Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Пограничник. Том 16: Позывной: «Дагдар»

Глава 1

БТРы, уже давно вырубившие освещение, замерли на дороге, заскрипев тормозами. До кишлака было метров сто, не больше.

На дороге, у темной линии невысоких дувалов, горел БТР конвоя.

Сквозь ночник я смог рассмотреть, что люки бронемашины распахнуты, левые десантные охвачены огнем. Вокруг машины тут и там лежали тела. Я насчитал пять, может, шесть – в темноте было не разобрать точно. Они лежали неподвижно, и даже отсюда, с расстояния, я видел, что некоторые ещё дымятся.

Я поднёс ночник к глазам. Пальцы, сжимавшие его, вдруг перестали чувствовать холод. Всё внимание ушло в этот круг, в котором проступали страшные детали: неестественно вывернутая рука, чёрное, обугленное лицо, чужой БТР с номерами, которые я запомнил ещё утром.

Я опустил прицел. Взял рацию:

– Рубин-1, на связь.

Некоторое время в эфире стояла тишина. Потом щелчок, и голос Зайцева – чужой, холодный, даже настороженный:

– На связи.

– Видишь?

– Вижу. Вряд ли кто-то спасся.

Замбой замолчал. Я слышал в наушнике его дыхание – частое, поверхностное.

– Твою дивизию, Селихов… – добавил он. – Эти сукины дети целое отделение сожгли.

Я уже нажимал тангенту, но Зайцев меня опередил:

– Противник может быть еще здесь. Прятаться в кишлаке. Прием.

Я посмотрел на кишлак. Тёмные развалины, провалы окон, обрушенные дувалы. Мёртвое место. И в этой мёртвой тишине были только треск огня да запах гари, который ветер нёс прямо на нас.

– Подходить ближе опасно, – сказал я в гарнитуру рации. – Могут и нас подпалить. Или обстрелять. Заходить в кишлак на броне – тем более. Мы там будем как слоны в маленькой комнате. Прием.

– Поддерживаю, «Рубин-2». Какие есть соображения? Прием.

– Остановка, – сказал я в рацию. – Глушим моторы. Выставляем охранение. Думаю, надо осмотреться.

– Принял, «Рубин-2». Осматривайся. Доложишь о результатах. Прием.

– Есть доложить о результатах. Конец связи.

Я спрыгнул с брони. Ноги коснулись земли, и я почувствовал, как затекли колени – сказалось напряжение, с которым мы ехали сюда. Автомат сам собой оказался в руках, палец щелкнул предохранителем.

Горохов спрыгнул следом. Остальные зашевелились на броне, забряцало, зашуршало снаряжение.

Я отошёл чуть вперёд, вглядываясь в кишлак. Горохов встал рядом, плечом к плечу со мной. Я чувствовал его напряжение – оно исходило от него почти физически, как жар от костра.

– Ну что, прапор? – спросил он тихо. – Что думаешь?

Я молчал. Смотрел на тела, на дым, на чёрные провалы окон.

– Засада, – сказал я наконец. – Конвой проходил мимо. Нападения не ожидал. Враг укрылся за дувалами. В-о-о-о-н теми. Когда БТР поравнялся с ними, духи, скорее всего, обкидали наших бутылками с зажигательной смесью.

Горохов выматерился. Сплюнул под ноги.

– Сука. Хреновая смерть.

– А то, – кивнул я. – Десант сидел на броне. Наверняка тут же попали под пламя. Да и ехали с распахнутыми люками, чтоб экипаж внутри не сварился. Возможно, огонь попал и под броню. Когда экипаж стал спасаться – их дострелили.

– Скорее всего так и было, – мрачно проговорил Горохов. – Да только нам от этого ни холодно, ни жарко. Разузнать бы как-нибудь, тут они или ушли…

– Это задачка. Обшаривать кишлак опасно. Зато проверить тела мы можем, – сказал я. – Возможно, получится понять, есть ли среди них пленные.

– Думаешь, это эти, американцы? Думаешь, увели пленных духов с собой? – вдруг спросил Горохов. – Они наглые. Могли напасть прям у нас под носом. Пришли, чтоб выручить болтливых дружков.

– Вряд ли, – покачал головой я. – Они приходили в Чахи-Аб за Стоуном. И уже, наверняка, отвели его к месту назначения. Возвращаться за этими пленными им не с руки. Рискованно.

– Тогда кто?

– Враг, – отрезал я.

Потом поднёс гарнитуру рации ко рту:

– «Рубин-1», на связь.

– Слушаю, «Рубин-2», – спустя несколько секунд отозвался Зайцев. – Прием.

– Понимаешь, что произошло с конвоем? Прием.

– Да, «Рубин-2». Закидали бутылками с чем-нибудь горючим. Я уже доложил на базу. Приказано возвращаться. Утром направим группу, чтобы эвакуировать погибших. Прием.

– Понял. «Рубин-1», мне надо, чтобы вы обеспечили прикрытие. Попробую пешком подобраться поближе. Хочу проверить, есть ли среди погибших пленные. Прием.

– Пленные? – Даже сквозь статику в голосе Зайцева я уловил недоумение. – «Рубин-2», завтра посмотрим. Сейчас не стоит рисковать. Прием.

– Если пленных среди погибших нет, – заговорил я в гарнитуру, – возможно, противник ушёл недалеко. И пленных получится вернуть. Есть смысл проверить и доложить на базу. Прием.

Некоторое время Зайцев молчал на том конце волны. Видимо, сомневался. Потом заговорил:

– Жди, «Рубин-2». Связываюсь с «Рубином главным». Уточню. Прием.

– Понял. Жду. Конец связи.

– Подойти хочешь? – Горохов повернулся ко мне. В темноте я не видел его лица, но чувствовал взгляд – тяжёлый, сомневающийся. – Если там засада, нас перещелкают как куропаток.

– Если они там, – ответил я, – они нас уже видят. Огонь не открывают, потому что смотрят, что мы сделаем дальше. Подойдем ли поближе.

– Так ты именно это и хочешь сделать! Подставить нас под их автоматы! – занервничал Горохов.

– Я хочу провести разведку, Дима, – глянул я ему в лицо. – Если врага в кишлаке уже нет, узнаем хотя бы, что с пленными. Если есть – сможем понять, с кем именно воюем. Может, там духи сидят. А может, и те америкосы. Хотя тут я сомневаюсь. Плюс у нас бронемашины. И они это знают. Будь я на месте их командира, не стал бы лезть на рожон, зная, что меня накроют из КПВТ.

– Это если командир умный, – заметил Горохов. – А если это дурак, который средь бела дня палит советский БТР, едва ли не на пороге пограничной заставы?

– А если это дурак, – я улыбнулся, хлопнул Горохова по спине, – тогда чего ты переживаешь?

Горохов помолчал. Потом пробурчал:

– Да не переживаю я нихрена.

– Ну и отлично, – хмыкнул я. – Тогда ждем, что Чеботарев скажет.

– Чеботарев твой план забракует, – ехидно зыркнул на меня Горохов.

– Увидим.

Тут заговорила рация.

– На связь, «Рубин-2». Прием.

– Слышу тебя, «Рубин-первый», – поднёс я рацию ко рту. – Ну что там? Прием.

– Главный дал добро. Проверяйте.

Теперь уже я ехидно глянул на Горохова.

Тот прыснул. Отвернулся.

– Я оставлю десант здесь, – продолжал Зайцев. – Сам поднимусь повыше. Если что, прикроем из крупного калибра. Связь держать постоянно. Действуйте. Конец связи.

Наша группа двигалась вдоль старого арыка, и каждый шаг отдавался в ушах противным хрустом гравия. Я шёл вторым, сразу за Гороховым. Он нёс ночной прицел, то и дело останавливался, всматривался в зеленоватое марево и снова двигался дальше. За мной цепочкой тянулись остальные – Штык, Кочубей, Пихта, Клещ, Мулла. Слышно было только дыхание и шорох камней.

Темнота стояла плотная, хоть ножом режь. Луна ещё не взошла, и развалины кишлака угадывались только по более чёрным силуэтам на фоне чуть более светлого неба.

Второе отделение заняло оборону неподалеку от нашего БТР. Если завертится, они должны были охранять машину и прикрывать наше отступление.

Горохов вдруг замер, поднял руку. Я остановился, дал знак остальным. Тишина. Только огонь все еще потрескивает на броне сожженного БТР.

Группа пригнулась за насыпью дороги. Мы с Гороховым полминуты послушали тишину. Он осмотрел ближайшие дома через ночник. Они казались пустыми.

– Всем внимание, – скомандовал я. – Сейчас пойдем прямиком к машине. Держать ухо востро. Огонь по усмотрению. Ясно? Вопросы? Хорошо. За мной, шагом…

Теперь первым пошел я. Мы быстро поравнялись с машиной.

Запах гари становился сильнее с каждым шагом. К нему примешивалось что-то ещё – сладковатое, тошнотворное. Запах горелого мяса. Я сжал зубы и пошёл быстрее.

Я приказал группе остановиться. Потом указал, кому куда двигаться, кому прикрывать. А потом отдал приказ выйти на дорогу.

Скрываясь за броней горящей машины, мы выбрались по осыпи наверх.

Первое тело лежало лицом вниз. Я присел на корточки, тронул за плечо. Труп был ещё тёплым, но уже начал коченеть. Я перевернул его.

В свете пожара мелькнуло обугленное лицо. Форма была советской. Один из бойцов Качалова.

Я поднялся. Пошёл дальше.

Второе тело лежало на спине, раскинув руки. И тоже частично обгоревшее. Но главное, и этот был наш.

Краем уха я слышал, как кто-то из бойцов ругается матом. Мулла закрыл нос рукавом, осматривая очередное тело.

Третье… четвёртое… Я считал про себя. И все были наши. Однако еще двое остались с другой стороны БТР, той, что смотрела прямиком на кишлак, откуда обстреляли машину. Осматривать их пошли я и Горохов.

Мы обогнули машину, и я подошёл к следующему телу. Оно лежало ближе всех к горящему БТР, и жар от пламени и раскаленной брони чувствовался даже здесь, на расстоянии нескольких метров. Этот был наш. У него обгорел торс.

– Ничего, – тихо сказал Горохов, оглядываясь на кишлак. – Это тоже наш.

– Подсвети-ка мне, – сказал я.

Горохов подобрался ближе. Достал свой фонарик-жучок. Стал мять его в руках, постоянно оглядываясь. Фонарик тревожно зажужжал, выдал тусклое пятно света. Мерцало оно едва ли не три-четыре секунды, но я успел рассмотреть труп.

Это был Качалов. Тот самый прапорщик из штаба. Он умер не от огня. Его дострелили. В грудине, на обгоревшей коже, я заметил отчетливое отверстие от пули.

– Их нет, – проговорил Горохов тихо.

– М-да… – ответил я. – Тогда отходим.

Мы аккуратно, гуськом принялись обходить БТР.

– И что дальше? – спросил Горохов. – Ты же не станешь уламывать Зайцева, чтобы мы…

Договорить он не успел.

Из темноты ударила очередь.

Пули взвизгнули над нашими головами, защелкали по броне БТРа. Мы с Гороховым почти одновременно залегли. Я упал, перекатился, застыл боком и вскинул автомат. Дал длинную очередь в сторону вспышек.

Сначала вспыхивало только где-то за ближайшими дувалами. Но потом вспышки стали появляться и в других местах. Врагов прибавлялось с каждой секундой.

– Первое! – услышал я вдруг голос Пихты, неожиданно сильный, пробивавшийся сквозь треск автоматных очередей. – Прикрыть прапорщика и командира! Огонь! Огонь!

С нашей стороны, из-за БТР, тоже стал раздаваться близкий, гулкий треск автоматных очередей.

– Давай в тень! – закричал я, когда пуля взметнула фонтанчик дорожной пыли в метре от меня. – Отходим! Бегом! Огонь светит! Мы тут как на ладони!

С этими словами я вскочил и ринулся в темноту. Сквозь нарастающий гул завязавшегося огневого боя я только и успел услышать громкое гороховское: «Вот млять!» – прежде чем он бросился вслед за мной.

Глава 2

Вместе мы рванулись в сторону, в темноту. Туда, где свет огня уже не должен был четко подсвечивать наши силуэты на фоне БТР.

Из-за дувала продолжался огонь. А потом, провожая нас, раздалась протяжная, бестолковая очередь. Я не оборачивался, но дал бы руку на отсечение, что ни одна пуля из нее не легла даже и близко рядом с нами.

– Туда! К насыпи! – крикнул я.

Когда мы забежали за лобовую броню БТР, я увидел, как на дороге и за насыпью маячат тени.

– Не стрелять! – заорал вдруг кто-то из гороховских. – Наши, наши бегут! Зацепишь!

Огонь с того фланга прекратился, и мы с Гороховым, один за другим, нырнули за насыпь.

Пули тут же взвыли над головой. Огонь вели откуда-то справа. Враг старался обойти и устроиться так, чтобы большая бронемашина не мешала им видеть нас.

Я лег за насыпью, вжимаясь в остывающую за ночь землю, и короткими, экономными очередями принялся отвечать на стрельбу из темноты. Рядом, тяжело дыша, зло, сквозь зубы матерясь, лупил куда-то в сторону кишлака Горохов. Автомат у него ходил ходуном, и казалось, будто дело не в отдаче. Будто Горохов сам зло трясет свое оружие, чтобы заставить АК выплюнуть как можно больше патронов.

Но мы вывернулись. Вернулись на свои позиции, и теперь от противника нас отделяла дорога и горящая бронемашина. Правда, был и минус. Свет от огня не давал разглядеть ничего, кроме дульных вспышек. Правда, эта проблема наверняка преследовала не одних нас. Духам тоже не получится ничего разглядеть.

– Падлы какие! – крикнул Клещ и разрядил свой АК в зашедших справа духов.

Их видно не было. Лишь дульные вспышки мерцали теперь там, где раньше их и в помине не было.

В паузе, когда я перезаряжался, то глянул на Горохова. В темноте лица не разобрать, только силуэт – широкие плечи, сведённые судорогой напряженных мышц, пляшущий автомат в темноте.

Внезапно автомат его цокнул и замолчал. Горохов принялся ругаться, меняя магазин. Потом попытался передернуть затвор, но тот, кажется, застрял.

– От сука! – выругался он, дергая затворную ручку. – Падлы какие а! А я ведь говорил! Говорил, что этого они и ждут! Хотят, чтобы мы подобрались как можно ближе.

– Зато мы узнали… – Я пригнул голову, когда справа, у дувала, снова замерцало дульное пламя. – Зато узнали, с кем имеем дело.

– Да⁈ И с кем же⁈

– Из чего стреляют? – спросил я и поднял автомат. Дал ряд одиночных наугад, в темноту.

– Чего⁈ – удивился Горохов.

– Из автоматов⁈ – вклинился Клещ и дал вслед за мной очередь примерно в ту же сторону.

– Из автоматов Калашникова, – кивнул я. – Натовского оружия у них нет. Это не американцы.

– Тоже мне, обнадежил… – Горохов обернулся, не прекращая стрельбы. – Может, и не амеры, зато лупят как!

– Согласен, – я хмыкнул. – Лупят как попало. Сектора не держат. Работают неорганизованно. Их не учили стрелять.

Горохов сплюнул, утёр рот рукавом.

– Ну и хрен с ними! Лишь бы не лезли!

– Не полезут, – согласился я, всматриваясь в россыпь вспышек в темноте. – Давят. Левый фланг зачем-то жмут. А там наших мало. Ни плотности огня, ни возможности обойти. Просто патроны жгут, а толку – ноль. Выиграть ничего не выиграют. Видать… зелёнка какая-то.

Я бросил взгляд на наш фланг. Убедившись, что плотности их огня недостает, рискнул, приподнялся, глянул на правый.

Стрельба с той стороны действительно была беспорядочной. Никакой системы, никакого маневра. Просто орут и палят в темноту, надеясь, видать, задавить огнем. Да только огня не хватало. Они не концентрировали его на наших позициях.

– Наши держатся, – сказал я, снова припадая к земле. – Пусть постреляют. Патроны у них не казённые.

Перестрелка тянулась уже минут пять, может, больше. Моя группа залегла грамотно, огонь вёлся расчётливо – по вспышкам, по звуку. Никто не дёргался, ни намёка на панику.

Пихта со Штыком и Мулой работали слева, Кочубей с Клещом справа, вместе с нами. Горохов, хоть и злой, как собака, а своё дело знал – бил коротко, точно, без лишнего шума. Заставлял вражеских стрелков прятаться в укрытие. Не давал им уплотнить огонь.

Потом сзади, со стороны дороги, где остался Зайцев, ударил КПВТ.

Клещ даже вздрогнул от неожиданности – так близко и мощно прошил воздух этот знакомый, тяжёлый рёв. Трассеры огненной метлой прошлись по кишлаку, взметая пыль, щебень, высекая искры из камней. Все это взметнулось в воздух черной тучей, выделявшейся на фоне темно-синего наполнявшегося звездами неба.

А еще – тяжелый пулемет на миг подсветил нам врага своими трассерами. Во вспышках, в этом мельтешащем свете, я успел рассмотреть мечущиеся фигуры. Ни касок, ни бронежилетов, ни защитной формы – только длинные, светлые рубахи.

Да и выстроились они бестолково. Как я успел заметить – вдоль всей дороги, а не тесными группами, чтобы концентрировать огонь. В общем, стояли, кто как.

– Наши! – крикнул кто-то справа, кажется, Клещ. – Поддержали!

И правда, поддержали. Но очередь дал мой БТР. Зайцевский молчал.

Я полез за гарнитурой рации.

– Рубин-1, я Рубин-2! – прокричал я, когда приложил её ко рту и нажал тангетку. – Мы под огнём, почему нет прикрытия⁈

На фоне жуткого воя стрелкового боя даже помехи в динамиках услышать было непросто. Однако потом раздался голос Зайцева:

– Не кипятись, Рубин-2. Вижу врага. Неудобно стоят, суки. Захожу на позицию. Сейчас будет фейерверк.

Я не успел ответить. С другой стороны, с возвышенности, где закрепился Зайцев, подключился второй КПВТ. Вслед за ним снова заговорил и наш.

Перекрёстный огонь тяжёлых пулемётов вбивал духов в землю. Их стрельба сначала стала хаотичнее, потом они заметались, заорали. А спустя несколько мгновений вражеский огонь и вовсе стих.

Когда оба КПВТ отстреляли своими короткими, прицельными очередями, наступила почти полная тишина. Только треск догорающего БТР да шорох осыпающейся земли нарушали её.

Я лежал, чувствуя, как адреналин стучит в висках, как покалывает кончики пальцев, сжимающих цевьё автомата.

Горохов рядом завозился, перевернулся на бок.

– Заткнулись, – сказал он хрипло. И добавил матом – забористым, с чувством.

Я молчал. Слушал тишину. Ждал.

Минута прошла. Две. Ни выстрела, ни крика. Только ветер шумел где-то на узких улочках кишлака и в пустых окнах низких саклей.

– Чего они там? – спросил Горохов, приподнимаясь.

– Тихо, Дима, – ответил я. – Слушай.

– Может, рванём? – нетерпеливо сказал он, и в голосе его зазвенела привычная злоба. – Пока не очухались, зачистим кишлак, и всё.

Я покачал головой. Пальцы сами потянулись к рации.

– Рискованно заходить. Сейчас преимущество у нас. А пойдем в кишлак – тут же его потеряем. Там нас БТРы не прикроют.

Горохов хмыкнул, но спорить не стал. Только автомат перехватил поудобнее и снова уставился в темноту. Я видел, как он буквально дрожит от боевого возбуждения, готовый в любой момент сорваться с места. Но пока держал себя в руках. Молодец. Учится.

Приказа зачищать не было. То, что я хотел, – узнал. Вероятно, пленные живы. Если, конечно, БТРы не накрыли и их пулеметами, то будет шанс их вытащить. Но тут нужно подойти хитро. На той стороне парни неопытные. Если показать им, что они загнаны в угол, могут сами сдаться.

Я украдкой поморщился.

Мда… Тишина после стрельбы всегда хуже самой стрельбы. В ушах звенит так, будто кто-то запустил туда сверчка, и эта падла залезла куда-то глубоко в мозг и мешает остальным звукам туда пробиться. Привычно, но неприятно.

– Чего ждём, Саня? – хрипловато спросил Горохов. – Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?

– А ты не сиди, – тихо сказал я. – Бери ночник и наблюдай.

Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:

– Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…

– Наблюдай, – я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты – обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.

– Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.

– Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, – сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. – Аккуратненько. Не спеша.

– Отчаянный ты, да не там, – проговорил я. – Выполняй приказ.

– Прапор, идти надо, – упирался он. – Зачищать…

– Пойдем туда, – сказал я негромко. – А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?

Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.

– Сидят, – проговорил он. – Кажется, спорят о чем-то.

– Боятся они, – добавил я. – Как крысы в норе. Ты посмотри, у них ни брони, ни пулемётов. Гранат тоже скорее всего нету. Но просто заходить нельзя. Тут нужно действовать умней.

– Да? А по-моему их надо брать. – Горохов опустил прицел, мотнул головой в сторону кишлака. – Слышишь? Орут что-то. Видать, паникуют.

Я прислушался. Оттуда действительно доносились какие-то выкрики – гортанные, злые, но в них не было уверенности. Так орут, когда страшно.

– Жить хотят, – ответил я. – Нам спешить некуда. Давай их еще попугаем. Идея есть.

Горохов недовольно засопел.

– Рубин-2, Рубину-1, – я поднес гарнитуру к губам. Голос в наушнике отдался гулко. – На связь.

– Рубин-1 на связи, – через пару мгновений отозвался Зайцев. – Что там у вас? Пленных нашли? Прием.

– Позже, Рубин-1, – покачал головой я. – Скажи, наблюдаешь выходы из кишлака? Прием.

– Секунду. Сейчас гляну. Жди.

Секунд на десять рация затихла. Время потянулось, как густой деготь.

– Рубин-2, на связь, – отозвался наконец Зайцев.

– Слушаю тебя, Рубин-1.

– Наблюдаю два выхода из кишлака. Южный, к дороге. Его контролирует ваша машина. Есть еще северный. Ведет в степь. Как поняли? Прием.

– Понял хорошо, – кивнул я. – Можете его прострелить? Прием.

– Прострелить? – Горохов глянул на меня. Его глаза белыми пятнами сверкнули в темноте. – На кой черт?

Я проигнорировал его слова, вслушиваясь в статику рации.

– Рубин-2, – ответил Зайцев. Сквозь помехи я расслышал в его голосе удивление. – Правильно я понял? Просишь открыть огонь по северному выходу из кишлака? Так? Прием.

– Так точно, Рубин-1, – я ухмыльнулся, глядя на Горохова. Даже в темноте я видел, как от удивления вытянулось его ширококостное лицо. – Вжарь прям по дороге. Да так, хорошенько. Чтоб все в округе видели. Прием.

– Понял тебя, Рубин-2, – в голосе Зайцева все еще чувствовалось сомнение. – Тогда ждите. Сейчас все будет.

Я ждал. Секунд через десять знакомый, тяжёлый рёв КПВТ разорвал тишину. Очереди шарами трассеров прошили темноту над кишлаком, пули упали где-то вдали, за кишлаком. И в этом грохоте, в этих огненных шарах, мелькнувших в небе, было что-то почти торжественное.

– И на кой ляд нам этот салют? – раздраженно глянул на меня Горохов.

– Тихо. Посмотрим, что сделают дальше, – проговорил я.

Душманы не заставили себя долго ждать. Не успело отгреметь эхо выстрелов, как из темноты донёсся крик.

– Не стреляй, шурави! Стой! – голос молодой, срывающийся, с таким акцентом, что слова едва угадывались. – Не надо стреляй!

Лицо Горохова, казалось, вытянулось еще сильнее.

– Ты… – начал он, но осекся от удивления.

– Теперь они знают, что они под колпаком, – улыбнулся я, взглядываясь в темноту. – Что если попытаются уйти, мы их прострелим. И только что мы это им показали.

Горохов вдруг снова выматерился. Но на этот раз радостно и удивленно:

– Ну ты даешь, прапор, – хмыкнул он. – Эт ты сам придумал? Или где подсмотрел?

– Тихо, – шикнул на него я. – Дай послушать.

– У нас твой пленники, – кричал душман откуда-то из-за дувала, но потом его голос сорвался, перешёл в гортанную скороговорку на дари – злую, отчаянную, походившую на лай пса, которого загнали в угол.

Вдруг я услышал, как по бокам от меня щёлкнули затворы.

– Тихо, огонь не открывать. Всем ждать моего приказа! – громко объявил я.

Душман, видимо, решив, что я обращаюсь к нему, что-то неразборчиво закричал с той стороны.

– Рубин-1, – вызвал я Зайцева. – Душманы с нами болтают. Что-то хотят. Мне нужно узнать, что.

– Понял, – ответил тот не сразу. – Направляю вам часть сил второго отделения. Рубин-1, если уболтаешь их сдаться, вот те крест, напишу представление на награду. Конец связи.

Бижоев, единственный во втором отделении, кто шпрехал на дари, появился минут через пять. Он полз к нашей позиции по-пластунски, прижимаясь к земле так плотно, будто хотел в ней раствориться. Рядом с ним двигался ещё один боец из второго отделения – коренастый, но имени его я не знал.

– Т-товарищ прапорщик, – выдохнул Бижоев, когда оказался рядом. Лицо у него было белое, не смотри, что таджик. Даже в темноте видно. Губы бойца дрожали. – Я по приказу товарища лейтенанта прибыл…

– Да потом. Ложись рядом. Горохов, двигайся. Развалился, блин, – я кивнул на место рядом.

Когда Горохов, пыхтя и ругаясь, отодвинулся, а Бижоев улегся на его место, я сказал:

– Дыши глубже. Трясёт тебя, как осиновый лист. Нормально все будет. Не ссы.

Он послушно лёг и проговорил несколько испуганно:

– Я не ссу, товарищ прапорщик.

– Хорошо. У нас тут переговоры намечаются. Скажи ему, – я кивнул в сторону кишлака, – спроси, кто говорит и чего надо.

Бижоев сглотнул, приподнял голову и крикнул в темноту. Голос у него сначала дрожал, но к концу фразы окреп.

Ответ пришёл не сразу. Сначала тишина, потом тот же молодой голос – теперь злее, отчаяннее. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь в темноту, потом перевёл:

– Его зовут Юнус. Говорит… говорит, что они не хотели стрелять. Это мы пришли на их землю. – Он запнулся. – У него есть пленные, которых мы ищем. Те, что были в машине. Он отдаст их, если мы дадим им уйти.

Горохов рядом хмыкнул – зло, недоверчиво.

– Тоже мне. Стрелять не хотели… Ага, пускай больше свистят, – пробормотал он вполголоса. – Да и брешут, видать. Никого у них нет.

– Скажи ему, – я говорил спокойно, будто на занятиях по тактике, – что мы не верим. Пусть покажет пленных. Пусть выйдут к нам. Тогда поговорим.

Бижоев перевёл. Снова повисла тишина, потом Юнус закричал – быстро, захлёбываясь словами. Я не понимал ни слова, но интонации были ясны: он не согласен.

– Он кричит, что не дурак, – переводил Бижоев, и в его голосе проступило что-то похожее на испуг. – Если они покажутся, мы их сразу перестреляем. Они не выйдут. Сначала они уходят, потом уже пленные. Они скажут, где их найти.

– А мы, значит, дураки, да? – зло бросил Горохов. – Иш, умный нашелся. Они, значит, уйдут…

– Тихо ты, Дима, – шикнул я на Горохова. Потом глянул на Бижоева. – Ты ему скажи, что выбора у него нет. Мы его в клещи взяли. С одной стороны я, с другой – БТРы. Если он пленных не покажет – через полчаса от его людей только мокрое место останется.

Бижоев перевёл. Юнус ответил. И в этом ответе я услышал то, чего ждал – неуверенность. Он дрогнул. Однако наш переводчик не успел передать слова душмана. В разговор вмешался Горохов.

– Да на кой они нам сдались, прапор? – он подполз ближе, заглянул в лицо. В свете догорающего БТР его глаза блестели зло, по-волчьи. – Пленных этих? Седой тот – дух, враг. Молодой – щенок. А этих, – он мотнул головой в сторону кишлака, – упустим. Они наших жгли! Вон они, там, у БТРа лежат! Все лежат! Мертвые! И чего? Мы это им так оставим?

– Тихо, Горохов, – я похолодел голосом. – Успокойся. Твои истерики этих ребят не оживят.

– Их ничто не оживит! Зато мы можем отомстить за них, прапор! Или что? Не надо?

Я молчал. Мы с Гороховым сверлили друг друга взглядами. Бижоев между нами прижался к земле так, будто боялся, что между нами проскочит разряд и убьет его на месте.

– Не надо, я спрашиваю⁈ – зло зашипел Горохов.

– Мало ли ты здесь, на заставе, глупостей наделал, а, Дима? – спокойно спросил я, но в голосе моем звучала сталь. – Еще хочешь? Так я не дам. Сегодня мангруппа потеряла целое отделение. Хватит. Больше никто из нас здесь не умрет.

Горохов молчал. Хмурился. Даже приоткрыл рот, словно бы желая что-то сказать, но не находя слов.

– Понял меня? – Повторил я.

Он сглотнул. Выглядел старший сержант так, будто я сказал ему какую-то дикость. Будто заговорил о том, что никогда в жизни не пришло бы в голову ему самому. Потом он кратко и как-то стыдливо кивнул. Отвернулся.

– Ну и хорошо, – я кивнул тоже. Потом сказал: – Бижоев. Переводи дальше. Что он там сказал?

Бижоев уже открыл рот, чтобы что-то сказать но из темноты вдруг донёсся другой голос. Хриплый, надорванный. Но знакомый.

– Шурави! Это я! Хватит стрелять!

Я замер. Вслушался.

– Я живой! Я у них!

Голос я узнал сразу. Этот хрип, эту манеру растягивать слова я хорошо запомнил. Это был седой душман по имени Абдул-Вахид. Тот самый дух, который был у американцев. Который говорил про Махди. Который видел моего брата.

– Хватит умирать! – продолжил он. – Давайте все уходить!