444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Артём Март » Время, вперед! (СИ) » Текст книги (страница 18)
Время, вперед! (СИ)
  • Текст добавлен: 29 октября 2026, 21:30

Текст книги "Время, вперед! (СИ)"


Автор книги: Артём Март



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 31

17 августа 1985 года. Четырнадцатая линейная застава «Шамабад»

В ленинской комнате пахло свежей мастикой для пола, типографской краской свежих газет и полиролью.

Мы со старшиной Свиридовым стояли у тумбочки в углу. На ней высился массивный полированный ящик. Черно-белый ламповый телевизор «Рекорд-В-312» в тяжелом деревянном корпусе казался настоящим памятником советской технической мысли.

Этот аппарат перенес уже три переезда и умудрялся стойко выдерживать любые сумасшедшие скачки напряжения от нашего дизель-генератора.

Старшина бережно, с гордостью погладил лакированный бок прибора.

– Лично перепаял силовой трансформатор, Саша, – похвастался Свиридов. Он с натугой повернул тугой пластиковый переключатель каналов. – Лампы новые поставил. Нашел на складе в отряде. Теперь этот прибор будет работать как новенький. Нам на радость.

Экран медленно залился спокойным серым светом. В недрах деревянного ящика послышался ровный, обнадеживающий гул.

– Антенну наладили? – спросил я, прислушиваясь к звукам за окном.

– Бойцы занимаются, – кивнул прапорщик. – Митя Луговой и Серега Котельников на крышу полезли. Шустрые парни. Быстро все сделают.

В этот самый момент наш заставский генератор во дворе натужно захлебнулся и закашлялся. Свет по всей заставе мгновенно погас. Внутри «Рекорда» раздался громкий, сочный треск короткого замыкания. Из задней перфорированной стенки позорно повалил густой, сизый дым. Запахло горелой канифолью и плавленой изоляцией.

– От сука… – выругался прапорщик Свиридов, когда в ленинской комнате стало серым-серо без света. – Опять напряжение…

Договорить он не успел.

Можно было бы подумать, что хуже уже некуда. Спустя секунду во дворе раздался жуткий, оглушительный грохот.

Мы со старшиной разом кинулись к распахнутому окну. Выглянули наружу.

Длинная шестиметровая металлическая труба, которую парни готовили под антенну, валялась на земле. Она упала со ската, расколола пополам старую деревянную лавку у курилки и теперь просто валялась в пыли, показывая нам свой покрытый ржавчиной бок.

Но это было не самое страшное. На краю крыши, отчаянно и громко матерясь, висел Митя Луговой. Он намертво вцепился руками в жестяной водосточный желоб. Парень испуганно оглядывался вниз и судорожно болтал ногами в воздухе, пытаясь нащупать опору.

Выше, на шиферном покатом скате, на четвереньках сидел Серега Котельников. Он испуганно тянулся вниз, силясь добраться до рук несчастного Лугового.

Я высунулся из окна по пояс. Осмотрел происходящее и поднял голову, глянув на вытянутое от страха и удивления лицо Мити.

– Живой, Луговой? – спросил я спокойно.

– Т-так точно, товарищ лейтенант, – сдавленно просипел Луговой.

– Чего стряслось-то?

– Да… – начал Митя, задыхаясь от страха и напряжения. Пальцы его побелели на железном, чуть деформировавшемся под весом солдата желобе. – Ветер дунул сильно. У трубы парусность большая оказалась. Она как пошла крениться вбок, меня шнуром за собой и дернула. Еле удержался.

– Ясно, – проговорил я, оценивая расстояние. – Чего не спрыгиваешь?

– Боюсь… – честно, но спокойно признался боец.

– Не боись, – ответил я спокойно. – Тут до твоих ног высоты от силы два метра. Ничего с тобой не сделается.

– Мож… – Митя опустил ко мне свое покрасневшее лицо. – Мож, меня Серега затянет?

– Спрыгивай, кому сказал⁈ – рявкнул на него прапор. – Не виси соплей! Желоб поломаешь!

Митя зажмурился, шумно набрал в легкие воздуха и разжал пальцы. Он с коротким «ай» полетел вниз. Хлопнулся сначала на ноги, потом на задницу, перекатился, опершись на руки, чтоб не опрокинуться. Свиридов высунулся рядом со мной, зычно заорал:

– Ну что⁈ Цел, гимнаст хренов?

Луговой медленно поднялся, отряхнулся от заставской пыли.

– Цел, товарищ прапорщик, – пробормотал он растерянно. – Нормально все.

Я глянул наверх. Котельников стоял на шифере крыши и весело ухмылялся, глядя на то, как его товарищ пытается отряхнуть испачканную задницу.

Потом Котельников пошел было вниз, но я крикнул ему:

– Куда? Стоять.

Он замер на месте.

– Куда собрался?

– Так… Так вниз, товарищ лейтенант.

– Там сиди. Антенну надо наладить.

– Есть, – буркнул Серега и, сощурившись, покосился на белесое от яркого солнца небо.

Я повернулся к старшине, оправляя китель.

– Свиридов, остаешься на заставе за главного. Антенну наладить. Причину короткого замыкания в генераторе найти, соплю в проводке ликвидировать.

Прапорщик удивленно округлил глаза.

– Есть, – бросил он, приосанившись, но тут же расслабился. – А ты, Саша, куда-то собрался?

– В отряд поеду, – ответил я, подхватывая фуражку со стола. – Телевизор новый выужу у тыловиков. Землю носом роем, но к девяти вечера экран в ленинской комнате должен работать.

– Так мож я этот починю?

Я глянул на телевизор. Над ним все еще клубился сизый дымок.

– Нет уж, – я хмыкнул. – Надежней будет, по-моему.

В Московском погранотряде было шумно и суетливо.

Мой старый знакомый прапорщик Умурзаков вел меня через темное, длинное чрево вещевого склада. Здесь густо пахло нафталином, новой резиной и сукном. Мы подошли к дальнему стеллажу. По накладной тут должен был стоять новый цветной телевизор «Рубин-714». Его привезли из Душанбе на прошлой неделе. Но широкая деревянная полка оказалась абсолютно пустой.

Азизыч растерялся, испуганно забегал вокруг стеллажа, принялся заглядывать на полки. Потом он вдруг звонко хлопнул ладонью по своему лбу.

– Вспомнил, Саша! – закричал он. – Это же капитан Батов. Он на этот цветной ящик сразу глаз положил. Приходил, крутился тут!

Я не стал терять времени. Развернулся и быстро пошел в расположение учебной заставы. Батова я нашел в ленинской комнате. Новенький «Рубин» уже стоял на тумбе в центре помещения. Капитан вместе со своим старшиной увлеченно настраивал заднюю панель. Я подошел ближе, поздоровался. Мы перекинулись парой дружеских дежурных фраз.

– Красавец, да? – хмыкнул я наконец, кивнув на телевизор.

– Ага… Красавец… – сходу заподозрил что-то Батов, прищурив глаза. – А что?

– Владислав Николаич, – я вздохнул. – Отдай прибор по-хорошему. Мне его на Шамабад выписали по накладной. У меня люди целыми днями по сработкам. Имеют право сегодня вечером новости посмотреть.

Батов обнял меня за плечи, как старого приятеля, но отдавать добычу явно не спешил. Он упрямо покачал головой:

– Саня, не могу, пойми правильно. Мои пацаны из нового призыва об Афганистане только по газетам знают. В девять вечера будет репортаж века. Они должны это видеть своими глазами. Должны понимать, куда призвались, какую землю защищать будут. Это политработа, Саня. Важное дело.

Времени оставалось совсем в обрез, стрелки часов приближались к половине седьмого вечера. А до застав ходу не меньше двух часов. Я посмотрел на Батова и хмыкнул:

– Ну ты ж знаешь, что я без телевизора отсюда не уеду.

– Так найди себе другой, Селихов, – слишком уж вежливо разулыбался Батов.

– Бесхозных тут, сдается мне, больше нет, – теперь глаза прищурил я.

– Правильно сдается. Кто успел, тот и съел. Тебе телевизор надо для развлекухи, а мне для дела. Так что уж извиняй.

– Для развлекухи? – приподнял я бровь. – Мне его вообще-то выписали. Или что? Мне тут бумажкой размахивать надо?

Батов нахмурился. Он и сам прекрасно понимал, что если начнем разбираться, будет скандал. Придется просить, оправдываться, спорить, чтобы отстоять телек.

Но ни ему, ни мне этого явно не хотелось.

– Значит так, – выдохнул я. – Давай решим спор по-нашему, по-солдатски. Камень, ножницы, бумага.

Капитан задумался, но совсем не надолго. Потом пробурчал:

– Если только до трех раз. Идет?

– Заметано, – кивнул я.

Мы трижды выкинули руки. На последнем, решающем круге я выкинул тяжелый «камень» против его тонких «ножниц». Батов сокрушенно хлопнул себя руками по бедрам, выругался без злости:

– Вот черт хитрый! Повезло тебе.

– Ну а в следующий раз тебе повезет, – улыбнулся я.

– Ага-ага… – поморщился капитан Батов. – Забирай свой ящик чертов, пока я не передумал.

В ленинской комнате Шамабада в двадцать часов пятьдесят минут набилось человек пятнадцать. Большинство, конечно, – свободные от нарядов пограничники. Ну и наш, надеюсь, ненадолго похудевший командный состав в лице моем и прапорщика Свиридова. А еще – Наташа с Сережей. Куда ж без них?

Все плотно уселись на лавках. На тумбочке высился новенький отрядный «Рубин». Наташа сидела рядом со мной, бережно укачивала на руках маленького Сережу. Ребенок тихо сопел, уткнувшись носом в ее плечо.

Я подошел к телевизору, щелкнул тумблером.

Экран вспыхнул сочным цветным спектром, но сигнала почти не было. Наша застава находилась в глуши, а новая антенна ловила слабо. Экран пошел горизонтальными серыми полосами. Сквозь хрип и свист динамиков едва пробивались тяжелые, мощные аккорды Георгия Свиридова. Звучала легендарная заставка программы «Время».

Пограничники принялись сокрушенно сетовать на никудышный сигнал, а Котельников даже вскочил, порываясь снова бежать на крышу и крутить усы антенны, пока не заработает как надо. Я остановил его жестом руки. А потом просто взял и весомо припечатал ладонью по верхней лакированной панели «Рубина».

Внутри прибора что-то щелкнуло. Картинка мгновенно стабилизировалась, рябь исчезла, звук стал чистым. Бойцы дружно и достаточно громко обрадовались, но старшина быстро осадил непоседливых пограничников. Все притихли, подались вперед.

На экране появился торжественный цветной сюжет.

Мост Дружбы через Амударью в Термезе был сплошь украшен огромными кумачовыми транспарантами и красными флагами. Навстречу камере, поднимая клубы густой серой пыли, ровным строем ехали БТРы и БМП. На броне сидели запыленные, обгоревшие под афганским солнцем советские солдаты. Они улыбались, махали кепи и панамами встречающим людям.

На родном берегу их ждали пионеры с охапками цветов, плачущие от счастья матери, военный оркестр и толпы разномастной прессы. В том числе и международной.

Пограничники в ленинской комнате все как один притихли. Взгляды их уперлись в небольшой, пухлый экран телевизора, освещавший ленинскую комнату голубоватым светом.

Я почувствовал, как Наташа аккуратно положила голову мне на плечо.

Камера, тем временем, выхватила командующего 40-й армией, генерал-лейтенанта Бориса Громова, идущего рядом со своим сыном. Очень скоро его обступили журналисты, подставляя целую шеренгу микрофонов разных размеров и форм. Он заговорил, но в этой реальности его знаменитая речь звучала совсем иначе.

– За моей спиной ни одного советского солдата, офицера, прапорщика нет, – твердо произнес генерал с экрана. – Ограниченный контингент полностью выполнил свой интернациональный долг. Советская армия возвращается домой. Возвращается с победой.

В ленинской комнате Шамабада на секунду повисла звенящая тишина. А затем помещение взорвалось оглушительным, диким ликованием.

Бойцы повскакивали со своих мест, принялись подбрасывать в беленый потолок зеленые фуражки и кепи. Луговой обнимал Котельникова, Свиридов довольно крякал, потирая щетину на подбородке. Наташа прижалась к моему плечу, прижимая к себе заворочавшегося Сергея. Она подняла на меня свои большие глаза. На ресницах у нее блестели слезы.

– Значит… Закончилась? Закончилась война-то? – тихо прошептала она.

– Закончилась, Наташ, – ответил я, крепко обнимая ее за плечи. – Все закончилось.

Эпилог

Мир, который мы знали, перестал существовать не триумфальным маршем или резким, сокрушительным сломом мироздания. Он просто изменился. Медленно, последовательно, незаметно. Он тихо впитывал сотни и тысячи решений и действий, которых в прошлый раз никто не совершал, и под их неодолимой тяжестью события шли иначе. По-другому.

История – это вязкая, пластичная ткань, где даже самое малое усилие, приложенное к нужной точке, способно пустить трещину по незыблемым, казалось бы, геополитическим плитам.

Официально крах масштабной американо-пакистанской операции «Пересмешник» в сентябре 1982 года назвали «дипломатическим инцидентом». На самом деле это была катастрофа, полностью переписавшая сценарий конца двадцатого века.

Замысел Исламабада и ЦРУ был циничен и прост: инсценировать жестокое нападение «советских войск» в аутентичной форме и с советским оружием на пакистанские приграничные посты. Это должно было развязать Пакистану руки для прямого вступления в войну, легализовать ввод контингента НАТО в регион и намертво запереть 40-ю армию в вечном, истекающем кровью афганском капкане.

Провокация лопнула со звоном, который услышали на всех континентах.

Захваченные тайники с подмененным оружием и множество вещественных и документальных доказательств, а главное – детальные, неопровержимые показания кадрового сотрудника ЦРУ Уильяма Стоуна, заговорившего в Лефортово, не оставили Вашингтону путей для отступления.

На Генеральной Ассамблее ООН разразился скандал, который историки позже назовут «Уотергейтом международной политики». Общественное мнение на Западе, и без того уставшее от военных авантюр, взорвалось.

Конгресс США под угрозой тотального политического дефолта администрации был вынужден заморозить, а затем и полностью свернуть программу «Циклон» – многомиллионную систему скрытного финансирования и снабжения моджахедов.

Лишенные американских денег, современных зенитных комплексов «Стингер» и пакистанских безопасных баз, отряды непримиримой оппозиции сдулись за считанные месяцы.

Без внешней подпитки ведение затяжной партизанской войны в горах оказалось невозможным. К зиме 1985 года большинство полевых командиров либо пошли на соглашение с Кабулом, либо бежали в Иран, а Ограниченный контингент в полном составе вернулся на родину – с победой, сохранив тысячи жизней молодых советских парней.

Глупо и наивно было бы думать, что одно лишь досрочное окончание афганской кампании спасло Советский Союз от распада в 1991 году. Война была лишь симптомом, но не самой болезнью. Организм огромной страны лечили другие, куда более глубокие и скрытые процессы.

В апреле 1986 года на Чернобыльской АЭС не случилось ровным счетом ничего необычного – плановые испытания четвертого энергоблока прошли в штатном режиме благодаря своевременному и почти параноидальному контролю со стороны прикомандированных специалистов министерства.

Страна избежала колоссального экономического и идеологического удара, который в нашей реальности подорвал веру советских людей в собственную безопасность и честность партийного руководства.

Михаил Горбачев, столкнувшись с жестким, глухим сопротивлением старой партийной номенклатуры и неожиданно мощным, скоординированным давлением со стороны группы молодых, прагматичных технократов в КГБ и Госплане, внезапно и кардинально изменил свою политическую линию.

Ослабления государственной монополии и хаотичного внедрения рыночных элементов по западному образцу не произошло. Наоборот, перестройка пошла по жесткому, мобилизационному пути.

Столкновения во власти на рубеже 1988–1989 годов были тектоническими, летели министерские головы, гремели закрытые пленумы, но в конечном итоге страна удержалась на рельсах плановой, жестко контролируемой модернизации.

Лихих девяностых в истории этой реальности просто не случилось.

Не было ваучеров, разграбления заводов, бандитских разборок и нищеты. Вместо этого Союз уверенно, хоть и через тяжелые экономические споры и потрясения, возвращался к ленинским и сталинским идеалам государственного планирования, умело совмещая их с передовыми методами кибернетического управления экономикой. Опыт ОГАС (Общегосударственной автоматизированной системы учета и обработки информации) Глушкова, когда-то положенный под сукно, достали, отряхнули от пыли и внедрили на новом техническом уровне. Позже из ОГАС родилось то, что в будущем этой реальности люди будут знать как советскую «Интерсеть».

В двухтысячные годы СССР вошел в статусе мирового лидера в области микроэлектроники и вычислительной техники.

Зеленоградский научный центр, не удушенный безденежьем девяностых, выдал первые советские сверхмощные процессоры. К 2010-м годам советские автоматизированные заводы, спутники и орбитальные станции обеспечивали технологический суверенитет всей Евразии, большая часть стран которой полным ходом шла по пути социалистической экономики.

Соединенные Штаты Америки, лишенные возможности разграбить ресурсы павшего восточного гиганта и накачать свою экономику триллионами «дешевых» советских денег, медленно, но неотвратимо погружались в системный кризис.

Без победы в холодной войне американская финансовая модель начала пожирать саму себя. Сегодня, в 2026 году, ведущие мировые экономисты сходятся во мнении: затяжное пике американской экономики в самое ближайшее время переплюнет Великую депрессию тридцатых годов по масштабу разрушений и тяжести последствий. Детройтские пейзажи запустения расползаются по всему Восточному побережью.

И даже несмотря на это, капиталистические элиты продолжают всеми силами удерживать власть на своих штыках.

История изменилась. Но если внимательно вчитаться в закрытые архивы, если сопоставить своевременные действия отдельных профессионалов в Чернобыле, странный анонимный рапорт в Госплане, изменивший судьбу советского кремниевого производства, и на удивление точные, и прозорливые действия отдельных солдат и офицеров, вроде Александра Селихова в Афганистане, становится ясно одно.

Александр Селихов, шагнувший в прошлое прямиком с глухого горного обрыва где-то на юге России, не был одинок.

Он был лишь одним из многих. Невидимые, разбросанные по разным годам, ведомствам и подразделениям Советской армии, эти люди не знали друг друга. Они не встречались, не переписывались и не координировали свои шаги.

Но сумма их малых, точечных и отчаянных усилий – честно выполненный долг, вовремя проявленная бдительность, спасенная жизнь товарища – сложилась в один мощный, несокрушимый поток, поменявший историю.

Они просто любили свою Родину. И они ее защитили.

Конец книги.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю