Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Кулак ударил в челюсть. Я не успел уклониться – только голову дёрнул, смягчая удар. В глазах потемнело, во рту стало солоно. Мы сцепились. упали с обочины дороги покатились по насыпи, поднимая пыль, матерясь, хрипя, пытаясь достать друг друга, пока не оказались в самом низу пригорка.

Кто-то кричал. Кто-то кинулся за нами, чтобы разнять. Но мне было уже всё равно.

В голове стучало только одно: языка больше нет. И всё, что осталось сейчас – это драться с этим бешеным псом в темноте, под завывание ветра и треск догорающей брони.

– Горохов, твою мать! – крикнул кто-то сзади.

Второй удар пришёлся в корпус, под рёбра. Тяжёлый, со всей дури. Я стиснул зубы, преодолевая боль, но в этот момент Горохов оказался сверху. Принялся колотить куда придётся. Я сгруппировался, подняв локти, стараясь принимать удары на предплечья и защищая голову. От него разило потом, злобой и пороховой гарью. Глаза его, бешеные, белые в темноте, горели диким огнём.

– Сука! – орал он, пытаясь пробить мою защиту. – Я думал, ты свой! Свой, мля!

Он замешкался. Я перехватил его руку, рванул на себя, одновременно напряг пресс, словно тот был стальной пружиной. Подался ему навстречу. А потом почувствовал такой удар, что в голове загудело. А за ним раздался хруст и сдавленный стон. Это мой лоб со всей силой, что я смог собрать, врезался в лицо Горохову. Он, всё ещё сидя на мне, отпрянул, схватился за губы. Весь сжался. Замычал от боли.

– Димон! – орал кто-то рядом. – Димон, хватит!

– Ты с ума сошёл!

А потом на нас навалились сразу несколько человек.

Я видел, как чьи-то руки вцепились Горохову в плечи, в бёдра. Горохова стаскивали с меня – он упирался, брыкался, матерился так, что, казалось, стены кишлака должны были осыпаться от этой брани.

– Хватит! – голос Пихты, неожиданно громкий. – Хватит, Димон, успокойся!

– Пусти, Пихта! Пусти, кому сказал! – неразборчиво орал Горохов и рвался из рук Штыка и Пихты, которые держали его за локти. Лицо у него было красное, перекошенное, губы лопнули. Зубы в темноте стали чёрными от крови, как и вся нижняя часть лица.

Ко мне подскочили Кочубей и Клещ. Кочубей схватил меня за плечо – молча, но крепко, будто боялся, что я встану и пойду добивать Горохова. Клещ, напротив, тараторил испуганно:

– Товарищ прапорщик, да вы чего? Да не надо! Всё же нормально! Ну, поцапались, с кем не бывает⁈

Когда я принялся подниматься, утирая кровь, что сочилась из разрезов на лбу, оставленных гороховскими зубами, то почувствовал, как бойцы поддерживают меня.

– Пустите, – сказал я хрипло. – Пусти, Кочубей. Всё.

Кочубей поколебался мгновение, потом разжал пальцы. Клещ тоже отпустил, но отошёл лишь на шаг, будто я мог снова кинуться.

Я стоял, упираясь руками в колени, и ждал, пока гул в голове исчезнет окончательно, а дыхание восстановится.

Пыль медленно оседала. Где-то далеко, за кишлаком, уже серело небо – скоро рассвет.

Горохова держали. Он всё ещё рвался, но уже без прежней ярости – так, по инерции. Смотрел на меня через плечо Пихты, и взгляд его был тяжёлый, мутный. Не злой. Даже потерянный.

– Горохова оттащили! – услышал я голос Зайцева. – Быстро!

Он появился неведомо откуда. Подбежал запыхавшийся, с автоматом на груди. Лицо красное, на лбу испарина. За ним – двое бойцов из его группы.

– А ну стоять всем! – рявкнул Зайцев так, что, кажется, даже камни подпрыгнули. – Что за цирк, мать вашу⁈

– Отпустите! Хватит! – всё ещё рвался Горохов. – Не буду я! Не буду!

Бойцы опасливо отпустили. Расступились. Старший сержант держался на ногах ещё пару мгновений. Потом вдруг согнулся в три погибели, упал на колени, и его скупо вырвало слизью вперемешку с кровью.

Штык и Пихта даже отпрянули, наблюдая всё это зрелище, но всё равно держались рядом – на всякий случай.

Зайцев подошёл ко мне вплотную, заглянул в лицо.

– Живой?

Я сплюнул кровь в пыль. Кивнул.

– Чего у вас?

Я посмотрел на Горохова. Тот не поднимал глаз. Казалось, просто стоял на четвереньках и рассматривал содержимое своего желудка. Потом всё-таки поднял взгляд на Зайцева. Лейтенант поморщился, рассматривая лицо Горохова.

– Мы потеряли языка, – мрачно сказал я, глядя на Горохова.

– Чего? – удивился лейтенант. – Как⁈

Зайцев обернулся к Горохову.

– Как? – повторил он.

Горохов молчал. Только отплёвывался кровью. Потом медленно, с трудом, поднялся. Никто его не поддержал.

– А сука… – зашипел замбой. Потом крикнул: – Что случилось⁈ Кто начал драку⁈ Зайцев принялся вертеть головой. Глядел то на меня, то на Горохова.

– Я… – повременив, бросил старший сержант.

– В чём причина⁈ Немедленно доложить!

Горохов молчал.

– Я спрашиваю, Горохов, – голос Зайцева стал жёстче, – какого хрена ты на командира полез⁈

– Он… – начал Горохов и запнулся. Сглотнул. – Он… неправ.

– В чём неправ? – Зайцев шагнул к нему.

Горохов поднял голову. Посмотрел на меня. В этом взгляде было столько всего – и злость, и обида, и что-то похожее на стыд.

– В плен их брать хотел, – сказал он глухо. – А они наших сожгли.

Зайцев нахмурился.

– Ты чего несёшь⁈

Потом он выдохнул. Шумно, нервно. Обернулся ко мне.

– Так, вы оба, за мной, к машине. Там аптечка есть. А потом… – он кивнул на Горохова. – В общем… я сам разберусь.

Солнце выползало из-за гор медленно, как-то нехотя. Столь же медленно зажигался и алый рассвет. Над нами же по небу все еще разливалась серая тьма, и в этом свете всё вокруг казалось чужим, ненастоящим – догорающий БТР, тела на дороге, съёжившиеся фигуры на обочине у колёс бронемашины.

Я сидел на броне нашего БТР, свесив ноги, и смотрел, как рядом с бронемашиной, у дувала, бойцы второго складывают тела в аккуратный рядок. Кто-то из них тащил плащ-палатки, чтобы накрыть мертвых. Кто-то просто стоял и смотрел. Разговаривали вполголоса, будто боялись разбудить погибших.

Зайцев появился неожиданно. Подошёл, встал рядом, опёрся рукой о броню. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

– Как ты? – спросил он негромко.

– Нормально, – ответил я.

– Губу разбил.

– Бывает.

Он помолчал, глядя туда, где у дороги застыла фигура Горохова. Тот сидел на камне, безоружный, понурый. Рядом с ним стояли Пихта и Штык – не то охраняли, не то просто не знали, куда себя деть.

– Придётся разбираться, Саня, – сказал Зайцев устало. – По-нормальному, по-уставному. Ты как, потянешь?

Я не ответил ему. Только спрыгнул с брони. Ноги приземления почти не почувствовали – всё тело затекло, будто налитое свинцом.

Он кивнул и пошёл к группе бойцов. Я двинулся следом.

– Егоров! – голос у Зайцева, хоть и усталый, а команду держал.

– Я!

– Бижоева ко мне!

– Есть!

Потом замбой обернулся к бойцам первого.

– Клещ, Пихта. Ко мне, быстро!

Бойцы зашевелились, загремели снаряжением. Бижоев подошёл первым – бледный, с трясущимися руками. Остановился в двух шагах, сглотнул.

– Т-товарищ лейтенант…

– Рассказывай, – Зайцев смотрел на него тяжело, без злости, но и без жалости. – Как было. Только правду.

Бижоев заговорил. Сначала сбивчиво, потом ровнее. Про переговоры, про условия, про то, как духи вышли без оружия. Про выстрел.

– Один был выстрел, товарищ лейтенант, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я слышал. С их стороны. Одиночный.

– А потом? – нахмурился лейтенант.

Бижоев оглянулся на бойцов. Сглотнул.

– А потом… Потом я сам не понял, как началось… То ли наши первыми открыли огонь… То ли они… Всё завертелось так… Что не понять… Короче…

Зайцев слушал, не перебивая. Потом, когда Бижоев просто замямлил что-то неразборчивое, Зайцев его остановил. Потёр собственные веки.

– Так, ясно… Свободен покамест.

Потом он кивнул Клещу.

– А ты чего скажешь?

Клещ мялся, переступал с ноги на ногу. Глаза его нервно забегали.

– Ну… стрельба началась, товарищ лейтенант. Я думал… думал, они нападают.

– Ты видел, чтобы они нападали?

– Не… не видел. Но стрельба же… Огонь же открыли!

– Хватит, – оборвал Зайцев. – Пихта?

Пихта молчал долго. Смотрел куда-то в сторону, на горы, которые уже начали розоветь в лучах восходящего солнца. Потом перевёл взгляд на Зайцева.

– Мы открыли огонь, – сказал он глухо. – Как-то само собой вышло. Виноват, товарищ лейтенант.

– Видел, кто из наших стал стрелять первым?

– Никак нет, – опустил Пихта глаза.

Зайцев выдохнул. Провёл ладонью по лицу – жест усталости, который я уже видел у него не раз.

– Понятно. Ладно. Свободны пока. Исполняйте ранее отданные приказания.

Бойцы разошлись. Бижоев, кажется, готов был прямо здесь упасть от напряжения. Клещ отводил глаза. Пихта остался стоять, как каменный.

Зайцев повернулся ко мне.

– М-да… Все всё видели, но ни черта они не скажут… Сука… – Он вздохнул. – Саня, а ты что скажешь?

– Скажу, что проводить следствие прямо сейчас – не лучшая затея.

Зайцев нахмурился.

– А что ты ещё прикажешь мне делать? Произошёл инцидент. Расстреляли пленных, потеряли языка… Да ещё и драка эта ваша… – Он сплюнул под сапоги. – Саня. Это серьёзно. Это трибуналом попахивает.

– Я знаю.

– А раз знаешь! Чего ж тогда молчишь⁈ Чего, солдатские замашки из тебя на курсах не выбили⁈ Стучать не хочешь⁈

– Командир, – вздохнул я и заглянул ему в глаза. – Что сделано, того не воротишь. Так или иначе, во всём том, что сегодня произошло, разберутся. И мы знаем, какой будет итог.

– Знаем, – Зайцев глянул на Горохова, сидевшего на камне, уронив голову.

– Ну вот. А чего тогда бойцов гонять лишний раз? Они сегодня ночью и так натерпелись. Пусть хоть чуть-чуть дух переведут, пока за них особый отдел не взялся.

Зайцев вздохнул.

– Горохов признался, что напал на тебя первым, – заметил он.

Я молчал. Замбой снова вздохнул. Как-то тяжелее. С горечью.

– Ты разве не понимаешь, – начал он, – что Горохов сейчас, на эмоциях, язык развязал? А потом, когда срок на горизонте замаячит, он по-другому запоёт. Станет брехать, что ты его избил. У него-то побои покруче твоих будут…

Я глянул на Горохова.

– Он детдомовец, – сказал я холодно. – Я скорее поверю, что он кого-нибудь убьёт по дурости, чем станет сдавать.

Зайцев как-то замялся. Переступая с ноги на ногу, опустил взгляд. Поджал губы. Потом сплюнул, выматерился вполголоса. И приказал:

– Казак, Мельник!

– Я!

– Я, товарищ лейтенант!

Бойцы, стоявшие у моего БТР, рядом со своим командиром Егоровым, обернулись. Обернулся и Егоров.

– Арестовать старшего сержанта Горохова до выяснения всех обстоятельств дела! – приказал Зайцев. – Исполнять немедленно!

Глава 5

БТРы вползли на территорию заставы, когда солнце уже совсем выбралось из-за гор. Потом заглушили двигатели.

Мы уехали из-под заброшенного кишлака не сразу. Сначала дождались другой группы, которую Чеботарев направил, чтобы обеспечить охранение и эвакуировать тела.

На обратном пути почти никто не разговаривал. Если и говорили, то редко и только по делу. Горохова везли под конвоем, в десантном отделении. Зайцев приказал отобрать у него оружие и, немного поразмыслив, не решился заковать его в наручники.

Клещ спрыгнул на пыльную землю заставы первым. Сделал пару шагов и почти сразу попросил у Мулы сигарету. Свои он выкурил уже давно. Шмалил одну за одной.

Пихта замер у колеса БТР и посмотрел куда-то в сторону гор. Руки у него висели плетьми, лицо ничего не выражало.

Штык и Кочубей стояли чуть поодаль, курили, жадно затягиваясь, и молчали.

Я спрыгнул с брони. Губа саднила, во рту всё ещё чувствовался привкус крови.

Чеботарев стоял у КПП. Не на плацу, не у машин – именно там, у спирали, будто ждал нас всё это время. Курил, смотрел в землю. Фуражку держал в руке, и ветер шевелил его слипшиеся от пота волосы.

Когда мы подошли, он поднял голову. Лицо начальника заставы казалось бледным, осунувшимся, под глазами мешки – такие, будто он не спал неделю. Взгляд мутный, тяжёлый. Он смотрел на нас и будто бы никого не видел. Взор его был направлен куда-то внутрь себя, в свои собственные мысли.

Зайцев было хотел ему отрапортовать, но Чеботарев махнул рукой. Жест получился какой-то вялый, совершенно обречённый.

Начальник заставы был в курсе всего, что произошло. Зайцев доложил ему о ситуации почти сразу после перестрелки.

– Конвой – всё, товарищ старший лейтенант, – несмотря на жест, заговорил Зайцев, чтобы изгнать возникшую между нами тяжёлую тишину. – Качалов и его люди. Плюс… – он запнулся, сглотнул, – язык погиб. Кишлак мы зачистили.

– Кем они были? – спросил Чеботарев тихо.

Зайцев поджал губы. Глянул на меня, словно бы не решаясь сообщать начальнику ещё и эту новость.

– Молодёжь из Чахи-Аб, – ответил я. – Обозлились на нас в тот раз, когда мы Стоуна поймали.

Чеботарев воспринял эту новость как-то совершенно безразлично. Лишь как-то автоматически покивал.

– Ну теперь всё, – констатировал он. – Это будет скандал. Местные нам не простят.

– Вина лежит не на нас, – торопливо заговорил Зайцев. – Когда мы ушли, ни единой живой души в кишлаке не пострадало. А они сожгли целое отделение.

– Какая разница, на ком вина? – проговорил Чеботарев негромко. – Теперь изменится всё. Мы… Пограничники не смогут безопасно передвигаться близ кишлака. Теперь каждый из них рискует получить там пулю в спину и…

– Сеня, да ты чего? – Зайцев изумлённо нахмурился. – Ты чего? Совсем сопли развесил? Ты что, всё? Умываешь руки?..

Он ответил не сразу.

– Распорядись поместить Горохова под стражу. Что делать дальше – ты знаешь, – только и бросил он, а потом обернулся и медленно пошёл к КП.

– Сеня! – потянулся было Зайцев, чтобы схватить начальника заставы за рукав, но я остановил его.

– Тихо, командир.

Зайцев вздрогнул, когда я взял его за локоть. Обернулся ко мне. Посмотрел в глаза дурным взглядом.

– Оставь его. Он нам сейчас ничем не поможет, – сказал я.

– Он… Он начальник заставы… – заколебался Зайцев, – он… Он должен…

– Он уже ничего не может. По крайней мере сейчас. Пока что мы сами.

Зайцев обречённо засопел. Обернулся и взглянул на Чеботарева. Несколько секунд провожал его взглядом. Потом глянул на меня и кивнул.

Из-за брони вывели Горохова.

Он шёл между Казаком и Мельником – те держались чуть сзади, несли автоматы за плечами, готовые в любой момент среагировать. Руки у Горохова были свободны, но автомата на груди не было, и от этого он казался голым, беззащитным, хотя голову держал высоко, с вызовом.

Лицо у него было страшное, опухшее. Губы разбиты в кровь, на подбородке – глубокая ссадина. То и дело он сплёвывал вязкую слюну сквозь новую дыру в передних зубах. Но не это главное. Глаза… глаза были пустые. Не злые, не испуганные – пустые. Как у человека, который уже всё для себя решил.

Бойцы подвели Горохова к нам. Застыли, ожидая приказа.

– В баню его, – Зайцев отвернулся. – Под замок. До особого… – он запнулся, будто слово застряло в горле, – до особого распоряжения.

Казак тронул Горохова за локоть. Тот дёрнулся, но пошёл. Не оглянулся, не сказал ни слова. Сразу показал нам спину, удаляясь, – каменную, прямую, будто он не под арест шёл, а на плац, встать перед строем.

– Ну ты как? – спросил наконец Зайцев тихо.

– Жить буду, – ответил я.

Он кивнул. Помолчал.

– В санчасть сходи. – Потом добавил, глядя куда-то в сторону: – Пускай Чума тебе наложит швы. А то рассечение у тебя сильное.

– Как закончим, схожу.

Мы оба не отрывали взгляда от широкой спины Горохова, которого уводили к заставской бане – кустарной, несколько неказистой землянке, больше походившей на утопленный в землю шалаш. Смотрели и молчали.

– Я знаю, что ты задумал, Саня, – наконец сказал Зайцев.

Я не ответил.

– Ты хочешь к нему пойти? Так? У тебя с ним остались какие-то нерешённые вопросы?

– Это сейчас не важно, – суховато ответил я. – Пойдём, замбой. У нас куча работы после сегодняшнего боя. Бумажной тоже.

Я направился было к БТР, но Зайцев потянул меня за рукав.

– Не ходи, слышишь? – сказал он. – Не ходи к нему. Нечего тебе там делать. Хрен знает, что у него на уме.

Я посмотрел в глаза Зайцеву. Он не ответил своих.

– Теперь за Горохова возьмутся по полной программе. И знаешь что? Я не исключаю, что дело Пожидаева пересмотрят. Если он начудил сегодня ночью, то почему не мог начудить и в тот раз, когда прапор погиб?

Я аккуратно высвободил руку из хватки Зайцева.

– Я приму это к сведению, командир, – сказал я. – А теперь пойдём.

Баня на заставе – место особенное. Тут и моются, и стирают, иной раз и лишнее барахло складируют. И зачастую используют как изолятор.

– Товарищ прапорщик, замбой сказал, никого не пускать, – пробормотал худощавый солдат-первогодка, переминаясь с ноги на ногу.

Горохова охраняли двое караульных. Первый – худощавый, с вытянутым, мальчишечьим лицом. Имени его я не успел запомнить. Кажется, служил в четвёртом. А вот второго знал. Это был тот самый парень, за которого я заступился тогда, в столовой. Когда Громила решил показать всем, кто тут главный.

– Это не займёт много времени, – невозмутимо сказал я. – Зайду и выйду.

– А если он… – Худощавый втянул голову в плечи. – А если он нападёт на вас?

– Ты его морду видел? – хмыкнул я.

Оба солдата сконфузились. Переглянулись.

– Ну вот. Это он уже один раз напал. Всё будет хорошо. И никто ни о чём не узнает.

Худощавый сглотнул. Второй поджал губы. Нахмурился. Глаза его наполнились сомнением.

– Но… Но у нас приказ… – нерешительно сказал худощавый.

– Да ладно, Федя, – сказал тот, из столовой, отворачиваясь. – Пусть товарищ прапорщик проходит.

Потом он заозирался. Глянул на меня. Добавил:

– Но если что, вас тут не было. Хорошо, товарищ прапорщик?

– Само собой.

Меня пропустили, и я толкнул тяжёлую дверь. Меня сразу обдало смолистым, тяжёлым духом. Пахло сухой древесиной, мыльной грязью, которая месяцами впитывалась в щели между досками, и ещё чем-то кислым, застарелым. Свет из единственного окошка под потолком падал мутным, серым пятном на железный очаг, наполненный большими голышами, на высушенный жаром земляной пол. В углу, на широкой лавке, сидел Горохов.

Он сидел сгорбившись, локти упёрты в колени, голова опущена. Ремня на нём не было, китель расстёгнут, подол грязной майки выбился наружу. Услышав скрип двери, он поднял голову. Даже в полумраке было видно, как сильно опухло его лицо.

– О, явился, – голос Горохова был хриплым, говорил он несколько неразборчиво. Может, виной тому разбитые губы, может – выбитые мной зубы. Горохов зло уставился на меня. – Полюбоваться пришёл, прапор? Или совесть замучила?

Я не ответил. Прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь. В бане сразу стало темнее – только тонкая полоска света из-под двери да мутное пятно окна. Сел на корточки напротив него, упёрся спиной в стену. Между нами было шага два, не больше.

– Молчишь? – Горохов сплюнул на землю. Кровяная слюна тёмным пятном легла на окаменевшую землю. – Правильно. Чего говорить? Я для тебя теперь – убийца, да?

Я смотрел на него. Не отводил взгляда. Руки его, лежащие на коленях, мелко подрагивали. Он пытался это скрыть – сжимал пальцы в кулаки, но дрожь от этого только усиливалась, переходила в запястья.

– Ты считаешь меня убийцей, – проговорил он, и в голосе его зазвенела привычная гороховская злоба, которую я знал так хорошо. – Думаешь, я специально пальнул? Думаешь, хотел так с самого начала? Потому что злой, да? Потому что в детдоме меня тамошние пацаны били и один раз чуть не убили? А теперь… Теперь я сам кого хочешь убить могу, так?

Я молчал. Смотрел на него.

– Не-е-е-ет, – протянул Горохов. – Это всё ты со своими переговорами… Ты их жалел, прапор! Жалел! А они наших жгли! Душманы бы нас не пожалели, если б дорвались!

Голос его срывался, но в этом срыве не было слабости. Только злость. Глубокая, застарелая, как эта банная грязь.

Я ему не ответил. Ждал, пока выговорится. Чтоб получше впиталось то, что я хотел ему сказать.

– Думаешь, ты первый, кто меня судит? – Горохов вдруг подался вперёд, и я увидел, как блеснули его глаза в полумраке. – А Пожидаев? Тот тоже… всё учил, как жить. Как солдат строить. Умник, блин. Правильным всё притворялся. А сам…

Он замолчал. Резко, будто поперхнулся. Отвёл взгляд, уставился куда-то в угол, на груду старых тазов.

Я ждал. Где-то далеко тарахтел генератор. Короед грыз древесину где-то в дверном косяке.

Горохов молчал долго. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Потом он выдохнул – шумно, со свистом, будто из него выходил весь воздух разом.

– Не убивал я его, слышишь? Не убивал! И уже говорил тебе об этом! И сегодня я ни в чём не виноват! Я солдат! И поступал, как солдат, слышишь, прапор?

Он снова замолчал. Уронил голову на руки, упиравшиеся локтями в колени.

– Мы с Фоксом тогда на тропе были, – заговорил он, и голос его стал глухим, чужим. – Он сверху шёл, Пожидаев. Тропа узкая, осыпь. Ты сам знаешь, какие там тропы. Шаг в сторону – и всё.

Он тяжело сглотнул. Так, будто сглатывать было нечего.

– Прапор сам попёрся. Мы с Фоксом пошли встречать его. А вдруг чего?

Он поднял взгляд на меня.

– Он оступился. Я успел его за руку схватить. Держал. А Фокс… Фокс кричал, чтоб я держал, сам лез, помочь хотел… – Горохов говорил и говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. – А камень подо мной пополз. Я понял: если не отпущу – мы оба полетим. Вдвоём. Я держал, пока мог. А потом…

Он вновь замолчал.

– Пальцы разжались, – сказал Горохов. – Сами. Не слушались. И он… полетел. Я слышал, как он о камни… как хрустело…

Он закрыл глаза. Лицо его, злое, дерзкое, вдруг стало чужим – беззащитным, каким-то пацанячьим, испуганным.

– Мы не смогли. Ничего не смогли. А когда спустились – он уже… – Горохов провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь. – И тогда на меня, сам не знаю, что нашло. Я схватил Фокса и сказал, чтоб он помалкивал. Что мы ничего не видели. Что были на посту, когда он упал, – Горохов облизнул распухшие губы. – Испугался я тогда. Испугался так, что пригрозил сначала Фоксу, а потом и остальным моим, что если кто проболтается – собственными руками придушу. Думал… Думал, что все забудут, когда следствие пройдёт.

Горохов шмыгнул носом.

– Но никто не забыл. Все решили, что я его столкнул. Что я… мразь. Что это я убил прапора. Фокс молчал, я молчал. Все молчали. И следствие ничего подозрительного не обнаружило. Шёл, сорвался. Всё.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В этом взгляде не было злобы – только усталость и боль.

– Тогда я испугался, прапор. Но теперь ничего не боюсь. Было у меня в жизни всё: и битым я был, и подсудным. И везде виноватым. Но теперь я не боюсь. Будь что будет, – Взгляд его стал злей. Черты лица ожесточились. – И ты можешь судить меня сколько хочешь. Мне плевать.

Я смотрел на него. На этого злого, упрямого, сломленного человека, который шесть часов назад готов был меня убить, а сейчас сидел передо мной и трясся, как осиновый лист.

– Я не судить пришёл, Дима, – сказал я. – Я хотел понять: ты сам-то понял, что сегодня сделал?

Он смотрел на меня исподлобья. Молчал.

– Тогда, с Пожидаевым, ты не смог его удержать. Гора, осыпь, случай. Ты не виноват в его смерти. Даже спасти пытался, но не вышло. – Я говорил спокойно. Беззлобно. Ведь не чувствовал ненависти к этому человеку. В ней просто не было никакого смысла. – А сегодня ты нажал на спуск сам. Добровольно. Мне не жаль тех духов. Они сами решили уйти в горы. Сами решили напасть на наш конвой. Но ты убил языка, который нужен был нашей разведке. И получи КГБ его, эта война могла бы измениться, Дима.

Он дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.

– Сегодня ты повёл себя не как солдат, – продолжал я. – Ты не выполнил приказа. Не выполнил боевой задачи. Ты с самого начала собирался только мстить. И ладно бы этой своей местью ты доставил проблем только себе. Но ты доставил проблем всем.

Горохов молчал. Смотрел куда-то в пол, в тёмную, сухую землю. Руки его, лежащие на коленях, перестали дрожать. Он просто сидел и молчал.

Я поднялся. В бане было холодно. Этот холод пробирался под китель, но я не чувствовал его. Просто не обращал внимания.

– И твои ошибки теперь придётся исправлять мне.

– Что? – удивился Горохов. – Причём тут ты? Какие, на́ хрен, ошибки?..

– Подумай над тем, что я тебе сказал, – ответил я, отворяя дверь. – Очень хорошо подумай.

– Какие, на́ хрен, ошибки⁈

– Бывай, Дима.

От автора:

* * *

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 12-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

✅ 1-й том здесь – /reader/464355/4328843