Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Стоун наблюдал за этой сценой. Говорили они тихо, о чём идёт речь, понять было нельзя. Но даже так Уильям чувствовал, как внутри проклёвывается что-то похожее на злорадство. Мэддокс, такой крутой, такой непробиваемый, сейчас стоял и ждал, как мальчишка, пока толстый торговец разбирается с местными бандитами. И ничего не мог сделать.

Мэддокс не выдержал. Шагнул вперёд, встал рядом с Махди, вклинился в разговор:

– В чём дело? Чего он хочет?

Главарь, услышав чужую речь, перевёл взгляд на Мэддокса. Оценил его с ног до головы. На его лице появилась кривая, наглая усмешка. Он что-то сказал Махди, кивая на американца.

Махди, стараясь сохранять спокойствие, перевёл:

– Он говорит, вы выглядите как хорошие воины. И ему нравится ваше снаряжение. Он предлагает сделку: всё ваше снаряжение, оружие, боеприпасы – и два месяца бесплатного прохода для меня и вас по этим горам. Гарантирует безопасность.

Мэддокс побагровел от злости. Стоун видел, как кровь заиграла на широком лице майора так сильно, что казалось, он вот-вот закипит. Кулаки Мэддокса сжались сами собой.

– Скажи этой пещерной псине, – прошипел Мэддокс сквозь зубы, – что моё снаряжение он сможет получить только с моего трупа. И пусть убирается, пока я не надрал ему и его голодранцам задницы.

Махди перевёл. Стоун слышал, что работорговец использовал куда более вежливые выражения. Но этим главаря бандитов обмануть было нельзя. Он, как и Стоун, видел напряжённый подбородок Мэддокса. Видел, как жилки бьются на его бычьей шее.

Главарь ухмыльнулся ещё шире. Оставив свой автомат при седле, он медленно, с вызовом, спрыгнул с коня. Достал из-за пояса огромный кривой нож с костяной рукоятью, покрутил его в руке, примеряясь. И сделал Мэддоксу приглашающий жест.

Тишина в лагере стала такой плотной, что Стоун слышал, как где-то за саклями журчит ручей. Люди Махди замерли, люди Мэддокса вскинули оружие, но Гаррет жестом остановил их – ждите. Сам работорговец собирался было вмешаться, но Мэддокс остановил его властным, почти хозяйским жестом.

Мэддокс вышел вперёд. Демонстративно бросил на землю винтовку. Снял и кинул следом тяжёлую разгрузку. Сбросил куртку, оставшись в одной майке, и Стоун увидел, как перекатываются его мышцы под загорелой кожей, как напрягается спина. Шрам на лице налился кровью, стал багровым.

Главарь двинулся на него. Нож мелькнул в воздухе – раз, другой. Мэддокс уходил, уклонялся, будто танцевал. Он был тяжелее, но двигался быстрее, чем можно было ожидать от такого крупного человека. Внезапно майор перехватил руку душмана с ножом, рванул на себя, одновременно подсекая ногу противника. Тот рухнул, но Мэддокс не дал ему подняться. Несколькими неуловимыми движениями он вывернул бандиту руку, вырвал нож и вогнал его прямо в сердце лежащему бандиту.

Ошарашенный всем произошедшим главарь вытаращил глаза на небо, выплюнул на бороду кровь, дёрнулся раз, другой – и затих.

Всадники замерли. Секунду они смотрели на мёртвого главаря, потом на Мэддокса, стоявшего над телом с окровавленным ножом в руке. Люди Мэддокса держали их на прицеле. Всадники переглянулись – и, не сговариваясь, развернули коней. Унеслись так быстро, как только могли. Только пыль за ними заклубилась.

Мэддокс вытер нож о рубаху мёртвого главаря. Критически осмотрел, цокнул языком. А потом выбросил клинок в ручей. Не спеша надел куртку и своё снаряжение. Лицо его было каменным.

Махди смотрел вслед ускакавшим бандитам, качал головой. Потом повернулся к Мэддоксу:

– Это были люди Карима-баши. Сильный клан. Он не простит такой смерти. Теперь у меня будут большие проблемы.

– Это у тебя проблемы, Махди, – бросил Мэддокс, не глядя на него. – Мне плевать на твои кланы. Решай свои дела с ними сам.

Он пошёл к саклям, жестом подзывая своих. Махди проводил Мэддокса холодным, недовольным взглядом.

Стоун двинулся следом. Ноги гудели, но внутри разгоралось странное, лихорадочное возбуждение. Мэддокс только что нажил себе врагов. И не просто врагов – целый клан. Здесь, в горах, где каждый камень знает своих хозяев. Хорошо. Чем больше у Мэддокса проблем, тем больше шансов у него, Стоуна.

Они проходили мимо той самой сакли, где сидели старики. Вдруг один из них – тот, что дремал, вскочил. Вскочил с такой прытью, какой Стоун от него не ожидал. Костлявый палец уставился на Мэддокса.

– Дагдар! – закричал старик хрипло, надрывно. – Дагдар!

Двое других закивали, забормотали, раскачиваясь. Глаза их горели ужасом и благоговением.

Мэддокс остановился. Обернулся.

– Чего он хочет, этот старый хрыч? – рявкнул он на Махди. – Заткни его!

Махди подошёл ближе. Посмотрел на стариков, потом на Мэддокса. Усмехнулся.

– Они считают, ты Дагдар, майор Мэддокс.

– Кто? – Мэддокс набычился.

– Дагдар, – Стоун заметил, что лицо Махди снова сделалось дружелюбным. Будто и не было трупа, который его люди уже утаскивали прочь. – Это можно перевести на английский как «человек со шрамом». Или «Человек, который носит шрам».

Мэддокс хмыкнул. Потёр рубец на лице.

– И что это значит?

– Просто старая байка, майор, – Махди пожал по-девичьи пухлыми плечами. – Очень старая. Ещё со времён войны с англичанами. Говорят, был среди иноземцев один воин, хладнокровный и умелый. А ещё – бессмертный. Ни ножи, ни копья не могли ранить его. А лицо его было отмечено шрамом. И прозвали его Дагдар – Человек со шрамом.

Он помолчал, глядя на багровый шрам, пересекавший щеку Мэддокса. Но быстро отвёл взгляд, когда заметил, что майор хмурится.

– Легенда говорит, – торопливо продолжил Махди, – что этого воина прозвал так один здешний хан. Ценой смерти нескольких своих людей он смог пленить Дагдара. Но впечатлённый его воинской статью и умением, хан предложил иноземцу договор.

– И какой же? – улыбнулся Мэддокс, вальяжно озираясь то на своих людей, то на стариков.

– Если Дагдар победит трёх лучших воинов хана, то ему позволят уйти живым.

– И как? Победил?

– Победил, – кивнул работорговец. – Одного за одним. Но хан обманул Дагдара. Вместо того чтобы отпустить, он предложил ему принять ислам и стать его правой рукой. Но когда Дагдар отказался, хан приказал схватить воина, связать и бросить в самую глубокую расщелину, что нашлась в этих горах.

– Вот, слыхал, Гаррет, – хмыкнул Мэддокс. – От этих…

Он скривил губы и с какой-то натяжкой продолжил:

– «Людей» нельзя ожидать ничего, кроме предательства. Если, конечно, не держать их на коротком поводке. Верно, Махди?

– Знаете, как закончилась та история, мой дорогой майор? – Спокойно продолжил работорговец, но голос его едва заметно похолодел.

– И как же?

– Легенда гласит, что Дагдар не умер в той пещере. Теперь он возвращается, когда приходит беда. Когда начинается новая война. И ищет того хана, чтобы отомстить ему. – Махди едва заметно ухмыльнулся. Спросил: – Вы знаете Абдул-Халима, одного из ваших работодателей?

– Мой работодатель – это правительство США, – поморщился Мэддокс.

– Так знаете?

Мэддокс нахмурился. Несколько мгновений помолчал, как бы размышляя над ответом.

– Лично нет, – наконец сказал он. – Но я много о нём слышал.

– Абдул-Халим считает, – продолжил Махди, – что он потомок того самого хана. А ещё он очень щепетильно относится к истории его рода и легендам, что её окутывают.

Мэддокс слушал. Лицо его сделалось каменным. Он подвигал челюстью, будто проверяя, насколько сильно может болеть рубец. Потом хмыкнул – коротко, зло.

– Скажи своим старикам, что я не призрак. И что беду они только что видели своими глазами – вон там, у входа. Убери их с глаз моих, пока я сам не занялся ими.

Махди кивнул. Быстро заговорил на дари, и стариков, упиравшихся, но молчаливых, почти волоком утащили в саклю.

Мэддокс уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Шагнул к Махди вплотную. Навис над ним.

– Хватит игр, Махди. Я слышал тебя. Хватит сказок про стариков и легенды. Когда нас заберут? Где вертолёт? Где машина? Где хотя бы караван, чёрт тебя дери? Отвечай сейчас же.

Махди замялся. Улыбка его стала натянутой, почти виноватой. Он развёл руками – жест, который у восточных торговцев означает полную беспомощность.

– Видите ли, майор… возникли некоторые… сложности. Непредвиденные обстоятельства. И чтобы справиться с ними, потребуется время.

– Обстоятельства? – Мэддокс нахмурился. Принялся медленно напирать на Махди. – Какие к чёрту обстоятельства?

– Прошу вас, майор, успокойтесь, – залепетал Махди. – Ваш гнев ничего не исправит.

– Какие к чёрту обстоятельства⁈ – Крикнул Мэддокс и схватил Махди за грудки. – Сколько времени нам ещё тут сидеть⁈

– Сэр! – рванулся к нему Гаррет, когда люди работорговца повскидывали оружие.

– Тихо! Назад! – Тут же наорал Мэддокс на лейтенанта.

Гаррет застыл без движения. Принялся оглядываться, оценивая вооружённых людей Махди.

– Сколько? – Сквозь зубы зашипел Мэддокс. – Сколько времени?

– Пару дней, – отворачиваясь от злого лица майора, проговорил Махди. – Может быть, неделя. Не больше.

Глава 8

За окном уже светало, но солнце ещё не выбралось из-за гор. Где-то на плацу звякнуло ведро, затарахтел движок генератора. Жизнь шла своим чередом. Полчаса назад я принял последние ночные наряды, вернувшиеся с постов. В скором времени требовалось отпускать новые. Сегодня, несмотря ни на что, заниматься этим подошла моя очередь.

Однако время ещё не подошло, и я сидел в каптёрке. Заполнял некоторые бумаги.

В дверь постучали. Коротко, но настойчиво. Я не успел ответить – дверь открылась, и вошёл Зайцев.

Замбой, как всегда, выглядел предельно опрятно. Настолько опрятно, насколько могли ему позволить полевые условия заставы. И всё же я заметил на его свежевыбритом лице порез. Небольшой, но достаточно глубокий. На подбородке, чуть ниже ямки. Будто рука, державшая бритву, дрожала. Может, от недосыпа. А может быть, и от нервов.

– Саня, – сказал он ещё не совсем окрепшим после недавнего пробуждения голосом. – Разговор есть.

Я кивнул на табурет. Он сел, положил передо мной два сложенных листа. Тетрадные листы в клеточку давно пожелтели. Казались ворсистыми, ветховатыми от старости. Видно, долго лежали без дела. И выбрали их второпях. Взяли, какие нашлись.

– Почитай, – Зайцев отвёл взгляд.

Я развернул первый лист. Характеристика на Чеботарёва. Написана от руки, размашистым зайцевским почерком. «Товарищ старший лейтенант Чеботарёв С. Е. зарекомендовал себя как грамотный, инициативный офицер… Принимает взвешенные решения, заботится о личном составе… В сложной обстановке проявляет выдержку и хладнокровие…»

Я отложил, взял второй. Коршунов писал аккуратнее, но смысл тот же. Хороший командир. Надёжный товарищ. Достоин повышения.

Я поднял глаза на Зайцева. Он смотрел куда-то в угол, на груду ветоши.

– И что это? – спросил я.

– Сеню прикрыть надо, – Зайцев повернулся ко мне. В глазах его стояли усталость и какая-то обречённая решимость. – Если особисты раздуют дело, ему конец. А он мужик хороший, просто… ну, не справился немного. С кем не бывает?

– Он просил тебя это написать?

Зайцев замялся. Пальцы его принялись машинально теребить край офицерского планшета.

– Нет. Сам решил. Коршунов тоже подписался. Надо за него вписаться, Саня. По-людски.

Я смотрел на него и видел, как он нервничает. Зайцев старался это скрыть, но я чувствовал – по тому, как мелко подрагивают его пальцы, как он то и дело сглатывает, будто в горле что-то застряло.

– Значит, сам, – задумался я. – И почему же?

Зайцев помолчал. Достал папиросу, покрутил в пальцах, не прикуривая. Потом заговорил – не сразу, с паузами, будто каждое слово лезло наружу с трудом.

– Год назад… меня хотели под трибунал отдать. История дурацкая – я тогда замбоем был на другой, линейной заставе. Один боец, салага, простыл на посту. Ну, думали, простуда. А у него пневмония оказалась, двухсторонняя. Чуть не умер, еле откачали.

Он замолчал. Посмотрел на папиросу, будто видел её впервые, потом сунул в рот, прикурил.

– Родители его в Москву написали жалобу. Мол, командир недоглядел, условия не создал, ребёнок чуть не погиб по халатности. Меня вызвали в штаб, бумаги готовили… Я уже думал – всё, пиши пропало.

Он выпустил дым в потолок, посмотрел, как тот тает.

– А Чеботарёв, хоть и не мой прямой начальник был, работал тогда в отряде, в отделе агитпропа, написал за меня объяснительную. Ну, по старой памяти. Всё ж однокашники. Он чуть раньше меня, на год, выпустился. Ну и своё имя подставил. Написал, что климат там тяжёлый, что бойцы по двое суток в нарядах, что вины моей нет. Что я, наоборот, всё делал, чтобы помочь парню. Короче, отмазал меня.

Зайцев вздохнул.

– Ну и вот так судьба распорядилась, что оказались мы с ним, в конце концов, в одной мангруппе, – добавил он.

Потом замбой снова замолчал. Даже, казалось бы, забыл про папиросу, на конце которой уже появился солидный струп пепла.

– Я ему после того раза обязан, Саня. Понимаешь? – Зайцев посмотрел на меня в упор. – Теперь мой черёд. Если его снимут, уйду вместе с ним. Коршунов тоже. Мы решили.

Я тяжело вздохнул. Взял характеристики. Если в первый раз я только пробежал глазами первые строки обеих, то теперь дочитал обе до конца. Читал внимательнее, вникая в каждую строчку.

«Своевременно принял меры по усилению охраны объекта».

Неправда. Какие меры? Он сидел на КП и пил, пока мы там под пулями лежали.

«Проявил инициативу в организации поисковой группы».

Неправда. Это Зайцев организовал. И я.

«Лично контролировал ход операции».

Неправда. Он вообще не выходил из КП. Даже когда мы запросили поддержку, он просто дал добро по рации.

Я отложил бумаги. Посмотрел на Зайцева. Он ждал, затаив дыхание. Я видел, как дёргается его кадык.

– Ты понимаешь, что здесь написано? – спросил я спокойно. – Ты тут не просто приукрасил. Это враньё. И если особисты начнут проверять, а они начнут, они всё это вскроют за полдня. Достаточно будет просто журнал глянуть. Там всё: и количество бойцов в нарядах, без всякого усиления. И пайки, как для обычной службы. Групповое оружие только у мобильного поста на дороге да ещё на «Барсуке». Как всегда было. По документам всё это не бьётся.

Зайцев дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.

– И тогда под раздачу попадёт не только Чеботарёв, но весь командный состав заставы. А может быть, и остальные, кто за конвоем ездил – Пихта, Штык, Кочубей, все, кого ты сюда вписал как свидетелей его «героизма». Они начнут их дёргать, допрашивать, путать в показаниях. И кто-то обязательно сломается. А кто-то просто скажет правду, потому что правду скрыть невозможно.

Зайцев молчал. Смотрел в стол. Рука его, сжимавшая папиросу, мелко дрожала.

– На что ты рассчитываешь, Вадим? – спросил я. – На «авось»?

Он шумно выдохнул. Кашлянул. Заговорил торопливо, нервно чеканя слова:

– Особисты будут заняты Гороховым. И твоим делом. Ты думаешь, им сейчас до Чеботарёва? Если они увидят, что командный состав выступает единым фронтом, они могут не копать глубоко. Ну кого они снимут? Всех сразу? Это ж целую заставу без командного состава оставят. Не пойдут на такое. Не станут рисковать.

– Рискнут, – сказал я. – Ещё как рискнут. Для отчётности, для галочки, для того чтобы показать, какие они принципиальные. И ты им сейчас даёшь ровно то, чего они ждут, – показательный процесс. Раскрыть несложно, а дело будет громким. То что надо, чтобы продемонстрировать результаты службы. И если Чеботарёв написал рапорт с признанием, они его закопают. А заодно и всех, кто с ним заодно.

Зайцев молчал. Я видел, как он борется сам с собой. Как в нём сталкиваются долг перед другом и холодный расчёт.

– Я не подпишу это, Вадим, – сказал я. – Чеботарёв закопал себя сам. Своими действиями. А этими…

Я стукнул по листам пальцами.

– Этими ты закапываешь себя и добряка Коршунова впридачу.

– Мы друг друга не бросаем, – покачал головой Зайцев. – Своих не бросаем, Саня.

– Не бросаем, – кивнул я, – но если мне придётся выбирать: спасти одного или десяток, я выберу десяток. Для меня несколько жизней всегда дороже, чем одна, даже если этот человек когда-то спас тебя. Я понимаю твой долг перед Чеботарёвым. Уважаю. Но подставлять остальных не стану.

– А как же Каста-Дуван? – нахмурился Зайцев и затушил недокуренную папиросу о край моего стола. – Я слыхал истории. Ты там потащил весь взвод вытаскивать одного бойца. И ничего. Друга своего спасал. С заставы. И ничего? А тут моему другу помощь нужна.

– Канджиев угодил к душманам не по собственной глупости, Ефим, – покачал я головой. – Он выполнял приказ. Его отделение помогало нашему разведвзводу продвинуться в глубь ущелья. Если бы мы не пришли тогда на перевал, если бы мы не привлекли к себе внимание духов, он не попал бы в беду.

– И всё равно…

– А знаешь, кто взял его в плен тогда? – перебил я Зайцева.

Тот замолчал, лишь приоткрыв рот.

– Человек, чьей основной задачей было убить меня, Вадим. Убить, потому что я впутался в одну неприятную историю с «Пересмешником». Может, слышал?

Замбой по-прежнему молчал. Только теперь поджал губы.

– Алим Канджиев попал в беду из-за меня, – проговорил я, – выполняя свой долг, как полагается. Он не трусил, не закатывал истерик. Просто служил. И в том, что его взяли, собственной вины Канджиева не было.

– Можно подумать, при других обстоятельствах ты бы не стал его спасать, – поморщился Зайцев.

– Разница не в обстоятельствах, – возразил я. – Разница в том, что Канджиев – просто солдат, выполнявший свой долг. А Чеботарёв – офицер. С него только за звание спрос больше. Уже не говоря о том, что он, как начальник заставы, своего долга не выполнил.

Замбой поднял голову. В глазах его мелькнули обида, злость, разочарование. Но он смолчал. Только спросил тихо:

– То есть ты отказываешься?

– Согласиться, Вадим, значит подставить и Чеботарёва, и вас. Да. Я отказываюсь.

Зайцев нахмурился.

– И что? И что ты предлагаешь в таком случае? – раздражённо, почти сквозь зубы, прошипел замбой. – Бросить его? Оставить на произвол судьбы? Пускай сам разбирается с особистами, да? Один? Это, по-твоему, товарищество?

– А по-твоему, товарищество – это подлог и махинации с бумажками? – поморщился я.

– Саня, – замбой подался вперёд, – что-то нужно делать. Хоть что-то. И я делаю что могу. Понимаешь? Я его не брошу.

– Вадик, – я вздохнул. – Он наделал глупостей. Если ты попытаешься выручить его таким образом, в лучшем случае притянут не только его, но и тебя с замполитом. За лжесвидетельство.

– А в худшем?

– А в худшем, – я заглянул Зайцеву в глаза, – у тебя всё получится. По какой-то неведомой причине особисты посмотрят на ситуацию сквозь пальцы, и Чеботарёв выйдет сухим из воды. И ничему не научится. Скажи мне, что будет, если его поставят командовать новыми людьми? Наделает ли он и там таких же ошибок? Погибнут ли и там из-за него бойцы? Как ты считаешь?

Зайцев молчал. Смотрел на свои характеристики. Потом поднял взгляд на меня.

– А если он попадёт под трибунал, Саня? Если ему вменят статью?

– Тогда он по-настоящему возьмёт на себя ответственность за то, что сделал. И за то, чего не сделал.

Теперь Зайцев молчал долго. Очень долго. Теребил листок одной из своих характеристик. Потом, наконец, сказал:

– Это жестоко, Саня.

– Мы на войне. Тут везде жестокость.

Зайцев совсем поник. Принялся медленно собирать свои бумажки. Постучал торцом листков о мой стол, чтобы выровнять их. Когда уже собирался убрать их в планшет, вдруг взглянул на меня.

– И что же мне делать? Что нам делать? Так и оставить его? Одного? Просто сидеть и смотреть, как Сеню судят?

– Мы можем не лгать, Вадим, – выдержал я его взгляд. – Я сказал это ему, скажу и тебе: он не плохой человек. И не пропащий. Не только одно дерьмо делал во время своей службы здесь. Ведь так?

– Ну… Так… – Зайцев опустил взгляд. Шмыгнул носом и утёр его.

– Об этом и напишем. Без лжи. Без прикрас. Как есть.

– Напишем? – повременив немного, спросил Зайцев. – Так… Так ты согласен?

– Да, – я кивнул. – При условии, если вы с Коршуновым перепишете ваши характеристики и уберёте оттуда всю брехню. Тогда да. Я поручусь за него в том, в чём можно поручиться по-настоящему.

Некоторое время Зайцев колебался. Потом решился и достал свои характеристики. Затем порвал.

– У тебя есть куда это деть? – глуховато спросил он, протягивая мне обрывки.

– Есть. Давай сюда. Сожгу.

Замбой поджал губы. Покивал. Посидел ещё немного в мрачной, тяжёлой задумчивости.

– Ну… Ну тогда я пойду перепишу. И Коршунова попрошу.

– Давай.

Зайцев встал. Пошёл к двери. Однако у самого порога он обернулся.

– А ты? Ты напишешь?

– Напишу, – улыбнулся я.

Зайцев вздохнул.

– Спасибо.

* * *

Майор Градов вышел из штаба мангруппы, разминая затёкшие плечи. Вчерашний день вымотал его так, что даже сон не помог – всё равно проснулся разбитым, с тяжёлой головой и неприятным осадком в душе.

Он остановился у стены, привалился плечом к шершавому камню. Достал папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, принялся таять в утреннем небе. Солнце только поднялось, но уже припекало – день обещал быть жарким.

Искандаров стоял метрах в десяти, у входа в древнюю крепостную стену, который вёл в казематы, приспособленные под склад. Стоял один и задумчиво смотрел куда-то на горы, и дым от его сигареты тоже тянулся вверх, переплетался с утренней дымкой. Форма на нём сидела идеально – ни складки, ни пылинки. Даже после ночёвки в этой дыре.

Градов смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Вчера Искандаров даже не подошёл. Прошёл мимо, будто их и не было. Будто они – пустое место. А ведь Градов по его просьбе собирал информацию, сидел над бумагами, посылал запросы. И отчёт отправил. И даже интересовался мнением майора относительно их дела. Однако Искандаров ему так и не ответил.

Градов докурил, придавил окурок о стену, щелчком отправил в пыль. И направился к Искандарову.

– Рустам Булатович, – сказал он, останавливаясь в двух шагах. Голос его прозвучал спокойно. По крайней мере, так показалось самому Градову. – Здравствуйте.

Искандаров улыбнулся. Приблизился. Протянул руку.

– Здравствуйте, товарищ майор.

Градов поколебался несколько секунд. Потом пожал узковатую, затянутую в перчатку пятерню Рустама. Не смутился тем, что Искандаров не счёл нужным снимать перчатку. К этому все уже давно привыкли. И многие знали причину такого поведения майора.

– Вы что-то хотели? – спросил Искандаров добродушно.

– Можно вопрос? – голос Градова прозвучал несколько более требовательно, чем он хотел.

Искандаров посмотрел на него совершенно спокойно, без всякого удивления. Лицо у него было уставшее – под глазами тени, у губ залегли складки. Но глаза оставались холодными, цепкими.

– Слушаю, Александр Петрович.

Градов достал новую папиросу, но прикуривать не стал – закрутил её в пальцах, стал разминать, шевеля табак внутри.

– Я слышал, вы сегодня на Рубиновую едете. Один. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Без нас.

Искандаров молчал. Смотрел на него и молчал. Только дым из его сигареты поднимался ровной струйкой и таял, уносимый утренним ветерком.

– Вы просили меня собрать информацию по прапорщику Селихову, – продолжил Градов. – Я собрал. Отчёт вам отправил. Даже интересовался вашим мнением. – Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, злая. – Вы меня проигнорировали. Вчера даже не подошли поздороваться.

Градов замолчал. Наконец прикурил, выпустил дым в сторону.

– Я понимаю, у вас высокие дела, – добавил он тише. – Но мы тоже не мальчики на побегушках, Рустам Булатович.

Искандаров слушал, не перебивая. Потом вздохнул. Вздохнул устало, по-человечески, и в этом вздохе Градов вдруг расслышал не высокомерие, а обычную, понятную каждому смертному усталость.

– Александр Петрович, – сказал Искандаров негромко. – Извините, если задел. Правда, извините.

Искандаров бросил окурок на землю. Воспитанно притоптал каблуком сапога.

– Но поймите – у меня срочное дело, – продолжил он. – Очень срочное. Прапорщик Селихов – единственный, кто общался со Стоуном. Кто видел его в лицо, провёл с ним время, может точно опознать. Американца этого мы ищем давно. Если упустим сейчас – второго шанса может не быть.

Он говорил спокойно, без нажима, но в каждом слове чувствовалась сталь.

– Я не могу рисковать, подключая лишних людей. Мне нужно оперативно допросить Селихова. И только. В остальные дела, что творятся на той заставе, я даже вмешиваться не собираюсь. Это не моё дело.

Градов нахмурился. Искандаров будто бы этого не заметил.

– Я бы хотел напомнить, – продолжал он, – что руководителем расследования по линии Янусова числюсь я. И я должен лично допросить Селихова. Первым. Когда закончу, вы можете приниматься за ваши дела. Так что… Ничего личного, Александр Петрович. Просто работа.

Градов слушал. И с каждым словом лицо его каменело. Он понимал логику Искандарова. Понимал даже, что тот по-своему прав. Но от этого было не легче.

– Рустам Булатович, – сказал он, и голос его стал жёстче, официальнее. – Я понимаю вас. Но позвольте напомнить: на этой заставе произошло ЧП. Убит конвой, погиб важный свидетель, старший сержант напал на офицера. Эти дела тоже не терпят отлагательств.

Он сделал многозначительную паузу, давая словам устаканиться в голове майора. Искандаров смотрел на него внимательно, не отрываясь.

– Это моя прямая компетенция, – продолжал Градов. – Я обязан расследовать действия Горохова и обстоятельства гибели языка. Если я не возьмусь за дело немедленно, меня спросят – почему я теряю время? И что я скажу? Что вы приехали на заставу и сказали мне не лезть, пока вы сами не закончите. Так? Скажу, что ваше дело, видите ли, «важнее»?

Он шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра.

– Я поеду с вами в любом случае, Рустам Булатович. По линии Горохова и конвоя. И если по ходу дела мне придётся задать вопросы вашему объекту – я их задам. А вы уж решайте, как нам работать: вместе или в параллель, мешая друг другу.

Градов чувствовал, что этот человек, этот Искандаров, задел его профессиональную гордость. Чувствовал где-то глубоко, в самой глубине души. И никогда не признался бы самому себе в этом. И всё же чувствовал.

Не признался он себе и в том, что ему плевать было и на конвой, и на какого-то старшего лейтенантишку, и на тряпку-начальника заставы, который допустил всю эту заварушку. Интересовало его лишь одно – участие в таком громком деле, как поимка агента ЦРУ. И не просто участие. А активное участие. Даже ключевое.

Он, Градов, намеревался теперь расколоть Селихова. Он, Градов, всеми правдами и неправдами должен узнать, где находится сейчас этот Стоун. И он, Градов, должен был представить в КГБ красивенький отчёт, главный отчёт, на основании которого дело завертится. И его, Градова, в таком случае, возможно, ждут новые звёзды на погоны.

И между этими подполковничьими звёздами и ним сейчас стоит только Искандаров, который, несомненно, желает заграбастать все лавры себе. И он, Градов, этого не допустит.

Искандаров молчал долго. Очень долго. Секунд двадцать, не меньше. Градов выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз.

Потом Искандаров усмехнулся. Усмехнулся одними уголками губ – устало, но с уважением.

– Хорошо, Александр Петрович. Вы меня убедили.

Он развернулся, опёрся спиной о стену, скрестил руки на груди и уставился на небо.

– Едем вместе. Но на моих условиях, – добавил внезапно Искандаров.

– Каких? – Градов потемнел лицом.

– Первым допрашиваю я. По своей линии. Вы вступаете, когда я скажу. Идёт?

Градов немного поколебался. Потом быстро прикинул два и два и кивнул. Помедлив секунду, протянул руку.

– Идёт.

Искандаров руку пожал.

– Тогда собирайте людей, Александр Петрович. Через час выезжаем, – улыбнулся Искандаров.

Он развернулся и пошёл к штабу. Шёл прямо, жёстко, той походкой, какой ходят люди, привыкшие отдавать приказы.

Градов смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в полуразрушенной башне штаба. Градов докурил. Бросил окурок, придавил сапогом.

Потом майор посмотрел на горы. Там, за перевалами, где-то в ущельях, затаилась застава с броским, негласным позывным «Рубиновая». Там затаился Селихов. И Стоун, которого надо найти.

Градов вспомнил взгляд Искандарова. Уважение – да, было. Но было и что-то ещё. Будто майор оценивал Градова, прикидывал, на что он способен.

«Значит, всё твоё внимание обращено на Селихова, – подумал Градов. – Значит, этот прапор что-то знает, но почему-то молчит. Ну ничего. Посмотрим, кто быстрей его расколет. А колоть я умею, майор. Как никто другой умею…»