Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

Я вышел из бани и вдохнул полной грудью. Воздух снаружи показался сладким – настоянным на полыни, пыли и солярке, но сладким.

Не теряя больше времени, я направился через плац к КП.

Надо было узнать, когда приедут особисты. Языка мы потеряли, да. Однако последним, кто допрашивал седого душмана, был я. И мне было что сказать комитетчикам. Нет, я не хотел передавать сведения о Махди по связи или в письменном виде. Нужно было сказать лично. В глаза. Чтобы меня правильно поняли.

Американец был важен для КГБ. Ещё на курсах Орлов пытался завербовать меня, чтобы я помог разыскать Стоуна. Ведь, в сущности, я был единственным, кто знал его. Кто видел его в лицо, провел с ним какое-то время и мог с точностью опознать.

Я не знал, как развивался мировой скандал вокруг «Пересмешника», но, судя по тому, как сильно конвой торопился доставить седого в мангруппу, он был нужен. И я понимал зачем.

КГБ хотело узнать всё о том, где начать поиски Стоуна. Ведь если СССР заполучит этого сукина сына, который так много знает, то ни США, ни Пакистан не смогут вывернуться из скандала. Им просто придется признать, что Пакистан – вассал Америки, пытался обострить геополитическую ситуацию в Афганистане и, тем самым, загнать Союз в ловушку. И тогда это изменит всё.

Однако я не собирался передавать особистам информацию просто так. Я собирался заключить с ними договор. Договор, который поможет мне вытащить брата. Если он еще жив.

У входа в землянку КП стоял Коршунов. Прислонившись спиной к дверному косяку, он держал целую кипу бумажек и хмурился, вчитываясь в них. То и дело замполит поправлял очки и беззвучно шевелил губами. Когда увидел меня – дёрнулся, выпрямился, будто его током ударило. Лицо у него было встревоженное, глаза бегали. Замполит всегда нервничал, когда что-то шло не по плану, а сейчас всё пошло не по плану капитально.

– Селихов? – удивился он, снова поправляя большие очки. – Ты к Семён Евгеньичу?

– Да, – ответил я коротко. Голос прозвучал несколько более строго, чем нужно было бы.

Коршунов шагнул вперёд, заслонил мне дорогу. Бумажки он прижал к груди, словно студент, спешащий на пары.

– Не ходи сейчас, – сказал он вполголоса, почти шёпотом. – Не время. Он… сам не свой.

– А когда будет время?

Он замялся. Неловко утер нос рукавом, стараясь при этом не выронить документов.

– Я серьёзно, Селихов. Он уже доложил в штаб. Всё доложил. Про конвой, про пленных, про Горохова. – Коршунов говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что я перебью его. – Теперь ждёт. И… сам понимаешь, в каком он состоянии.

Он опустил взгляд. Шмыгнул носом и как-то робко добавил:

– Не ходи, а? Зайди к нему попозже.

– Это приказ?

– Да что толку приказывать? – пожал плечами Коршунов. – Всё равно ж попёрся. Это просьба. Не ходи, пожалуйста.

Я смотрел на него и видел, как дёргается его кадык. Замполит боялся. Боялся того, что будет дальше. Что приедут особисты, начнут копать, и всем достанется.

– Особисты когда приедут? – спросил я.

Коршунов отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на тёмные силуэты БТРов, на курилку, где сидели свободные от нарядов бойцы.

– Не знаю, – ответил он глухо. – Они редко предупреждают о прибытии. Может, завтра. Может, послезавтра. Может, через неделю.

– То есть точно ты не знаешь?

– Ну… – Он замялся. Снова, очень нервным движением, поправил свои очки.

– Я всё равно зайду, – не дал я ему закончить и шагнул к двери.

Коршунов дёрнулся, хотел снова преградить мне дорогу, но, видимо, передумал. Отступил.

– Ничего ты от него не узнаешь… – покачал он головой. – Может быть, он и сам не знает.

Я остановился. Повернулся к нему.

– Я услышал твой совет. Принял к сведению. – Проговорил я и толкнул дверь.

Внутри было темно. Настольная лампа под зелёным абажуром горела на столе, выхватывая из полумрака заваленный бумагами стол, край раскрытой папки, пустую кружку. И сгорбленную фигуру Чеботарёва.

Он сидел, уткнувшись в какие-то листы, и писал. Ручка скрипела по бумаге – резко, нервно, будто каждое слово давалось начальнику заставы с настоящим трудом.

Рядом, на уголке стола, стояла кружка. Сначала она показалась мне пустой, но я уловил запах – спирт, разбавленный водой. Или просто водка. Здесь нечем было закусывать, только бумаги и пепельница, полная окурков.

Чеботарёв поднял голову. Глаза у него были мутные, красные, лицо осунувшееся, небритое. Китель расстёгнут, ворот майки грязный, на груди тёмное пятно – то ли пот, то ли пролитый чай.

Он увидел меня, и лицо его дрогнуло. Сначала он меня будто бы не узнал, потом все же понял, кто пришел, и в глазах мелькнула какая-то затравленная растерянность.

– Ты чего пришел? Чего надо?

– Спрошу и уйду, – ответил я холодно.

– Я не звал! Выйди вон! Это приказ! – почти сразу вскинулся он, будто бы напуганный моим появлением.

Он вскочил, опёрся руками о стол. Кружка качнулась, плеснула мутной жидкостью. Чеботарёв вдруг шатнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть.

Я не сдвинулся с места. Закрыл за собой дверь, прислонился к косяку. Посмотрел на него.

– Ты оглох⁈ – заорал он. – Я сказал – выйди!

Голос начзаставы срывался, и в нём звучала одна только истерика. Он стоял, покачиваясь, и смотрел на меня мутными, дурными от алкоголя глазами.

– За воротник заливаешь? – спокойно спросил я.

– Это не твое дело! Выйди! Не то прикажу, чтоб бойцы вывели тебя силой!

– Ну давай, – я скрестил руки на груди, – заодно пускай посмотрят на своего командира. На то, во что он превратился.

Чеботарев застыл. Даже, кажется, качаться перестал. Грудь его ходила ходуном под расстёгнутым кителем. Потом он вдруг обмяк, будто из него выдернули стержень. Опустился на стул. Схватил кружку, отхлебнул, поморщился. Рука его дрожала – я видел это отчётливо, даже в тусклом свете лампы.

– Что пишете, товарищ старший лейтенант? – спросил я спокойно.

Он замер. Посмотрел на листы перед собой, потом перевел взгляд на меня. В глазах его мелькнули пустота и боль.

– А тебе какое дело?

– Просто любопытно.

Он несколько мгновений помедлил. Потом шумно выдохнул.

– Рапорт пишу, – сказал он тихо, обречённо. – На перевод. Хватит с меня. Всё…

Он снова отхлебнул из кружки. Поморщился, занюхал спирт рукавом. Поставил кружку, пролив несколько капель на бумаги.

– Это я виноват, – продолжал он, глядя куда-то в стол, в одну точку. – Во всём. Конвой погиб из-за меня. Я должен был предвидеть. Должен был дать им хотя бы дополнительное охранение… Я должен был… Должен был усилить наряды на всех участках, после того, что случилось в Чахи-Аб… Я…

Он замолчал. Сгорбился над своим заявлением. Схватился за голову.

Сейчас мне показалось, что я еще не видел более жалкого офицера, чем Чеботарёв сейчас. Мне стало неприятно. Я почувствовал легкий, едва уловимый укол отвращения, быстро появившийся и столь же быстро исчезнувший где-то внутри.

Чеботарёв не каялся, нет. Он искал жалости. Ждал, что я скажу: «Нет, Сеня, ты не виноват, это всё обстоятельства». Чтобы сказал что-то такое, чтоб ему стало легче. Чтобы кто-то другой взял на себя этот груз. Ну или хотя бы разделил с ним бремя его ошибок. Чтобы кто-то проникся. Чтобы кто-то «понял».

Я понял. Но совершенно не так, как ожидал этого начзаставы.

– В смерти конвоя виноваты душманы, – сказал я ровно. – В смерти языка – Горохов. А ты, товарищ старший лейтенант, виноват только в одном.

Он поднял голову. В глазах мелькнула надежда. Такая жалкая, детская надежда, что кто-то сейчас погладит по головке и скажет, что всё хорошо.

– Ты был недостаточно решительным командиром, – продолжал я. – И сейчас опять хочешь, чтобы кто-то другой принял за тебя решение. Ты пишешь рапорт, но ждёшь, что я или Зайцев начнём тебя отговаривать. Что мы скажем: «Сеня, останься, ты нам нужен». Чтобы снять с тебя ответственность. А потом, когда начнется расследование, ты хочешь, чтобы мы защитили тебя от особого отдела. Чтобы поручились. Чтобы выступили единым фронтом.

Чеботарёв дёрнулся, открыл рот, хотел возразить. Но я не дал.

– Этого не будет, Сеня, – покачал я головой.

Чеботарёв всхлипнул. Зажмурился, силясь задержать слезы. У него вышло. Начальник заставы глянул на меня.

– Ты меня ненавидишь, Селихов… Я понимаю. Ты имеешь на это право и…

– Я тебя не ненавижу, – перебил его я.

Чеботарёв так и застыл с полураскрытым ртом.

– Ты не пропащий человек, Сеня. И не плохой. – Я говорил спокойно, без злости, без презрения. Просто констатировал факты. – Ты просто слабый. И это не приговор – если ты сам захочешь измениться. Но для этого придётся принять решение самому. Без подсказок. Без жалости. И принять ответственность тоже. Принять, что бы ни случилось.

Чеботарёв молчал. Смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на рапорте, мелко дрожали. Он не плакал – просто сидел и смотрел в одну точку. Как безжизненный, пустотелый бюст.

– И ты это можешь, Сеня, – добавил я. – Перед тем, как ехать искать конвой, я видел в тебе это. На миг, после той истерики, ты взял себя в руки. Ты принял решение и разрешил мне проверить тела погибших бойцов. Сам принял.

Я дал ему минуту. Он молчал. Когда я понял, что он больше ничего не скажет мне, то спросил:

– Особисты когда приедут?

Он не поднял головы. Ответил глухо, безжизненно:

– Не знаю… Не докладывали…

Я кивнул.

– Разрешите идти?

Чеботарев не ответил. Лишь покивал.

Тогда я просто развернулся и вышел.

За дверью стоял Коршунов. Он подслушивал – это было написано на его лице крупными буквами. Увидев меня, замполит отпрянул, сделал вид, что копается в своих бумажках. Глаза его бегали, губы кривились в какой-то жалкой, виноватой улыбке.

Я прошёл мимо, не сказав ни слова.

На плацу было всё так же пусто. В курилке всё так же сидели бойцы. Сидели и смотрели на меня. Когда я проходил мимо, то отводили взгляды.

Что ж. Пока выяснить, когда же приедет опергруппа, не удалось. Но я был уверен, ждать и слишком долго не придется.

Я вернулся в свою каптерку. Взял на столе список трофейного оружия, который надо было передать в штаб. Я достал его, развернул, посмотрел на цифры. Потом убрал обратно.

«Надо бы заглянуть в узел связи, – подумал я. – К Каширину. Пусть маякнет в мангруппу, уведомит их. А заодно и спросит, что они прикажут делать со всем этим добром».

* * *

Майор Градов стоял, прислонившись плечом к шершавой стене старой крепостной башни штаба мангруппы, и смотрел, как солнце медленно валится за горы. Тени от башен вытягивались, ползли по пыльному плацу, прятались друг за друга. Вечер здесь наступал всегда неожиданно – только что было светло, а через полчаса уже хоть глаз выколи.

Пальцы машинально крутили папиросу, но прикурить он не спешил. Слишком устал. Слишком много всего навалилось за последние сутки.

Рядом переминался с ноги на ногу капитан Хромов. Курил жадно, глубоко затягиваясь, и стряхивал пепел прямо под ноги, в пыль. Лицо у него было красное, злое – он всегда так злился, когда что-то шло не по плану.

– Выходит, зря сидели? – спросил Хромов негромко, но с той хрипотцой, которая у него всегда прорезалась, когда он сдерживал ругань. – Зря ждали? Язык – всё?

Градов молчал. Только повертел папиросу в пальцах, помял мундштук.

Капитан Ветров стоял чуть поодаль, у самого входа в расположение штаба, и делал вид, что ищет что-то в своем блокноте. Но Градов знал эту его привычку – Ветров всегда так делал, когда хотел казаться занятым, а сам слушал каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох.

– Ну да, – продолжил Хромов, не дождавшись ответа. – Переговоры, сдача, а потом пальба. Кто начал – хрен разберёшь. Свои же друг в друга чуть не постреляли. А язык – труп. И всё, приехали.

Он сплюнул в пыль, зло, с чувством. Следом кинул и окурок. Затёр его сапогом.

– Абдул-Вахид, – проговорил Ветров негромко, не оборачиваясь. – Предположительный участник неустановленной группы, которая взяла объект. Он…

– Знаю, кто это был, – огрызнулся Хромов. – Я не в этом смысле. Я в том смысле, что теперь его нет. И всего, что он знал, – тоже нет.

Градов наконец прикурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в вечернее небо. Дым потянулся вверх тонкой струйкой и стал таять, растворяясь в сумерках.

– Селихов там был, – сказал он негромко.

Хромов дёрнул головой, посмотрел на него.

– Ну был, товарищ майор. И что?

– Пытался спасти языка, – ответил Градов. – Вёл переговоры. Сам, без приказа, без поддержки. Даже умудрился их уболтать сдаться. А потом… – майор задумался.

Ветров обернулся. Очки его блеснули в свете единственной лампы, горевшей над входом в штаб.

– Повел себя так, будто что-то знает. Пытался выудить важного информатора. А знать бы… не должен, – сказал он.

– М-да… – протянул Градов. – Не должен.

– Александр Петрович, – Ветров шагнул ближе, поправил очки. – Вы прошлый раз обещали обсудить допрос Селихова с Искандаровым. Он дал какую-то обратную связь?

Градов открыл рот, чтобы ответить.

И в этот момент со стороны КПП донёсся шум мотора.

Все трое повернули головы. Хромов даже привстал на носках, вытягивая шею, будто это могло помочь разглядеть что-то в сумерках.

УАЗик въехал во двор крепости медленно, осторожно, будто ощупывая дорогу фарами. Машина была пыльная, грязная, с номерами, которые Градов узнал сразу. Он такие номера запоминал намертво.

У ворот уже суетился дежурный офицер – молодой лейтенантик из местных, вечно взмыленный, вечно бегущий куда-то. Он подскочил к машине, замахал руками, показывая, куда проехать. УАЗик послушно свернул, приткнулся к стене, заглушил мотор.

Хромов выматерился сквозь зубы. Тихо, но забористо.

Из машины вышли двое. Первым выбрался какой-то молодой офицер – толстенький, суетливый. Он забежал вперёд, засеменил к передней пассажирской дверце, открыл её, хотя никто его об этом не просил.

А второй…

Градов замер. Папироса застыла в пальцах, дым от неё поднимался ровно. Даже не колеблясь в воздухе.

Второй вышел спокойно. Не спеша. Поправил фуражку, огляделся. Огляделся так, будто всю жизнь здесь прожил, будто каждый камень в этой крепости знал. Форма на нём сидела так, будто её шили по нему – ни складки, ни пылинки. Полевая, без знаков различия, но на плечах угадывались погоны. Майорские, скорее всего. А может, и выше.

Выправка. Градов за свою жизнь насмотрелся на людей с выправкой. Сам таких готовил. Но это было другое. Это была не выправка даже – это была порода. Спина прямая, голова поднята, шаг широкий, но не размашистый – каждый точно на своё место. Человек, который привык, что ему везде дорога. Который не спрашивает – он берёт.

Лицо смуглое, восточное. Тёмные волосы коротко стрижены, на висках седина. Но глаза… глаза Градов разглядел даже в сумерках. Стальные. Холодные. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много и давно перестали чему-либо удивляться.

Градов поймал себя на мысли – переодень этого человека в штатское, и он покажется совершенно обычным. Совершенно непримечательным. Но форма одежды будто бы придавала ему какую-то особую силу. Силу, с которой стоило считаться.

Хромов рядом шумно выдохнул. Забыл, что курит, и обжёг пальцы. Выругался, но тихо, одними губами.

Ветров замер, как статуя. Только очки блестели в темноте.

– Правда он? – выдохнул он едва слышно. – Чего он тут забыл?

Градов молчал. Смотрел, как вновь прибывший офицер идёт через плац. Не глядя по сторонам. Прямо. Жёстко. Так идёт человек, который знает, зачем приехал. Который не тратит время на пустое.

Сопровождающий толстенький офицер семенил рядом, что-то говорил, размахивал руками, показывал то на штаб, то на землянки. Но второй лишь кивал, не замедляя шага. Кивал так, будто слушал, но думал о чём-то своём. О чём-то, что толстенькому было не понять. Более того – не полагалось понимать.

Он прошёл мимо них метрах в пяти. Не остановился, не повернул головы. Только на мгновение скользнул взглядом по троим офицерам у стены – и сразу отвернулся. Но этого мгновения Градову хватило, чтобы понять: он их увидел. Запомнил. Оценил.

И пошёл дальше.

– Ну… – Хромов сглотнул, провёл ладонью по лицу, вытирая несуществующий пот, которого не было. – Ну, теперь будет весело.

Ветров молчал. Поправил очки. Достал блокнот, что-то черкнул быстро, машинально – просто чтобы занять руки, чтобы не стоять вот так, столбом.

Градов докурил. Бросил окурок в пыль, придавил сапогом. Посмотрел вслед удаляющейся фигуре.

Вновь прибывший скрылся за дверью начмана. Толстенький забежал следом, и дверь захлопнулась.

Во дворе стало тихо.

– Александр Петрович, – несколько напряженно спросил Ветров. – Что будем делать?

Градов посмотрел на него. Потом на Хромова, который всё ещё мял в пальцах сгоревшую папиросу, забыв её выбросить.

– Ты там спрашивал, дал ли Искандаров обратную связь? – спросил Градов. – Ну теперь можешь поговорить с ним лично.

Глава 7

Когда я спустился в землянку узла связи, Каширин сидел за столом, склонившись над разобранной рацией. Он услышал мои шаги, вздрогнул всем телом, резко обернулся.

Рука его сделала какое-то движение – быстро, суетливо. Что-то задвинул в ящик стола.

– Ой, товарищ прапорщик! – голос у него был тонкий, нервный. Он заулыбался, но улыбка вышла натянутая, будто маска. – А я… это… рацию настраиваю. Связь сегодня капризничает. Вы по делу?

Я подошёл к столу. Кивнул на разобранную рацию, но смотрел на ящик. Тот самый, куда он что-то спрятал.

– Вот эту что ли? Разобранную?

– Ну, – Он отодвинул рацию вместе со всеми деталями подальше от себя. Растерянно добавил: – это глубокая настройка

– Я вижу, – сказал я суховато. Потом глянул на радиста – Да. Я по делу. Список трофеев надо в штаб передать. Пусть скажут, что с этим делать.

Я положил листок перед ним. Каширин схватил его, закивал, забормотал:

– Конечно, конечно, товарищ прапорщик! Всё сделаю, в лучшем виде. Сейчас, только… только настрою частоту и…

Он говорил и говорил, а глаза его всё время косились на ящик. Пальцы нервно теребили край листа, мяли бумагу.

Я молчал. Смотрел на него.

Он почувствовал этот взгляд, замер. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.

– Юра, – сказал я спокойно. – Что ты там прячешь?

Он побледнел. Мгновенно, как лампочку выключили. Лицо радиста стало серым.

– Где? – переспросил он, делая вид, что не понимает. – А, это… это так, запчасти… Схемы… Ничего интересного, товарищ прапорщик, служебное, личное…

– Покажи.

Между нами повисла пауза. Каширин замер секунд на пять, не меньше. Я слышал, как гудит аппаратура, как где-то за стеной скребётся мышь.

Потом Каширин выдохнул. Шумно, обречённо. Открыл ящик, достал небольшую жестяную коробку из-под чая. Поставил на стол, открыл крышку.

– Это… это моё хобби, товарищ прапорщик, – сказал он тихо, виновато. – Я понимаю, что нельзя, но… посмотрите, это же просто безделушки. Для души. Никакого криминала.

Я наклонился, заглянул в коробку.

В ней, в аккуратных ячейках из картона, лежали патроны. Разные. Длинные винтовочные, короткие пистолетные. Латунные гильзы тускло поблёскивали в свете лампы, стальные матово отсвечивали.

Каширин, видя, что я рассматриваю его коллекцию, расслабился. Даже оживился как-то. Начал говорить – сначала осторожно, потом увлечённее, забывая о страхе:

– Вот это американский 30−06, для «гаранда», ещё со Второй мировой. У пастуха в Чахи-Абе выменял на соль. А это наш, 7.62×54R, но гильза латунная, редкость. Вот ещё. Видите клеймо? Английский 303. А этот, видите, ободок у шейки? Пакистанский 7.62 НАТО, у них своё производство, качество так себе, пуля болтается. А вот китайский – для АК, 7.62×39, штамповка грубая, но патрон как патрон, бьёт исправно…

Он говорил с такой страстью, что лицо его на минуту стало живым. Даже настоящим. Всякая суетливость исчезла из его выражения. Оно сделалось увлечённым, почти счастливым.

Я слушал, кивал, разглядывал коллекцию. Потом полез в карман. Достал патрон. Тот самый патрон, что я нашёл в своей каптёрке ещё в первые дни после приезда. Когда заподозрил, что кто-то рылся у меня в каптёрке без моего ведома.

Я повертел его в пальцах, положил на стол рядом с коробкой.

– Отличная у тебя коллекция, Юра, – сказал я спокойно. – Разнообразная. Китайский есть, американский есть, английский. А вот арабского, я смотрю, не держишь?

Каширин посмотрел на патрон.

И я увидел, как лицо его меняется. Краска отлила от щёк, оставляя серую, землистую бледность. Улыбка сползла, губы дрогнули, искривились.

Я пододвинул патрон к нему.

– Случайно нашёл в своей каптёрке пару недель назад. Под столом валялся. Интересно, как он там оказался?

В землянке вновь повисла тишина. Только лампы аппаратуры продолжали натужно гудеть. Где-то за стеной всё так же скреблась мышь. Каширин смотрел на патрон, и я видел, как едва заметно задёргалось его веко. Радист громко, с усилием сглотнул.

– Я… я могу объяснить… – прошептал он.

– Что ты делал в моей каптёрке, Юра?

– Я…

– Откуда ты взял ключи?

Каширин вдруг глуповато улыбнулся и глянул на меня. Негромко, растерянно спросил:

– Отпираться, видать, бесполезно, да?

– Говори, Юра.

Он сник. Опустил глаза. Плечи его тоже опустились. Радист весь сжался. Ссутулился. Заговорил Каширин быстро, сбивчиво, захлёбываясь.

Говорил про училище, про Ташкент, про то, что его завербовали ещё там. Что он информатор, внештатный сотрудник особого отдела. Что это обычная практика – в каждой части есть свои люди, стукачи, осведомители. Он не шпион, нет! Он просто передаёт информацию. О настроениях, о ЧП, о конфликтах, о новых офицерах… Обо всём, что может заинтересовать комитет.

Я слушал, не перебивая. Смотрел на него.

– Начальство заставы знает?

Он медленно покачал головой.

– И обо мне передавал? – спросил я, когда он выдохся.

Этот вопрос заставил его вздрогнуть. Вновь оживиться. Каширин уставился на меня. Затараторил:

– Ничего особенного не передавал! Так, упоминал в контексте всех событий, лично о вас – ничего такого!

– Врёшь.

– Клянусь! Клянусь здоровьем моей мамы, царство ей небесное!

Он выпалил это на одном выдохе. Когда понял, что сморозил глупость, застыл, прикусив губу.

– Юра… – Покачал я головой. – Если ты не скажешь правды, к вечеру уже вся застава будет знать, чем ты тут занимаешься.

– Нет! – Округлил он глаза. – Н-не надо! Мне ж тогда тут жизни не будет! Я…

Он осёкся.

По правде сказать, я не собирался раскрывать его секрет. Знал, что этого не потребуется. Этот непуганый радист сам выдаст всё, что нужно. Если знать, куда надавить.

– Тогда говори, – суховато сказал я. – Всё выкладывай.

Каширин торопливо облизнул пересохшие губы.

– Если расскажу, не скажете никому? Просто если в КГБ узнают, что я провалился, то…

– Торговаться поздно, – я покачал головой. – Сейчас лучшее, чем ты можешь себе помочь, – рассказать мне всё.

Он замер. Потом опустил голову так низко, что его подбородок коснулся груди. Медленно, дрожащей рукой, Каширин полез в другой ящик стола. Достал потрёпанную книжечку в коленкоровой обложке. Протянул мне.

– Здесь всё… – сказал он тихо. – Все донесения…

Я взял книжку. Пролистал. Мелкий, аккуратный почерк – не похожий на его обычные каракули. Даты, время, позывные. И рядом – «Селихов П. С.».

Отметки о моих передвижениях. О разговорах с офицерами и солдатами. О письме брату. О письмах, что я направлял Тарану, Мухе, в Союз. Да даже родителям. И, конечно, пометки о допросе седого душмана.

Короче, там было всё.

– Говоришь, ты шпионишь за всеми? А такое чувство, что только за мной, – проговорил я холодно.

– Я… Я просто, – он сглотнул. Стыдливо спрятал глаза. – Я просто выполняю приказания, товарищ прапорщик.

– Кто тебе их отдает? Имя, звание?

Он поджал губы. Покачал головой.

– Не знаешь, – выдохнул я. – Ну ладно.

Тут я не стал давить. Решил, что он правда не знает. Вряд ли бы простому информатору сообщили, для кого конкретно он шпионит.

Каширин снова забормотал, зашептал, голос его нервно, даже судорожно дрожал. Радист слезно просил никому не рассказывать. Говорил, что узнай кто на заставе, ему конец. Свои же загнобят, за стукачество. Житья не дадут, затравят.

Я спрятал книжку во внутренний карман кителя. Посмотрел на него. Он трясся, как осиновый лист.

– Как передавал информацию? Телеграфом?

– Я… Как придётся… Но в основном… Да…

Я вздохнул.

– Ключи шифрования сюда. Быстро.

Каширин занервничал, закопошился. Быстро достал из ящика стола сумку. Извлёк оттуда книжицу и перепуганно сунул мне.

– Значит, слушай сюда, – сказал я, похлопывая книжкой о ладонь. – Передавать информацию в КГБ будешь как раньше. Но теперь – всё через меня. Там не должны заподозрить, что их информатор погорел. – Обо мне тоже будешь передавать. Но только то, что я тебе сам скажу. Понял?

– Вы… Вы ведь ничего никому не расскажете? – Только и смог выдавить Каширин. – Правда? Не расскажете же, да?

– Если будешь делать всё правильно, и слушаться, то нет, – покачал я головой. – Будешь жить, как раньше. Но если я заподозрю, что ты что-то крутишь…

– Понял, понял, товарищ прапорщик, – закивал он быстро. Потом покосился на дверь, когда кто-то прошёл у входа в землянку. – Честное слово даю, без вашего ведома ни-ни!

– Смотри мне, Юра, – я хитровато прищурился. – Ну ладно. Свободен. И в мангруппу не забудь передать всё, что я тебе сказал.

– Будет… Будет сделано в лучшем виде. – Каширин снял кепи, утёр вспотевший лоб.

– Ну и хорошо.

Я вышел на улицу. Уже вечерело. Застава дышала почти привычной, солдатской жизнью. Казалось, бойцам не было дела ни до Каширина, который бессовестно стучал на них, ни до Горохова, который сидел под конвоем в бане, даже до начзаставы Чеботарёва, что бухал водку на КП.

У них были свои дела. Своя служба, налаженная по часам.

Я вздохнул. Сунул книжку с шифровальными ключами под мышку и пошёл к каптёрке.

Мда. Сам того не зная, Каширин сослужил мне хорошую службу. В КГБ уже знали, что я допрашивал пленного духа. А значит, они совсем скоро придут за ответами.

И уж тогда поторгуемся.

* * *

Ноги подкашивались. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, в разбитой челюсти, в стёртых до крови лодыжках. Стоун плёлся в середине колонны, сплёвывая горькую слюну и стараясь не смотреть на конвоиров. Если смотреть, они подумают, что он хочет бежать. А бежать он не мог. Даже если б очень захотел.

Впереди, над серыми скалами, уже показались первые постройки – несколько приземистых пастушьих саклей из камня и глины, вросших в склон, загон для скота, чахлые деревца у ручья. Пост работорговца Махди. Стоун выдохнул. Дошли.

Никогда в жизни Стоун не думал, что будет этому рад. Но он радовался. Теперь его ждёт горячая еда и несколько часов отдыха под сухой, тёплой крышей. Сейчас это показалось ему пределом счастья.

Люди Махди встретили их настороженно. Стоун насчитал человек десять, не больше, но все вооружены – кто-то автоматами, у некоторых – старые английские винтовки. Смотрели исподлобья, пальцы держали на спусковых скобах. Мэддокс шагнул вперёд, развёл руками – мол, свои, не стреляйте. Гаррет и остальные держались наготове.

Стоун огляделся. Взгляд его упал на троих стариков, сидевших у стены дальней сакли прямо на земле, на потёртых, выцветших коврах. Они были стары. Очень стары. Лица в глубоких морщинах, как кора старого дерева. Двое курили кальян – дым тянулся тонкими струйками и таял в вечернем воздухе. Третий полулежал на подстилке и будто дремал.

Но глаза у всех троих были открыты. И смотрели они на Мэддокса.

Стоун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Старики смотрели на него, как смотрят на то, что пришло из другого мира. В их взглядах стояло древнее, тяжёлое любопытство, в котором не было страха. Только знание.

– Чего они уставились? – буркнул себе под нос Гаррет, проходя мимо.

Стоун не ответил. Он тоже смотрел на стариков. Те не отводили взглядов от вновь пришедших.

Дверь самой большой сакли отворилась, и вышел Махди.

Стоун сразу узнал его, пусть и видел лишь два или три раза в жизни. Узнал даже не по лицу, а по той уверенной, сытой тяжести, с которой он двигался.

Это был мужчина средних лет, плотный, даже грузный, но в этой полноте чувствовалась не рыхлость, а сила – как у медведя перед спячкой. Одет он был в дорогой халат поверх светлой европейской рубашки с отложным воротничком, на ногах – мягкие кожаные сапоги без каблуков. Лицо широкое, с тяжёлой челюстью, но глаза – умные, хитрые, оценивающие. Такими глазами опытный купец смотрит на товар на базаре, прикидывая, сколько можно дать и сколько запросить сверху.

Махди улыбнулся. Улыбка была широкой, радушной, но глаз не касалась. Совсем.

– Добро пожаловать, – сказал он по-английски чисто, с едва заметным, почти неуловимым акцентом. – Вы проделали долгий путь. Уж я думал, задержусь сам, застану вас здесь, по приезду. Но вы задержались сильней меня.

Он развёл руками – жест гостеприимства, хлеб-соль, будто на свадьбе.

– Проходите, отдыхайте. Мои люди приготовят ужин, чай. Есть врач, обработает раны. Вам нужно отдохнуть.

Мэддокс шагнул вперёд. Навис над Махди всей своей широкоплечей фигурой. Голос его звучал глухо, с хрипотцой нескольких бессонных ночей:

– Это всё потом, Махди. Мне нужно знать другое. Когда эвакуация? Где точка встречи? Нас должны забрать.

Махди улыбнулся ещё шире. Покачал головой – ласково, как ребёнку.

– Всему своё время, командир. Сначала – отдых. Вы еле на ногах стоите, ваши люди тоже. Какая эвакуация, если вы свалитесь от усталости?

Мэддокс сжал челюсти. Желваки заходили у него под скулами.

– Махди, я не шучу. Нам сказали, здесь будет связь. Здесь будет транспорт. Где?

Махди вздохнул. Положил пухлую ладонь на плечо Мэддоксу – жест доверительный, почти отеческий.

– Будет, командир, всё будет. Но не сразу. Сначала поешьте. Поспите. Раны обработайте. Утром поговорим. Обещаю.

Он говорил мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Стоун, наблюдавший со стороны, усмехнулся про себя. «Утром поговорим» на востоке может значить и завтра, и через неделю, и никогда. Мэддокс этого не понимал. Или не хотел понимать.

Махди уже разворачивался, чтобы отдать распоряжения, как со стороны входа в лагерь донёсся топот копыт. Пыль поднялась столбом, и через несколько мгновений во двор въехала группа вооружённых всадников. Человек семь. Кони фыркали, встряхивали гривами, люди сидели в сёдлах настороженно, как всегда сидят те, кто ждёт нападения в любой момент.

Главный – здоровенный детина с перебитым носом и наглым, тяжёлым взглядом, осадил коня прямо перед Махди, едва не сбив его с ног.

Люди Махди напряглись. Кто-то схватился за автомат, кто-то перекрыл входы. Сам Махди жестом остановил их – мол, не дёргаться – и шагнул к всаднику.

– Небольшие проблемы, – бросил он Мэддоксу через плечо. – Бандиты с перевала. Собирают дань за проезд по этой дороге. Сейчас улажу.

Он заговорил с главарём на дари. Быстро, миролюбиво, разводя руками. Тот слушал, кривил губы, сплёвывал под ноги коня. Потом ткнул пальцем в сторону Мэддокса и его людей, что-то спросил. Махди ответил. Главарь недовольно мотнул головой.