Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20

Значит, теперь их трое…

Я стоял, смотрел на них и чувствовал, как кровь неприятной, скользкой массой ползёт по лицу, заливает глаз, стекает по губам. В правой половине мира всё уже было мутным, красным, как через грязное стекло. Левый глаз держался. Пока.

Нож в руке был липким от моей собственной крови. Или чужой. В любом случае, это было не важно. Важным оставалось лишь одно – нужно было действовать.

Бежать от них нельзя. Все, кто бежит, всегда умирают первыми. Но и ждать было нельзя. Потому что нельзя отдавать преимущество своему противнику.

И тогда я пошел на них первым. Но целил не в того, с которым дрался полминуты назад, а в сторону, туда, где стоял третий, худощавый, возможно, самый молодой из них.

Они, видать, этого не ожидали. Думали, что я останусь защищаться, или и вовсе в отчаянии полезу на главного. Но я выбрал себе другую цель, того духа, что был ближе и явно физически слабее остальных.

Остальные не успели среагировать. Я врезался в него плечом, он отшатнулся, споткнулся о корень, попятился, и в этот момент я ударил его в корпус. Нож вошёл под ребра легко. Как я того и ожидал.

Любой другой, кто никогда не сходился с врагом в рукопашную, наверное, и не подозревал, как на самом деле легко убить человека. А я это знал.

Он захрипел. Схватил меня за плечо, пальцы сжались, впились, будто дух хотел удержаться на ногах или утащить меня с собой. Я рванул нож, выдернул, снова ударил – быстро, вслепую.

Он обмяк. Осел. Всё произошло меньше чем в три секунды.

Я оттолкнул его от себя, и он повалился в листву, как мешок.

Не успел я повернуться, как справа в меня влетели.

Удар был тяжёлый. Жёсткий. Он пришёлся мне в бок. Воздух выбило из лёгких. Я согнулся, и тут же получил ещё – по плечу, по голове. Удары были тяжёлыми. Видимо, дух бил пяткой рукояти ножа, ведь мы стояли так тесно, что размахнуться и как следует ударить остриём никто не мог.

В ушах зазвенело.

Я качнулся, но не упал. Вцепился в него. Он дёрнулся, когда почувствовал, как я схватил его вооружённую руку.

Слева уже шёл третий. Тот самый, крупный, с которым я схватился в самом начале.

Тогда я понял: сейчас меня сомнут. И сделал единственное, что пришло в голову, – ткнул коленом духу, с которым стоял в клинче. Получилось удачно. Так везёт редко, ведь я попал ему в пах.

Душман глухо выдохнул, застонал сдавленно, и его тело, против воли, попыталось изогнуться в болевом позыве. Я ему не дал. Вместо этого толкнул вперёд, на здоровяка, и пошёл следом, потому что пыхтящий от боли дух не отпускал меня.

Тот, здоровый, рявкнул что-то на дари, коротко, зло. Наверное, это было ругательство. Потом попытался отступить, но, видать, зацепился ногой за какой-то корень.

Я это почувствовал. Не увидел – именно почувствовал. Понял по его перекосившейся фигуре. По тому, как он всплёскивает руками, чтобы удержать равновесие.

И тогда я понял – сейчас подходящий момент. И ударил.

Не красиво. Не точно. Как получилось.

Нож вошёл душману, которым я отгородился от гиганта, в шею сбоку. Он дёрнулся. Держась за меня обеими руками, как утопающий. Кровь хлынула горячей струёй прямо на кисть. Он захрипел, захлебнулся, и я только тогда оттолкнул его от себя.

Душман рухнул почти без звука.

Теперь остался один.

Лица его в темноте и за завесой крови я не видел, но смог проследить за его взглядом. Здоровяк смотрел на тело только что упавшего душмана. Смотрел с изумлением. Несколько мгновений мне казалось, что он сейчас отступит, что обернётся и побежит.

Он не отступил. Ни на шаг.

Мы замерли на секунду. Дыхание у него было ровное. Я слышал, как он втягивает воздух. Глухо. Тяжело. Но ровно. А моё – сбилось.

Я чувствовал, сколько сил пришлось потратить, чтобы одолеть этих двоих. Конечности казались тяжёлыми, ватными. Казалось, сколько ни бей этими усталыми руками, ран врагу не нанесёшь.

Резкие, взрывные движения с напряжением всех мышц тела, чтобы компенсировать недостаток силы, давали о себе знать. Я дрался так, как дерутся десантники, у которых физической силы хоть отбавляй. Но теперь я не был десантником. Зато был пограничником. А значит – был выносливым.

Он шагнул первым. Я ответил на его шаг.

Он был сильнее и, что важнее, – свежее. Это чувствовалось сразу. В руках. В весе. В том, как он давил. Не бил – давил. Ломал.

Он ударил меня в лицо. Прямо в разрез. Там, где уже болело. Мир вспыхнул белым, потом красным. Я отшатнулся, но удержался на ногах. Стиснул зубы. Не от боли – от злости.

Спустя долю секунды я проморгался и увидел, что он ринулся на меня, чтобы ударить ножом. Но я рванулся вперёд сам. Отчаянно, почти наудачу.

Мы сцепились. Грудь в грудь. Плечо в плечо.

Я схватил его вооружённую руку. Он заблокировал мою. Он давил вниз, я – вверх. Плечо у меня уже ныло, скрипело. Ещё немного – и вывернет.

Он снова что-то сказал. Гортанно. Резко. Я понял одно – он не собирался уступать.

Тогда я ударил его головой. Без размаха. Не думая. Он дёрнулся, но не отступил. Только кровь пошла у него из носа. Или уже шла – я не разглядел.

Я понимал: мой отчаянный рывок спас меня здесь и сейчас, уберёг от ножа. Но от серьёзной физической силы врага уберечь не мог. Я почти потерял равновесие. Почувствовал, как моя нога поехала по сырой листве.

Он навалился ещё сильнее.

Я ощутил всю его тяжесть, ощутил, как меня давят вниз. К земле. Как в спине почти не остаётся сил. Как сдают мышцы. Ещё чуть – и прижмёт.

И он это понимал. Понимал, потому что даже сквозь красную пелену я видел, как его лицо становится всё злей и злей от предвкушения скорой победы. Как превращается в подобие человеческого лица, приобретая злобные, звериные черты.

Я собрал все силы, что у меня оставались, и ударил коленом нетвёрдо стоящей ноги. Ударил куда пришлось. Попал. Получилось не сильно, но этого хватило. Он коротко выдохнул. Ослаб на долю секунды.

И тогда я вывернулся вбок. Выскользнул из-под него, как из-под тяжёлого камня. Рванулся на колено. Вцепился в землю рукой, чтобы не упасть.

Он уже шёл снова. Нож – в руке. Обратным хватом, как у тех, кто привык им убивать.

Он ударил.

Я уклонился, для этого пришлось упасть и перекатиться. Душман не удержал равновесие, видимо вложил все силы в этот удар, и просто полетел через меня. Рухнул где-то справа, шурша листвой и ветками.

Оказавшись на четвереньках, я поднял голову. Дух уже вставал. Мы оказались так близко, что всё решали секунды. Всё решало то, кто из нас быстрее поднимется на ноги. И я понимал, что он встанет первым.

Не думая ни секунды, я сгрёб пятерней всё, что попало в руку: листья, палочки, иголки, влажную землю, а потом просто бросил ему в лицо.

Листочки сухо разлетелись в стороны, когда рыхлый комок ударил ему в голову. Душман не успел закрыться, потому что опирался на руки, и просто зарычал. Зарычал коротко, зло. Даже отчаянно. Принялся наскоро утирать лицо рукавом, шаря второй рукой по земле.

«Ищет нож», – подумалось мне, но мысль эта существовала будто бы отдельно от дела. Адреналин диктовал рукам другое.

Я кратко размахнулся и кинул свой ножик в него. Кинул бестолково, как придётся. Понимал, что только в кинофильме солдат убивает врагов метким броском ножа. Но я кинул его не для того, чтобы убить.

Нож угодил в душмана, который уже почти очистил глаза от земли. Угодил как-то криво, неправильно. Плашмя. Отлетел куда-то в сторону и беззвучно упал на землю.

Дух вздрогнул так, будто его током ударило. Отвлёкся на миг, обшаривая взглядом собственное тело, чтобы понять, ранен он или нет.

Тогда я бросился на него. Просто в один миг сидел на колене, а в следующий кинулся одним прыжком. Вцепился, повалил.

Сначала попытался схватить его за горло, но не вышло. Я уже устал. А он был сильней.

Тогда мы, в отчаянной попытке забить друг друга голыми кулаками, принялись колошматить куда придётся и как получается. Били сильно, били отчаянно, не чувствуя боли в эти секунды. Били, чтобы убить.

Били и боролись на земле. Боролись и били.

Душман бил сильно, но редко, а ещё защищался хуже меня – не так технично, не так правильно и резко. А потому через полминуты стал выдыхаться. Я заметил это, когда оказался сверху. Когда налёг на него коленом и просто бил.

Он был сильнее, да. Но я был пограничником. А значит, был выносливее.

Душман обмяк. Распластал руки, а я бил и бил ему по голове и по лицу. Бил методично, стремясь сделать так, чтобы после следующего удара он потерял сознание. А может быть, после ещё одного. А может быть… Но дух держался.

И в следующий момент, когда я замахнулся, он дёрнулся. Я почувствовал резкий укол в боку, будто бы туда одним движением вогнали раскалённый гвоздь.

Инстинктивно, против воли, я замер на миг, уставившись туда, откуда исходила боль. Это мой собственный нож торчал из моего тела. Он вошёл на одну треть длины, и рукоять оттягивала его немного вниз, держа лезвие под углом.

Выхватить его я не успел. Душман оттолкнул меня. Я упал, больно ударился спиной о какую-то железяку. Да так, что воздух одним махом вышел из лёгких. Не сразу я понял, что железякой был автомат, который выбросил один из них перед началом рукопашной.

Душман застонал, запыхтел, медленно заворочался, пытаясь подняться на четвереньки. А я тем временем пытался продышаться, заставить спазмирующую диафрагму заработать как надо.

Внутри всё напряглось, но конечности, будто бы возрадовались тому, что им не нужно больше напрягаться. Что не нужно больше драться и бороться. Они сделались лёгкими, и, казалось, не хотели слушаться.

«Хватит, – будто бы шептало моё собственное тело, – останься лежать. Тебе больше не нужно напрягать мышцы. Больше не нужно рвать связки и оббивать кости о чужое лицо. Тебе нужно просто лежать. Просто отдыхать, ожидая, когда дыхание восстановится. И всё. Всё уже кончилось».

Но я понимал, что своему телу верить нельзя. Никогда. А потому весь напрягся, как только восстановилось дыхание, и попытался встать. Приподнялся на локте, с болью в боку напрягая мышцы пресса.

Душман подобрался ко мне быстрее, чем я успел это сделать.

Он налёг на меня криво, как-то сбоку. Его страшное, уродливо опухшее и избитое лицо нависло надо мной. Рот, измазанный кровью, от зубов казался чёрной дырой. Но я понимал – он сжимает зубы. Понимал, потому что услышал их скрежет.

А потом он сжал и кривые, грязные пальцы у меня на горле. Сжал и надавил, перекрывая кислород. Я вцепился ему в руки, пытаясь разжать пальцы. Когда не смог этого сделать, стал рвать его кожу ногтями. Он замычал от боли, но не отпустил.

Я почувствовал, как темнеет в глазах. Как трескается запёкшаяся кровь на лице, когда я стараюсь не опускать веки. А потом сделал то, что пришло мне в голову первым. Пришло внезапно и неожиданно. Мысль эта будто бы вспыхнула ярким пламенем и тут же стала гаснуть вместе с угорающим от недостатка кислорода сознанием.

Я дёрнул рукой, почти сразу наткнулся на нож, торчащий в боку. Понял это потому, как больно стало, когда я его задел. Когда я схватил его и вытащил из раны, сделалось ещё больней. Но я не повёл и бровью.

И тогда я ударил. Ударил наугад, не зная, куда попаду. Душман вздрогнул, когда лезвие вошло ему в тело. Я это почувствовал. Знакомое ощущение ни с чем не перепутать.

И тем не менее он не отпустил, но хватка его на миг ослабла, позволив мне тяжело, сипло вздохнуть больным горлом.

Я провернул нож в ране.

Дух вскрикнул, отпрянул, упал на спину и принялся стонать и корчиться от боли.

А я просто лежал. Лежал и глотал ртом воздух, чувствуя, как, несмотря ни на что, медленно падаю куда-то глубоко-глубоко. Как с каждой секундой сознание моё угасает всё сильней.

А потом наступила темнота.

Глава 21

– Мужики! Мужики, вот он! – крикнул кто-то. Голос казался знакомым и не знакомым одновременно. Он был высоковатым, почти мальчишеским. И всё равно звучал глухо, как через вату.

– А… Сука… Ты глянь, на нем места живого нету! – другой, низкий, хрипловатый. Голос человека, которого… Которого я когда-то знал. Очень давно знал. В нём звучали злые нотки. Злые, от собственной беспомощности.

Я почувствовал, как вокруг засуетились. Услышал, как хрустит листва под чьими-то сапогами. Уловил колебания воздуха от того, что кто-то появился рядом. Ощутил, как меня кто-то касается. Или… нет.

– Окуратней! Раненый он! Зараза… Кровищи-то сколько…

В какой-то момент мне показалось, что нет вокруг никого живого. Что это какие-то призраки тянут ко мне свои руки. Хватают. Хотят куда-то утащить.

– Переверни его… аккуратно…

– Ай… Сука…

– Да аккуратно, ты, мля!

Призраки тронули меня. Или… Это были не призраки. Я не понимал.

Взяли сначала за плечо. Потом постарались приподнять голову. И тут в бок ударило.

Не резко – глубоко. Как будто внутри что-то сдвинули не туда, куда надо. Я дёрнулся, но дёрнуться-то толком и не смог – тело не слушалось. Только где-то внутри сжалось всё, и воздух сам собой вышел сквозь зубы.

– Тихо… тихо…

– Он реагирует, товарищ капитан! Видите? Реагирует!

– Вижу-вижу. Горохов, перевязка есть? Быстрей-быстрей. Товарищ старший лейтенант! Прапорщик Селихов ранен! Помощь нужна, срочно!

– Бок… смотри бок… – шептал кто-то совсем рядом. Голос тихий, хрипловатый. Какой-то шелестящий, как у бойца с позывным Фокс, которого я знал когда-то давно. В прошлой моей жизни.

– Сука… Вижу. Кровь еще сочится, надо тампонировать…

Я попытался вдохнуть. Не вышло.

Вместо воздуха в грудь вошла боль.

Мысль мелькнула – короткая, чужая: «живой».

И тут же ушла.

* * *

Пыль стояла столбом.

Сухая, тёплая, по-кубански летняя. Она липла к лицу и губам.

Я уже дрался. Сам не помню, из-за чего. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то толкнул – и понеслось. Кулаки, крики, чумазые, мальчишеские лица вокруг. Лица злые, оскаленные, как у щенков-подростков, устроивших свару.

Я ударил одного. Он отшатнулся. Второй полез сбоку.

Саша стоял чуть в стороне. Я видел его краем глаза – он не лез. Смотрел ровно так же, как и всегда, когда вокруг меня завертится. А вертелось часто. В школе было много мальчишек с характером.

– Не лезь, – сказал я ему, кажется. А может быть, просто подумал, чтобы он не лез.

А потом кто-то меня схватил сзади, и я пошатнулся. И в этот момент Саша двинулся.

Без крика. Без слов. Просто влетел в эту кучу, как будто его туда втянули.

И сразу стало легче.

Потому что мы были вдвоём.

* * *

– Держи его, Клещ… да держи ты, мля! Видишь? Вырывается!..

– Да держу-держу… От зараза… Едва живой, а всё равно упирается… От прапор, харя твердолобая…

– Упирается, значит выживет.

– А куда ему деваться?

– Кровь… твою мать… Крови сколько…

Меня перевернули.

Я понял это не сразу – боль пришла раньше. В боку словно расковыряли всё заново. Горячо стало. Слишком горячо.

Я открыл рот. Не чтобы закричать – просто потому что иначе не получалось. Воздуха всё так же не было.

– Тихо… тихо…

– Живой он… держится… Пихта, глаз у него хоть цел? Глянь.

– Дайте чем подсветить.

На миг я почувствовал чьи-то холодные пальцы на лице. Потом, сквозь непроглядную тьму проступило пятно света. Оно появилось на пару мгновений и так же быстро исчезло.

– Цел, нормально всё. Но шрам, кажись, останется.

– Да бог с ним… Со шрамом…

– От сука… Ты посмотри на этих духов… – сказал кто-то и осекся. – Это он их один? Ножом?

– Не отвлекайся, Клещ. Дай еще ИПП.

* * *

Мы сидели на корточках за сараем.

Тени уже длинные, вечер.

У меня губа разбита, кровь подсохла. У Саши – нос. Он всё время смешно шмыгал им, пытаясь избавиться от запёкшейся в носу крови. Морщился.

– Это ты начал, – сказал он. – Ну зачем ты к Ливанову полез? Что, не знаешь, какой он, этот Ливанов?

– Да иди ты… – ответил я.

Он посмотрел на меня, потом отвернулся.

Из-за угла вышел наш дед. Вышел так, будто нас и искал. И увидел обоих. Побитых. И как заорет, мол, опять я за своё. Опять мол, побил соседского мальчишку Ваню Ливанова. Мол, родители уважаемые люди в станице, а я себя как шантропа веду. Не чета младшему брату, который молодец и отличник. А я, вы посмотрите, и его в свои делишки втягиваю.

Я уже открыл рот, чтобы оправдаться, по-мальчишески. Перед человеком, которого знал, любил и уважал.

Саша ответил ему раньше:

– Это я всё начал, деда. А Пашка… Пашка на них из-за меня полез. Чтобы заступиться.

Я повернулся к нему. Посмотрел полными удивления глазами. А Сашка на меня не смотрел. Он просто сказал это – и всё.

Дед начал ругать нас обоих.

А мне вдруг стало… спокойно. Как будто так и должно быть.

* * *

– Поднимай… Поднимай давай, только аккуратно…

– Падла, кажись, рана у него опять открылась…

– Потом. Сейчас, на раз… два…

Меня подняли.

Мир качнулся. Не вверх – в сторону. Потом ещё. Я не понял, где верх, где низ. Понял только то, что меня несут.

Чьи-то плечи у меня подмышками. Руки под ногами.

Каждый шаг отдавался в боку. Но не болью, а какой-то странной тяжестью. Как будто внутри что-то болталось и тянуло вниз.

– Держится?

– Держится-держится…

– Всё равно… Быстрее надо…

Я услышал голос. Знакомый.

Фокс? Или… нет…

– Не гони… уронишь ещё…

Горохов?

Или Саша?

Я попытался открыть глаза. Не вышло.

Только темнота чуть посветлела – и снова вернулась.

* * *

– Я не пойду, Паш, – сказал он. – Уеду я!

– Пойдёшь, – ответил я. – Ты мужик или кто⁈ Значит, пойдёшь!

Мы стояли друг напротив друга. Уже не дети. Уже почти взрослые.

– Не пойду!

– Баран ты, Сашка! – разозлился я на брата, – все ходят, а ты нет⁈ И кем ты станешь⁈ Отбросом⁈ Уклонистом⁈ Кем⁈ Мать с отцом опозоришь⁈

Он молчал.

– Или ты боишься, что убьют⁈ – давил я.

– Ничего я не боюсь! Просто… Просто она не хочет, чтобы я шёл… Понимаешь⁈ Она хочет, чтоб я с ней поехал в Ленинград!

– Да кто она такая, чтобы за тебя решать⁈ Шлендра городская, вот кто!

– Молчи, Паша, – притих он. Глаза его наполнились злостью. Стали такими, какими он на меня еще ни разу не смотрел.

– Ты думаешь, самый умный? – спросил он. – Думаешь, что по-другому никак? Только в армию, а потом в колхоз⁈

– Я думаю, что надо, – сказал я. – Просто надо и всё.

Он сжал зубы. Я видел, как у него ходят желваки под скулами.

– Ты всегда так, – проговорил он сначала тихо, но с каждым словом голос его всё креп и креп, переходя в крик. – Решаешь всё за нас. Будто я и не человек вовсе… А будто палец твой лишний! И всё!

– А ты всегда… – начал я и замолчал.

Он ждал.

Я махнул рукой. Развернулся и ушёл.

Он остался стоять. Не пошёл за мной.

И в этот момент мне стало холодно. Как будто я один остался.

* * *

– Стой… стой… остановись…

– Чего?

– Перевязку поправить надо…

Меня опустили. Земля встретила жёстко. В лопатки уперлись камни. Я почувствовал их через одежду. Каждую неровность.

Кто-то полез к боку.

Я не хотел, чтобы рану трогали. Хотел оттолкнуть его, но не смог. Рука сделалась такой тяжелой, будто была отлита из чугуна.

Когда он коснулся – стало светло. На мгновение. Белым светом.

Потом снова темно.

– Скверно выглядит…

– Я вижу… Но непонятно, глубоко ли.

– Пережмём посильней… давай…

– Держись… – сказал кто-то.

Голос был близко. Очень. Я попытался повернуть голову. Не получилось. Но я узнал этот голос. Он принадлежал Саше.

* * *

Мы стояли у дороги. Конец лета, вечер. Уже прохладно.

Он молчал. Я тоже. Потом он протянул мне сигарету. Я взял. Не глядя. Он зажёг спичку. Мы прикурили от неё по очереди. Затянулись.

Дым был горький. Но почему-то правильный.

Я спросил:

– Проводил?

Саша не ответил сразу. Помолчал несколько мгновений.

– Она от меня с Мишей Горбачем гуляла.

Я затянулся. Выпустил вонючий дым. Сплюнул.

– Бывает.

Он помедлил еще немного. Потом спросил:

– Ты за мной пришёл?

– Мгм.

– Паш… – замялся он, – я хотел…

– Та ладно.

Саша ничего не сказал. Вздохнул.

Я щёлкнул бычком.

– Пойдём домой. Мать переживает.

Он кивнул.

И всё стало как раньше.

* * *

– Держись… Товарищ прапорщик… Ты ж у нас кремень…

– Зараза, поправь ему повязку на голове…

– Ага… Щас…

Голоса тянулись. Плыли. Один накладывался на другой.

– Держись…

Голос Саши.

– Держись…

Кто-то ещё.

Я не мог понять, кто. И это вдруг перестало быть важным.

Потому что он был рядом.

Я это знал.

Я попытался сказать что-то. Не получилось. Но это было уже не важно, ведь я понимал: брат рядом. Рядом, потому что мы стали частью друг друга за всю нашу жизнь. За две моих жизни.

Меня снова подняли.

Теперь это ощутилось как-то легче. Шаги стали ровнее. Качка – мягче.

Где-то впереди что-то щёлкнуло. Раздался звук металла о металл. Голоса стали дальше.

– Давай… сюда…

– Осторожно…

Меня передали. Руки сменились. Я это почувствовал. И в этот момент вдруг стало тихо. Не снаружи – внутри. Как будто всё отпустило. И боль. И тяжесть. Осталась только одна мысль. Чёткая. Упрямая:

«Надо за братом…»

Я за неё зацепился.

И всё остальное ушло.

– Ну и что можете сказать, товарищ старший сержант? – голос прозвучал глухо, словно из-за плотной, сбитой пелены. Я поморщился, чувствуя, как свет припекает лицо, лезет в глаза. От этого движения мне стало больновато.

– Да что говорить, товарищ майор? Рана оказалась неглубокой. Клинок под углом прошёл. Внутреннего кровотечения не было, а значит, и органы не задеты.

– А общее состояние?

– А общее… Ну что? Не сдох он, этот шурави. Но это пока что…

Я распахнул глаза. Одним махом принял сидячее положение, и тут же пришла боль. Она уколола бок, ныла в лице, руках, да, казалось, во всём теле.

Передо мной были люди. Двое. И оказались они не душманскими головарезами, как мне почудилось мгновение назад, а вполне даже… нашими солдатами. Вернее, одним солдатом и одним офицером.

Это был майор Искандаров и фельдшер Вася Чума. Оба уставились на меня удивлённо. Даже майор округлил глаза.

– Товарищ прапорщик, да вы чего? С дуба рухнули⁈ – тут же кинулся ко мне Чума, – лежите-лежите… Не то швы разойдутся!

Чума захлопотал вокруг, помог мне улечься на место.

Не сразу понял я, где нахожусь. Пока Чума укладывал мою голову на подушку и поправлял одеяло, я медленно сообразил, что нахожусь в офицерской землянке, на своей собственной койке.

– Покой вам нужен. Покой, – бухтел обычно молчаливый фельдшер, который сделался сейчас похожим на курицу-наседку, – сил вам надо набираться, товарищ прапорщик. А то скоро повязку менять. А это для вас будет то ещё… дельце. Если в сознании останетесь.

– Хватит, Вася, – с трудом проговорил я, расслабляя шею и укладывая голову, – я сам. Будь другом, не мельтеши перед глазами.

Собственный голос мне показался чужим. Каким-то хриплым. Потом дошло, что сел после того, как меня чуть дух не придушил.

Чума схватил судно со старыми, грязными от сукровицы повязками, попросился у Искандарова выйти, и убежал, когда тот разрешил. Разведчик, тем не менее, остался сидеть на табурете у моей койки.

– Ну как ты, Саня? – спросил он, немного помолчав.

– Потянет. Бывало и хуже.

Искандаров хмыкнул.

– М-да… Другого я от тебя и не ждал.

– Как… Как долго я лежал в отключке?

Искандаров, видимо, ожидал такого вопроса. Ожидал, потому что ответил не сразу. Вздохнул.

– Три дня.

Я удержался от того, чтобы выругаться. Только засопел вместо этого.

– Но ты цел, Саша, – проговорил он торопливо, как бы стараясь оправдаться за то, что меня ранили, – кости целы. Ранения не слишком тяжёлые. А остальное – вообще пустяки: ушибы, синяки, ссадины. Неделька, может, меньше, и будешь бегать.

Я не ответил.

Он тоже молчал. Потом улыбнулся:

– Лихо ты тех двух душман уложил. Один, раненый, в рукопашной. За такое тебе медаль полагается. А может, даже орден.

«Двух, – подумалось мне. – Почему двух? Сука… Значит ли это, что третий, которого я бил последним, ушёл? Ведь тех, первых, я бил наверняка».

Мысль эта неприятным вкусом чего-то медицинского отразилась на языке. Однако была и хорошая новость: соображать я потихоньку начинаю как раньше.

– Что… Что с остальными? – спросил я тут же. – Что было, пока я тут прохлаждался?

Искандаров отвёл взгляд. Поджал тонковатые смуглые губы. Вздохнул. И не ответил.

– Тебе нужно отдохнуть, Саша, – встал он с низкого табурета. – Давай я зайду к тебе позже. И тогда…

– Что… Агх… – стискивая зубы, приподнялся я на локте, – что с остальными, товарищ майор? Расскажите.