Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24

Я уже шёл на звук.

Шел, а не бежал – бок не позволял. Но шаг сразу стал быстрее. Камни под сапогами захрустели, посыпались вниз. Пришлось уйти с условной тропы и срезать через осыпь. Громила двинул за мной, уже без всяких разговоров. Только автомат перехватил поудобнее.

Из ложбины снова донеслось что-то на дари. Потом – визгливый, почти бабий вскрик. Потом опять протяжно взвыли шакалы. Потом зарычали.

Я спрыгнул с уступа, едва не поехал на сыпухе, но удержался. В боку зло полоснуло, так что на миг захотелось согнуться, переждать. Не стал. Только коротко выдохнул через нос.

– Живей, – бросил я.

– Да я и так, – буркнул сзади Громила.

Когда мы выскочили к месту, я сперва не понял даже, злиться мне или смеяться.

Посреди каменистой площадки торчало голое, перекрученное деревце. Низкое. Кривое. Бывшее, видимо, когда-то сильным, но уступившее горам.

Выглядело оно так, будто его не один год корёжили ветер и солнце. А оно всё равно упрямо цеплялось корнями за щель в камне. И вот на этом деревце, вжавшись в толстую, почти горизонтальную ветвь, сидел афганец.

Именно сидел. Нелепо. Поджав ноги, точно ребёнок, которому велели не сходить с лавки. Одной рукой он обнимал ствол, второй размахивал сверху длинной палкой и что-то сипло орал вниз.

Грязный платок на голове у него съехал на ухо. Полы рубахи задрались почти до колен. Одна сандалия, кажется, вообще слетела – левая нога мелькала голой пятка, и он ею дёргал так судорожно, будто уже чувствовал хищные зубы шакалов.

Под деревцем крутились шакалы. Пять. Нет, шесть. Тощие, серые, длинномордые, с жёлтыми глазами и облезлыми боками. Один уже привстал передними лапами на камень и тянулся выше, к афганцу. Второй кружил сбоку, выжидая, а не свалиться ли добыча сама ему в пасть? Остальные мельтешили, подскакивали, визжали, рычали, возбуждённо щёлкали зубами.

Афганец заметил нас не сразу. Всё был занят тем, что проклинал зверьё, небо и, кажется, самого себя. Проклинал, как ни странно, на диковатой смеси русского языка и дари.

Громила рядом хрюкнул в кулак.

– Вот влип… – сказал он и тут же, будто опомнившись, добавил серьёзнее: – Это не дух?

Я быстро глянул на мужика. Одежда простая. Местная. Ни оружия, ни подсумков, ни характерной ухватки бойца. Простой горец. Или, по крайней мере, человек очень хорошо умеющий им казаться.

– Пока не похож, – сказал я.

Один из шакалов подпрыгнул выше других и почти достал до болтающейся ноги. Афганец взвизгнул так тонко, что Громила снова хмыкнул, а сам мужик, едва не сорвавшись, вцепился обеими руками в ствол.

– Эй! Эй! Шурави! – заорал он теперь уже нам. – Стреляй! Стреляй, брат!

– Погоди, – сказал я Громиле и сам вскинул автомат.

Шакалы нас уже заметили. Несколько голов разом повернулись в нашу сторону. Но отходить от дерева звери не торопились. Только дёргали ушами, скалились и снова косились на добычу наверху.

Я сделал ещё два шага вперёд, поднял ствол автомата к небу и дал в воздух несколько одиночных.

Грохот ударил по камням, заметался между склонами и тут же отлетел назад звонким эхом.

Шакалов словно ветром сдуло.

Они метнулись в стороны все разом. Один, тот что стоял на камне, поскользнулся, ткнулся мордой в пыль и уже потом рванул следом за остальными. Через пару секунд стая только мелькнула серыми спинами в щели между валунами – и исчезла.

На площадке сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на дереве тяжело, часто дышит спасённый афганец.

Он ещё с полминуты сидел наверху, не шевелясь. Потом осторожно огляделся и только тогда начал слезать.

Слезал он так же неуклюже, как и сидел. Сначала долго искал ногой, куда встать. Потом всё-таки спрыгнул на землю, качнулся и чуть не сел на задницу. Но удержался, выпрямился, одернул на себе рубаху, нашел сандалию, неловко вдел в нее ногу и почти бегом направился к нам.

Лет афганцу было, наверное, под сорок. Худой. Подвижный. Глаза у него были живые, быстрые. Борода неровно стриженная, в ней уже пробивалась седина. Темное, загорелое лицо вымазано пылью, на шее – потные тёмные разводы.

Подбежав, он схватился обеими руками за сердце, потом – за голову, потом зачем-то за мою руку.

Я почувствовал, что от него пахнет овчиной, потом, сухими травами и ещё чем-то горьким, аптечным.

– Спасибо! – выпалил он по-русски. – Ой, спасибо! Мать моя, я уже думал – всё! Всё, Латиф, пришла тебе собачья смерть!

Говорил он быстро. Слишком быстро. Русский у него был не чистый, но крепкий, даже разговорный. С ошибками, с местными интонациями, но куда лучше, чем я ожидал услышать в такой глуши.

– Латиф, значит? – спросил я, не отдёргивая руки, но и не расслабляясь.

– Да, Латиф, – кивнул он торопливо. – Латиф-дурачок, Латиф-баран, Латиф пошёл один в горы и едва не стал мясом для этих хвостатых шайтанов.

Громила хмыкнул за спиной.

– Самокритичный.

Латиф тут же повернулся к нему, быстро поклонился и ему тоже.

– И тебе спасибо, большой человек. Ты тоже страшный для шакал. Хороший. Сильный. У тебя лицо – как у горного медведь.

Громила от такого комплимента даже растерялся. Потом кашлянул в кулак.

– Ну, это… бывает.

Латиф всплеснул руками, как баба на базаре.

– Я им кричал, я их бил, я им камни кидал, а они всё равно, всё равно… – Он вдруг спохватился, глянул на землю, потом на своё деревце и добавил уже почти обиженно: – Ишак ушёл, собака.

– Ишак? – переспросил Громила.

– Да, ишак! – Латиф хлопнул себя по бедру. – Хороший ишак был. Умный. Почти как человек. Только глупый. Шакалов увидел – и всё. Убежал. И с ним всё убежало. Всё.

Он говорил так искренне и так широко разводил руками, что будь я в другом состоянии, может, и рассмеялся бы. Но мне сейчас было не до того. Я смотрел на него внимательно. Следил за каждым движением.

Слишком уж быстро этот человек пришел в себя. А, ведь минуту назад едва не стащили с дерева дикие звери.

Мда… Слишком уж бойко он заговорил. Слишком уж хорошо владел собой. Не как душман, нет. Но и не как простой перепуганный крестьянин.

– Откуда русский знаешь? – спросил я.

Латиф мигом ткнул себя в грудь.

– Я? Я работал. Раньше. С вашими. Много лет назад. Внизу, под Мазари. Там была партия. Бурили, копали, что-то искали. Геологи, строители, чёрт их знает кто. Я им воду возил, потом переводил чуть-чуть. Ну и научился. – Он хитровато прищурился. – Хороший язык. Только злой. Если человек по-русски ругается, сразу видно – от души.

Громила коротко и глуповато хохотнул.

– Это да.

Я кивнул.

– А здесь что делаешь, Латиф?

Он тут же показал вниз, на пустой склон, потом вверх, на камни, потом развёл руками так, будто сам удивлялся вопросу.

– Травы собираю. Лекарство. Хорошее. Тут наверху растёт. Внизу нет. Я каждый год хожу.

От слова «травы» я невольно глянул ему за спину – на ту сторону, где, видать, и исчез его ишак. Поймал на этом себя и сразу же увидел, что Латиф это заметил тоже. Глаза у него мигом стали живее.

– Ты тоже за травой? – спросил он неожиданно. И посмотрел не на Громилу, а прямо на меня.

Я не ответил сразу.

– А что? – спросил вместо этого.

– Да так… – Латиф пожал узкими плечами. – Вид у тебя не гуляльный. Идёшь тяжело. Лицо шитое. Значит, не за красотой в горы пришёл.

Громила рядом сразу напрягся. Я почувствовал это даже не глядя на него. Он не любил, когда местный начинал замечать лишнее.

– Ты больно глазастый, – сказал я.

– Жизнь учит, – тут же отозвался Латиф. – Если не смотреть, быстро дураком станешь. Или мёртвым.

И снова сказал это с улыбкой. Но теперь я уже видел – улыбка у него не дурашливая. Просто привычка такая. Прикрывать ей всё подряд. Особенно тяжесть жизни, с которой таким как он приходится справляться в этих местах.

– Может, я и могу помочь, – добавил он чуть тише. – Если скажешь, что ищешь.

Громила шумно выдохнул.

– Во-от, – протянул он. – Началось.

Я не сводил глаз с Латифа.

– Допустим, ищу один куст, – сказал я. – Жёсткий такой. Серый. На камнях растет.

Латиф кивнул так быстро, что стало понятно: он дока в травах.

– А-а-а… Оман? – Сказал он. – Есть тут. Выше. На южном склоне. Только не близко.

Громила покосился на меня.

– Ишь ты…

А я молчал. Потому что Латиф назвал именно то, что нужно, и сделал это слишком уверенно, для простака, которым хотел показаться. Он явно почувствовал мое подозрение и сразу же засуетился ещё сильнее.

– Я покажу! – сказал он. – Покажу. Без обмана. Только… – И тут же осёкся. Потёр шею. Отвёл взгляд. – Только помогите сначала ишака найти. А? Он тут недалеко должен быть. Он всегда недалеко. Глупый, но ленивый. Далеко не убежит.

Громила тихо, но вполне отчётливо сказал себе под нос:

– Ну конечно.

Латиф сделал вид, что не услышал его слов. Посмотрел только на меня. Но не с наглостью, которой можно было бы от него ожидать, а с надеждой. Но и с расчётом тоже. Я это видел.

– На ишаке мешки, – заговорил он быстрее, чувствуя, что молчание работает против него. – Мои травы. Еда. Бурдюк. И… – тут он чуть замялся, – ружьё там было. Старое. Для шакалов. Без ишака мне конец. А вам так и так выше. Я покажу куст, клянусь.

Громила шагнул ближе ко мне.

– Товарищ прапорщик, – сказал он вполголоса, но так, чтобы Латиф всё равно понял: разговор идёт о нём. – Что-то больно гладко стелет.

– Я слышу, – обиделся Латиф. – Я не глухой. И не душман. Я Латиф.

– А мне почём знать? – буркнул ему Громила.

– Ни по чем, – быстро согласился Латиф. – Потому и говорю честно. Я бы и сам пошёл, только… – Он покосился на дерево, потом на ложбину, куда ушли шакалы, и криво улыбнулся. – Видите, какой я храбрый?

Я перевёл взгляд с Афганца на Громилу, у которого лицо было такое, что оставалось лишь крупно написать на лбу: не верю.

Потом глянул на Латифа, который, кажется, и сам понимал, как всё это выглядит со стороны.

Доверия у меня к нему тоже не было. Но одно он уже сделал – назвал нужный куст без заминки. Знал, где искать Эфедру, который он на местный лад называл Оманом. А значит, или знает горы, или слишком удачно врёт. Ишак же… Ну что ишак. Искать его он всё равно будет по тем же склонам. И если местный заодно выведет нас к кустам – значит мы пошли сюда уже не зря.

– Веди, – сказал я.

Громила шумно втянул носом воздух, но промолчал.

Латиф просиял.

– Хорошо! Хорошо, шурави-брат. Быстро найдём. Он тут. Я чувствую.

– Чувствует он, – проворчал Громила.

Мы пошли.

Латиф шёл впереди, то и дело свистел. Посвистывал как-то по-особому а еще напивал что-то на своём. Несколько раз останавливался, приседал, трогал землю, смотрел на камни. И всё это делал слишком ловко для простачка. Не по-книжному ловко. По-жизненному. Как человек, который с этими склонами давно на «ты».

Я заметил, что он и дорогу выбирает грамотно. Не ломится напрямик. Обходит открытые места. Держится там, где легче подняться и где сверху чужому глазу будет сложнее заметить его снизу. Не от шакалов так ходят. И не за ишаками.

Громила, видно, заметил то же что и я. Потому что один раз, пока Латиф ушёл на пару шагов вперёд, наклонился ко мне и пробурчал:

– Видали? Как мышь по камням шныряет. Не нравится он мне.

– Мне тоже, – ответил я.

– А всё равно идём.

– Идём.

Он покосился на меня исподлобья, будто хотел сказать: ну и на кой черт тогда мы это делаем? Но не сказал. Может, потому что и сам уже понял – вопрос не в доверии.

Через четверть часа Латиф вскинул руку.

– Вон!

Между двух камней, в жидкой тени, стоял ишак. Серый. Невзрачный. С длинной унылой мордой. Он стоял, как ни в чём не бывало, и жевал какой-то куст, словно вокруг не было ни шакалов, ни паники, ни всяких других опасностей. На спине у него висели два потрёпанных мешка. Один съехал на бок. Верёвка на поклаже перекосилась. Из-под неё торчал край свернутой кошмы и пучки сушёной травы.

– Ах ты сын ослиный, – ласково выдохнул Латиф и поспешил к нему. – Ах ты моя радость…

Ишак лениво поднял голову, посмотрел на хозяина пустыми глазами и тут же опять принялся жевать.

Громила фыркнул.

– Нашёлся. Герой.

Пока Латиф возился с поклажей, я оглядел склон вокруг. И почти сразу увидел то, что нужно.

Кусты росли чуть выше, вразброс между камней. Низкие, жёсткие, серо-зелёные, с тонкими, почти голыми прутьями. Если не знаешь, что ищешь, можно пройти мимо и не заметить. Обычный сухой куст на склоне.

Я подошёл ближе. Присел на корточки. Сорвал одну веточку, растёр между пальцами. Понюхал. Горьковатый, узнаваемый запах тут же ударил в нос. Да. Это было оно.

– Нашёл? – спросил за спиной Громила.

– Нашёл.

Он подошёл ближе, присел рядом и скептически уставился на куст.

– И вот эта вот палка, значит, и есть ваша чудо-трава?

– Да. Но это не чудо-трава.

– Да вижу. С виду дрянь дрянью.

– С виду ты тоже не бог весть что, – сказал я, кривовато улыбнувшись.

Он хмыкнул.

Пока я срезал нужные ветки и выбирал те, что покрепче, Латиф закончил с ишаком. Всё это время я чувствовал его взгляд. Афганец всегда маячил где-то рядом, сбоку. Взгляд его был не настырный, но внимательный. Слишком внимательный.

– Ты знаешь, сколько брать, – сказал Латиф, приблизившись.

Это был не вопрос.

Я поднял голову.

– А тебя это удивляет?

– Всё меня удивляет, – улыбнулся он. – Шурави после ножа по горам ходит, куст ищет, потом правильно выбирает, какой стебель взять. Режет правильно. Конечно удивляет.

Громила тут же хмуро глянул на него.

– Ты поменьше думай, – буркнул он.

– Хорошо, большой человек. Буду меньше думать.

Но улыбка у него при этом не исчезла.

Когда нужного набралось достаточно, я выпрямился. В боку сразу же тяжело отдало болью. Пришлось переждать секунду, пока отпустит.

Латиф заметил и это. Но сделал вид, что не заметил.

– Ну всё? – спросил Громила. И в интонации его голоса его явственно угадывались другие слова: слава богу, можно вниз.

– Всё, – сказал я.

Латиф вдруг перестал улыбаться.

Вот прямо на глазах. Будто вспомнил что-то.

Он пошарил рукой по поклаже на ишаке. Потом по другой стороне. Потом присел, заглянул под мешок. И, зачем-то, под ишака. Лицо его вытянулось.

– Нет… – пробормотал он. – Нет-нет-нет…

– Что ещё? – спросил Громила так, будто заранее знал, что сейчас что-то начнётся.

Латиф выпрямился медленно. Потёр бороду.

– Ружья нет, – сказал он.

– Какого ещё ружья? – тут же отозвался Громила.

– Моего. Старого. Было привязано сбоку. Видно, когда этот ослиный шайтан рванул, оно и слетело.

Громила закатил глаза.

– Всё. Хватит. Товарищ прапорщик, мы своё сделали. Пошли уже назад.

– Погоди, – сказал я.

– Да чего «погоди»? – Громила уже начал злиться по-настоящему. – Сначала ишак, теперь ружьё, потом ещё, может, тётку его искать пойдём?

Латиф торопливо замотал головой.

– Нет-нет. Тётки не надо. Только… – Он снова замялся. Сглотнул. И сказал уже совсем другим тоном, без прежнего шутовства: – Там недалеко друг мой. Раненый. Для него травы были. Я один не могу к нему идти без ружья. Если шакалы, или кто похуже… – Он развёл руками. – Идти совсем недалеко. Проводите. Только до него.

Вот тут уже и у меня внутри всё подобралось.

Потому что это было именно то, что он недоговаривал с самого начала. И чего хотел от нас на самом деле.

Громила тоже все сразу понял.

– Ну да, – сказал он. – Друг, значит. Конечно. И всё это время ты про друга своего молчал просто потому, что забыл, наверное?

Латиф посмотрел на него прямо в упор. И впервые за всё время без улыбки.

– Потому что вы бы не пошли, – сказал он.

Громила коротко и зло усмехнулся.

– И сейчас не пойдём.

Он посмотрел на меня. Ждал, видимо, что я кивну. И по-своему был абсолютно прав.

Пахло от всего этого скверно. Очень скверно.

Латиф помог нам. Это факт. Вывел на кусты Эфедры. Ишака тоже не выдумал. Но «раненый друг» – вот тут уже начиналась территория, где любой шаг мог привести не туда.

Я смотрел на Латифа и думал.

Если бы хотел завести нас в беду, мог бы сделать это раньше. На подъёме. На открытом склоне. Где угодно. Но не завел. Значит ли это, что и сейчас не врёт? Ничего это не значит. Просто усложняет дело.

С другой стороны, если там и правда раненый, а мы уйдём, то потом уже не узнаем ничего. Ни кто он. Ни что тут вообще происходит. Ни почему местный с ним возится.

А главное – Латиф говорил не как человек, который хочет заманить, а как тот, кого прижало по-настоящему.

– Далеко? – спросил я.

Громила выдохнул так, будто я его лично предал.

Латиф мгновенно ожил.

– Нет. Совсем нет. Вон за тем уступом. В ложбине. Там тень. Там вода рядом. Полчаса, не больше.

– Оружие у него есть? – спросил я.

Латиф помедлил всего на удар сердца.

– Не знаю, – сказал он.

Соврал. Или не договорил. Это было видно.

– Вот! – вскинулся Громила. – Слышали? Уже врёт.

– Я не вру, – быстро сказал Латиф. – Я просто не знаю. Он ранен. Ему не до оружия.

– А нам, значит, до него… – начал было Громила

Я поднял руку, и Громила осёкся.

– Идём, – сказал я. – Но по-моему.

Латиф закивал быстро, охотно.

– Конечно. Конечно.

Громила смотрел на меня так, будто хотел вцепиться в рукав и дотащить обратно вниз силой.

– Товарищ прапорщик…

– Он уже помог, – сказал я негромко, не глядя на него. – Показал, где кусты растут. Значит, пока смысла нас топить у него не нет. Пойдём, посмотрим. Если здесь что-то не так, на заставе должны знать об этом.

– А если не успеем уйти? – так же тихо спросил Громила.

– Тогда будем работать.

Он помолчал. Сжал зубы. Потом коротко кивнул.

– Понял.

Я сам не чувствовал себя спокойным. Наоборот. Всё внутри уже было собрано, как перед входом в тёмный, не знакомый лес. Чутье говорило: здесь опасно. Но это была не холостая тревога. Там впереди и правда могло ждать что-то нехорошее.

– Идёшь первый, – сказал я Латифу.

– Хорошо.

– Один шаг в сторону, и стреляю без предупреждения.

Латив быстро оглянулся через плечо. Улыбка вернулась, но стала уже какой-то нервной.

– Хорошо, шурави-брат. Я не дурак.

– Это мы ещё посмотрим.

Дальше шли иначе.

Не как раньше, когда просто искали куст по склонам. Теперь уже в полной тишине. Латиф впереди, чуть согнувшись, вел ишака за верёвку. Я за ним в нескольких шагах. Громила – правее и чуть сзади, так, чтобы видеть и его, и меня, и фланг.

Местность пошла неприятная. Камень больше, тень гуще, щели между валунами глубже. Здесь было удобно не только прятаться от солнца. Но и готовить засаду.

Я отмечал всё. Каждый уступ. Каждый куст. Каждую складку рельефа, откуда можно было бы открыть огонь.

Латиф шёл быстро, но не суетливо. Несколько раз оглядывался. Но во взгляде его не было ни хитрости, ни страха. В нем скорее читалась нервная торопливость. Будто он боялся, что мы всё-таки передумаем идти с ним.

Минут через десять он замедлился.

Впереди открылась узкая, вдавленная в склон ложбина. С одной стороны – нависший каменный козырёк. С другой – россыпь валунов. В тени под козырьком темнело что-то вроде неглубокой ниши.

Латиф остановился. Повернулся к нам.

– Там, – сказал он тихо.

Я уже держал автомат так, чтобы поднять его можно было за долю секунды.

– Твой друг может ходить?

– Чуть-чуть.

– Зови, – приказал я.

Латиф шагнул вперёд. Шагнул медленно, очень осторожно. И окликнул на своём. Один раз. Потом ещё. Голос у него изменился – стал мягче. Сделался почти заботливым.

Из-под каменного навеса никто не ответил.

Тогда Латиф забеспокоился, сорвался с места и почти побежал вниз.

Громила напрягся, вскинув автомат, но я остановил его. Остановил, потому что видел, что Латиф бежал так, будто ему и в голову не приходило, что его могут застрелить.

– Эй! Эй, Шер-Ага! – крикнул он на русском вдруг. – Я вернулся! Слышишь? Я пришёл! Ты живой?