё мальчишка!
Десантник, уже успевший передернуть затвор, опустил автомат.
Другой, тот, что держал Масуда за ворот, ослабил хватку, но не отпустил. Я видел, как по его лицу пробежала тень сомнения. Приказ есть приказ, но в глазах его читался невысказанный вопрос: «За что мы должны жалеть этого щенка?»
Саша присел рядом со мной, загораживая от всех, и торопливо, дрожащими пальцами начал расстегивать мой китель.
Пуговицы не поддавались. Он зарычал, рванул ткань, и я почувствовал, как отлетели верхние пуговицы. Потом он задрал рубаху, и в ту же секунду в рану вжалась ватная подушка, которую подставил мне Ларин. Боль вспыхнула с новой силой, но я отбросил это чувство одной только силой воли, и сам прижал подушку к ране.
Кровь нужно было остановить как можно быстрее.
– Ты сдурел⁈ – кричал Саша, и в его голосе не было ни гнева, ни упрека. Только страх. – Подставляться под пули ради этого… этого предателя! Тебе вообще жить надоело⁈
Я хотел ответить.
Хотел сказать ему, что так надо, что Каримов нужен живым, что без него и Грейвза все наши старания пойдут прахом. Но слова застревали где-то в горле, и я лишь хватал ртом воздух, силясь продышаться.
Перед глазами все плыло.
Лица расплывались, голоса будто бы доносились откуда-то издалека, хотя люди стояли вплотную.
Я чувствовал, как кто-то подложил мне под спину свернутую куртку, как кто-то промокнул рану, как в ноздри лез запах йода и спирта. Абдул-Хаким, кажется. Откуда он взялся так быстро? Впрочем, какая разница.
– Зачем? – голос Саши прорывался сквозь пелену. – Зачем ты полез? Скажи мне! Зачем ты туда полез⁈
Я сфокусировал на нем взгляд. Его лицо было мокрым от пота и слез, которых он сам не замечал. Губы его дрожали. Он был напуган до смерти, и от этого злился еще сильнее.
– Так было надо, – прошептал я.
– Надо⁈ – он почти закричал. – Подставляться под пули ради предателя⁈ Ты хоть понимаешь, что он враг⁈ Что он убивал наших⁈ Что он нас с тобой в списки какие-то записывал⁈
– Они с Грейвзом должны жить, – я сжал его плечо, вложив в это движение последние силы. – Они нужны. Только так мы защитим… всех…
Слово «всех» вышло почти беззвучным.
Я видел, как по Сашиному лицу пробежала тень непонимания, как он открыл рот, чтобы возразить, но не успел.
Темнота подступила со всех сторон, мягкая и совсем глухая. И я провалился в нее, как в черный колодец.
* * *
Саша сидел у изголовья ложа, куда уложили его раненого брата и сжимал в ладонях край пропитанной кровью тряпки.
Он не помнил, откуда взял её. Наверное, кто-то из десантников сунул, чтобы вытереть руки. Он не чувствовал ни холода, ни усталости, только глухую пустоту в груди, которая с каждым вдохом брата становилась то шире, то уже.
Пашу положили в сакле у старого Абдуллахада, который сам вызвался освободить переднюю комнату. Старик стоял у входа, мял в руках старый паколь и беззвучно шевелил губами. Может, молился. Может, просто шептал что-то своё. Саша не вслушивался в его слова.
Рядом суетились Громила и Горохов. Они ругались по пустякам, то и дело срываясь на шипение:
– Да че ты творишь⁈ – рычал Горохов, отпихивая руку Громилы. – Сильней! Сильней прижимай! Видишь⁈ Еще сочится!
– Вижу! Я и говорю, надо выше держать, чтоб кровь не залила! – огрызался Громила, и его широкая спина закрывала от Саши почти всё изголовье.
Фокс стоял у стены и походил на тощего, высокого мертвеца – настолько он был бледен. Его глаза были прикованы к лицу Паши.
Стоун сидел на корточках у порога. Искандаров говорил с фельдшером вполголоса, но так, что обрывки всё равно долетали до Саши.
– Сделайте, что сможете, – сказал майор.
– Так точно, товарищ майор, – ответил фельдшер. – Но по-хорошему, его бы в госпиталь. Ранение не из лёгких.
Саша поднял голову.
Фельдшер, старший сержант с усталым, землистым лицом, уже разложил на куске чистой марли свои нехитрые инструменты. Йод, бинт, жгут, пара зажимов. Он осмотрел рану ещё раз, молча, не меняясь в лице, и отступил к табурету, на котором стоял таз с мутной водой.
– Скажи что-нибудь, – потребовал Горохов, глядя на фельдшера.
Тот помолчал, вытирая руки о штаны, и заговорил коротко, по-военному:
– Рана огнестрельная, касательная. Пуля, судя по входному отверстию, прошла вдоль рёбер. И засела где-то внутри. Внутреннего кровотечения, скорее всего, нет, а потому, возможно, органы не задеты. Но черт его знает. Чтобы понять точно, что с ним, нужно хорошее оборудование.
Горохов с Громилой мрачно переглянулись.
– Сейчас он стабилен, – продолжал фельдшер, – но, сами понимаете, в полевых условиях точную картину оценить сложно.
– Он жить-то будет? – спросил Громила, и голос его дрогнул.
– Чем быстрее нас заберут, тем больше шансов, – ответил фельдшер. – А сейчас ему нужен покой. И не мешайте ему дышать.
Саша снова посмотрел на брата.
Тот лежал на спине, голова запрокинута, рот приоткрыт.
Дышал он натужно – вдох, выдох. Медленно, неровно, с едва заметным хрипом.
Лицо его было серым, под глазами залегли тёмные круги. Однако оно казалось Саше на удивление спокойным. Да настолько, будто Паша даже не приходя в сознание, был уверен, что выживет. Или что погибнет к концу дня.
Саша подумал, что никогда ещё не видел брата таким. Даже после плена, после боя, после всего, что они пережили, Паша всегда держался кремнем. А сейчас он лежал, как обычный человек. Как человек, который может умереть.
От этой мысли Саше стало дурно.
Он вдруг вскочил, отбросил тряпку и двинулся к выходу. Никто его не остановил. Только Горохов проводил Сашу хмурым взглядом. Саша выскочил во двор, на холодный утренний воздух, и остановился, жадно глотая эту сырость.
Голова кружилась.
Он знал, что нужно идти к дому лекаря. Отравленная миска всё ещё лежала где-то там, среди объедков и грязной посуды.
Если её найдут, если кто-то сунет в неё хлеб или додумается доесть похлёбку, случится беда. Ещё одна беда, которую не удастся исправить. И тогда уже никто не скажет, что Саша «ничего не сделал».
Он быстрым шагом пересёк двор и вышел на тяжелую от сырой пыли улицу. У выхода его догнал Стоун. Саша вздрогнул.
– Куда собрался? – спросил американец. Он произнес это мягко, но в его голосе прозвучала настороженность.
– Миска, – выдохнул Саша, не оборачиваясь. – Я оставил там миску.
– И что?
– В ней яд. Если в нее кто-нибудь залезет… Или… Или повар плохо помоет, то…
Стоун не дал договорить:
– Я знаю. Идём.
Саша замер. Он ожидал расспросов, обвинений, может быть, презрения. Но Стоун просто шагнул рядом и пошёл к дому лекаря. Саша догнал его.
– Я виноват, – сказал он вдруг, и слова эти вырвались сами. – Если бы я не слушал Каримова, если бы не задумал эту дрянь, Паш… Брату не пришлось бы останавливать меня. И… и он не угодил бы под пулю…
– Глупости, – отрезал Стоун. – Если бы он не остановил того мальчишку, Каримов был бы мертв.
– И плевать, – Саша мотнул головой, – пускай сдохнут! И он! И этот его америкос!
Стоун вздохнул, не замедляя шага.
– Тогда всех пограничников до единого отправят под суд. А еще…
– Что?..
– А еще, не исключено, что в будущем появятся такие же предатели, как Каримов. Селихов хотел это предотвратить. Хотел… Хотел, чтобы у КГБ были шансы закончить всю эту игру с «Зеркалом».
– Мне плевать, – покачал Саша головой. – Плевать и на Каримова, и на «Зеркало». Мой брат умирает, понимаешь? Он лежит там и…
– Прапорщик Селихов крепче, чем ты думаешь, – улыбнулся Стоун.
Саша, увидев эту улыбку, даже шаг замедлил.
– В этом весь он, – продолжил Стоун уже тише. – Если надо – будет выживать. Если надо, пойдет за братом в чертов ад. А если надо… Если надо… То вот…
Саша не ответил ему. Он не знал, что сказать.
Один или полтора квартала они прошли молча. Камешки хрустели под сапогами. В тяжелой от сырости, пластичной, как глина, пыли оставались отчетливые следы.
– Но он пришёл сюда из-за меня, – проговорил, наконец, Саша. – Из-за того, что я ему не верил… А он… Он же хотел мне сказать… Хотел, чтобы я понял…
– Ты и сейчас ему не веришь.
Саша вновь сбился с шага. Он хотел возразить, но не нашёлся, что ответить. Стоун тем временем уже подошёл к калитке дома лекаря и огляделся.
Они вошли во двор.
Здесь было уже не так людно. Часовые по-прежнему охраняли пленных. Старший лейтенант Кравченко серьезно расспрашивал о чём-то двоих свободных десантников, видимо, тех, что задержали пацана. А может быть, просто что-то видели.
– Где ты её оставил?
– Здесь, у стены. На лавке.
Но лавка была пуста. На земле валялись обрывки верёвки, какой-то мусор. Ни посуды, ни бочка уже не было.
Саша ринулся внутрь двора.
Он заглядывал под ноги, отодвигал тряпьё, спрашивал у всех подряд: «Посуду забрали? Миску не видели? С объедками? Там стояла!» Ларин ответил, что не до мисок. Худояров только покачал головой. Ни старлей, ни десантники вообще не понимали, причем тут чертова миска. Саша не стал их расспрашивать подробнее.
Никто не мог сказать, куда именно делась проклятая миска.
– Чёрт, – прошептал Саша. – Чёрт. Чёрт.
Он чувствовал, как внутри поднимается злость. Злость на себя. На Каримова. На весь этот проклятый день, который ещё утром казался просто трудным, а теперь обернулся кошмаром. Он развернулся и зашагал к сакле Каримова. Стоун догнал его уже у самой двери.
– Куда ты?
– Мне нужно сказать Каримову пару ласковых! – зло ответил Саша.
– Часовые тебя всё равно не пропустят, – покачал головой Стоун.
– Плевать.
Но часовые, к удивлению Саши, даже не пошевелились. Один из них, молодой парень со шрамом через бровь, лишь кивнул, узнав брата прапорщика. Саша толкнул дверь и вошёл.
Внутри было темно и холодно.
Он прошел к дальней комнате, где держали Каримова. Одернул полог. И замер без движения.
Каримов, как обычно, сидел у стены, привалившись к ней спиной. Его лицо, казалось, постарело за эти часы лет на десять. Но Саша окоченел отнюдь не поэтому.
Рядом с пленным стоял майор Савельев.
Особист держал в руке ту самую миску. Однако теперь она была совсем пустой. Саша замер на пороге, не в силах отвести взгляд от этой миски.
– Я уж думал, ты не появишься, – произнёс Савельев.
Голос его был спокоен. Даже слишком спокоен. Он перевёл взгляд с Саши на Каримова.
– Расскажи ему всё, что только что сказал мне, – проговорил офицер особого отдела и вновь взглянул на Сашу. – И мы посмотрим, что старший сержант Селихов нам ответит.




























