Текст книги "Позывной: "Дагдар" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.

Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.

Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.

Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.

Я поднял голову.

– Войдите.

Дверь отворилась, и в землянку, пригнувшись в проёме, вошёл Громила.

Он прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Несколько секунд смотрел на меня, будто сравнивал с тем, что видел вчера. Или позавчера. Или в первый день нашего с ним знакомства на полевой кухне.

– Ну что, товарищ прапорщик? – сказал он наконец. Голос у него был низкий, глуховатый. – Как себя чувствуете?

Я отложил зеркальце на тумбочку.

– Нормально.

Он хмыкнул. Не поверил, видать. Скользнул взглядом по моей повязке, по тому, как я сидел – ровно, но сдержанно, чтобы лишний раз не тревожить бок. Потом прошёл внутрь, тяжело ступая, и встал у стола.

– Ага, – протянул он. – По вам видно.

– Ты чего пришёл? Пожалеть меня?

– Вот ещё, – фыркнул Громила. – Было б кого.

Сказал грубо, как всегда. Но при этом уголок его рта дёрнулся. Да и взгляд сразу стал чуть мягче. В другое время он, может, добавил бы ещё что-нибудь едкое. Сейчас не стал.

Некоторое время мы молчали.

Потом он спросил:

– Идти готовы?

Я поднял на него глаза.

Вопрос был задан как будто между делом. Простенько. Будто он спрашивал, выйду ли я на плац перекурить.

– А ты? – ответил я с улыбкой.

Хохотнул, низко, гортанно. Потом посерьзнел.

– Переход-то сдюжите? – проговорил он уже тише. – Идти, как ни как, не два шага. Несколько километров.

Я не ответил сразу. Медленно поднялся с койки. Бок неприятно напомнил о себе, но терпимо. Я расправил плечи, переждал секунду, чтобы тело не качнуло, и только потом сказал:

– Все будет нормально.

Он следил за мной внимательно. Очень внимательно. И, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы. Видел, как я сначала задержал дыхание, когда встал. Видел, как не до конца разогнулся сразу. Видел всё. Но спрашивать повторно не стал.

– Ну да, – проговорил он, коротко кивнув. – Не гляди, что железякой в пузо получили, а все такой же стреляный воробей, как всегда.

– Сомневаешься?

– Нет, – он качнул головой, – вы сомневаться не разрешали. Или как?

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

Я наклонился. Осторожно, чтобы не дёрнуть рану. Взял ремень, снял с вешалки китель надел, подпоясался.

– Далеко пойдём? – спросил он спустя секунду.

– Не очень.

– Вверх?

– Увидишь.

Он тихо выдохнул носом. Наверное, хотел чертыхнуться, но сдержался.

– И как вас товарищ лейтенант отпустил? Не рано ли вам выходить?

– Отпустил. Видишь же?

– Вижу, – вздохнул Громила, – и еще вижу, что мне, в мой выходной, с вами придется топать.

– Если хочешь, можешь оставаться. Я тебя не тащу.

Громила сначала застыл так, будто его молнией прошибло. Потом потемнел лицом. Обиделся видать.

– Да ладно вам… Я ж это так. Просто…

– Пойдем ко мне в каптерку. Возьмем снаряжение и оружие в оружейке, – проговорил я, взяв панаму.

– Я, товарищ прапорщик, чего спросил-то, – заговорил он, пока я надевал панаму. – Если станет худо – вы скажите. Без геройства.

Я поднял взгляд.

Вот оно. Не «не сдохни по дороге". Не "не хочется вас тащить обратно». А именно это: если станет худо – скажи. То есть, он уже внутренне согласился меня прикрывать. Взять часть тяжести на себя. И сделал это без красивых слов.

Я кивнул.

– Скажу.

– Угу, – буркнул он. И тут же добавил, будто сам себя одёрнул: – Только лучше чтоб не стало. А то не хочется вас на горбу тащить.

Я хмыкнул.

– Это уж как пойдёт. Ладно, выходим.

Он посторонился, пропуская меня к двери. Уже у самого выхода не удержался:

– А если там этого… ну… этой травы не окажется?

Я остановился. Обернулся вполоборота.

– Значит, пойдём дальше.

Громила моргнул.

– А если окажется, что трава не та?

– Тогда тоже пойдём дальше.

Он засопел. Немного раздражённо, немного уважительно. Так сопят люди, которые понимают, что спорить уже поздно.

Я толкнул дверь плечом. Снаружи в землянку сразу вошёл сухой солнечный свет и запах горячей пыли. Где-то на плацу кто-то закричал, засмеялись, потом рявкнул мотор. Шишига выкатывалась из-под навеса.

Я шагнул наружу. Громила вышел следом.

Дверь за нами закрылась.

И только тогда он спросил совсем тихо, почти под нос:

– Слушайте, а на кой черт вам вообще нужна эта трава?

От автора:

* * *

🔥НОВИНКА!🔥 Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство – убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве. /reader/574465

Глава 23

Я шагнул на утоптанную землю, поправил ремень, чтобы не давил раненный бок и только после этого ответил:

– Нужна – значит нужна.

Громила, уже вышедший следом, недоверчиво покосился на меня. Но без обиды. Он вообще, кажется, уже понял, что если я не хочу чего-то говорить, то клещами из меня это не вытащишь.

– Понятно, – буркнул он. – Объяснили, так объяснили.

Я ничего не ответил. И без того на разговоры тратить силы не хотелось. Идти получалось нормально. Даже держаться ровно получалось. Но стоило сделать неловкий шаг или неудачно вдохнуть глубже, как рана напоминала о себе сразу, без лишних церемоний.

Зайдя в каптерку, чтобы взять там вещмешки и немного припасов в дорогу, мы свернули к оружейке.

Двор заставы жил своей обычной жизнью. Кто-то волок ящик. Свободные бойцы заканчивали с уборкой пожарища от кухни. Из-под навеса рявкнул мотор генератора, потом захлебнулся и затих. Кто-то выругался на это матом.

Дежурный торопливо выдал нам с Громилой автоматы и подсумки с запасными магазинами.

– О! – раздалось сзади. – А это ещё что за самодеятельность, товарищ прапорщик?

Я даже оборачиваться не стал. И так понял, кто пришёл.

Чума влетел в оружейку быстро и, при этом, как-то возмущенно топоча. Он застыл у порога. Принялся переводить взгляд с меня на Громилу, с Громилы на автомат у меня в руках, и по этому взгляду было ясно.

– Куда это вы собрались, товарищ прапорщик? – спросил он, хотя вопрос был, скорее реторичиским. – Вы что это оба удумали?

Громила кашлянул в кулак и почему-то отвернулся к стене, делая вид, что его тут вроде как и нет. Правильно. Умно.

Я спокойно защёлкнул магазин. От этого движения в боку неприятно потянуло, но я не подал виду.

– Недалеко, – сказал я.

Чума округлил глаза.

– Недалеко? – переспросил он. – Извините за прямоту, товарищ прапорщик, но вам сейчас даже до того края заставы уже идти «далеко»! А вы за периметр⁈

– Не начинай, Вася.

– Не начинать? – он аж шагнул ко мне. – Да я вот буду начинать! Потому как вы сейчас раненный, а значит, под моей ответственностью!

Я смолчал. Чума, который всегда становился особенно ревностным к своей работе, когда дело касалось ухода за раненными, конечно же не отступил:

– Вы три дня пластом лежали! У вас бок зашит! Морда, извиняюсь, как после мясорубки! Куда вы собрались⁈ Да еще и с автоматом!

Я накинул ремень АК на плечо. Медленно. Так, чтобы не дёрнуть рану. Чума следил за каждым движением и бесился ещё сильнее. Бесился потому, что видел, какие замедленные это были движения.

– За травой, – сказал я.

Он моргнул. На секунду даже замолчал.

– За какой ещё травой? – спросил уже тише.

– Растёт тут одна, – ответил я. – Лечебная. Надо собрать.

Чума уставился на меня так, будто ждал, что я сейчас сам заржу и скажу, мол, ладно, хватит, это я так над ним издеваюсь. Но я, конечно же, ничего такого не сказал. И уж тем более не засмеялся.

Громила шевельнулся у стены, потом снова затих. Он, видно, и сам не понимал до конца, куда мы идём и зачем. Но в конфликт благоразумно лезть не стал.

– Трава… – повторил Чума с тупым изумлением. – Трава ему понадобилась… Товарищ прапорщик, вы себя слышите? На заставе полным полно медикаментов. Уж с чем с чем, а с ними проблем никаких нету. А они, думается мне, получше любой местной лечебной травы будут.

– Они не подходят, – кратко ответил я, проверяя, чтоб подсумок не мешался на боку.

Фельдшер вздохнул. Вздохнул горько. Прямо-таки отчаянно.

– Скажите честно, – начал он. – У вас, после того боя с душманами ничего не сдвинулось в голове-то?

– Не сдвинулось.

– Да? А выглядит наоборот.

Я чуть повернул к нему голову. Осторожно. Повязка тянула щеку, как тугой ремешок.

– Вася, будь другом, не мельтеши.

Он аж задохнулся от возмущения.

– Не мельтеши? – сказал он сипло. – У вас швы, товарищ прапорщик! Швы! А что будет, если они в пути разойдутся⁈

– Не разойдутся.

– С чего вы взяли?

– Ну если разойдутся, – я приблизился, хлопнул Чуму по плечу так, что он аж пошатнулся, – то как приду, ты меня обязательно подлатаешь.

Вот это его уже по-настоящему взбесило. Он сжал кулаки, потом тут же разжал, потому что драться со мной всё же не собирался. Да и повести плечом, чтобы сбросить мою руку, тоже не решился.

– Кто вас отпустил? – спросил он наконец.

– Вась, – я вздохнул, – у тебя че, кроме меня других забот нету?

– Да знаю я кто! Лейтенант Зайцев, вот кто! – подбоченился Чума. – Ну конечно. Нашли друг друга, два стратега.

Он повернулся к Громиле.

– А ты чего молчишь, лоб здоровенный? Тебе жить надоело?

Громила поморщился.

– Мне приказано сопровождать, – проговорил он глухо.

– Сопровождать… – передразнил Чума. – Куда? На тот свет?

– Вася, – сказал я уже жёстче. – Хватит.

Он замер.

Я редко говорил с ним таким тоном. Потому, наверное, и подействовало. Чума только засопел часто, зло. В глазах у него, под всей этой бравадой и странной заботливой злостью, я увидел страх. Страх за меня. За товарища. За того, который стал ответственностью фельдшера. И я понимал этот его страх. Но сделать ничего не мог. Потому что были другие, более важные дела. Важнее, чем мои раны.

– Недалеко сходим и вернёмся, – сказал я уже чуть мягче. – Не дёргайся.

– Я и не дёргаюсь, – надулся Чума. – Я просто заранее думаю, чем вас потом сшивать по новой.

Я хмыкнул.

– Вот и думай.

Он хотел ещё что-то возразить, но только махнул рукой. Зло. Безнадёжно.

– Да ну вас, – буркнул он. – Идите за своей травой. Только если развалитесь по дороге, я вам, клянусь, сперва зашью, а потом сам придушу.

– Договорились, – улыбнулся я.

Мы вышли из оружейки.

На солнце после полумрака землянки сразу резануло глаза. Я прищурился. На плацу было пустовато. Несколько человек возились у БТР. Еще двое тащили ящик с патронами, откуда-то доносился запах солярки и вчерашней золы. День стоял прозрачный, жёсткий. Солнце раскалило небо добела. Было оно сегодня злым и, от его сурового света всё вокруг казалось каким-то голым, выжженным от всего лишнего.

Мы почти дошли до дорожки, ведущей к КПП, когда навстречу нам вышел Зайцев.

Шёл он как бы мимоходом. Ни торопливости, ни суровой начальственности в нем не было. Обычный человек идёт по своим делам. Только я сразу понял: он ждал нас. Или, по крайней мере, подгадал, когда мы пройдем мимо.

Зайцев был без головного убора. На лице замбоя крепко сидела усталость. Сидела так, будто он и ночью толком не спал. Однако лысая голова лейтенанта все равно была гладко выбрита и даже солидно блестела на солнце. И все же, свежести вида это ему не добавляло. Видимо, за последние дни ему, тоже досталось как надо – если не телу, то голове точно.

Увидев меня он на миг замедлил шаг. Взгляд его скользнул по автомату, по подсумку с магазинами, по моему лицу, задержался на повязке, закрывавшей шрам.

– Все таки пошел. – сказал он, остановившись перед нами. – Я надеялся, все ж передумаешь. Сильно далеко пойдете? Ты говорил к предгорьям.

Громила, как водится, вытянулся. Я – нет. Просто стоял и ждал.

– Недалеко, товарищ лейтенант, – ответил я.

– Это я уже слышал, – сказал он. – А поконкретнее?

– Трава тут одна растёт. Лечебная. Хочу ее набрать, чтоб поскорее прийти в форму.

Зайцев помолчал. Уголок рта у него чуть приподнялся – не то это была усмешка, не то раздражение.

– Всем бы ваши заботы, – сказал он.

Я ничего не ответил.

Он подошёл ближе. Так, чтобы Громила отошёл на полшага, сам того не замечая. Теперь мы стояли почти вплотную.

– Селихов, – проговорил Зайцев негромко. – Может, всё-таки не сейчас?

Голос у него был спокойный. И именно поэтому я понял: это не приказ. Это действительно последняя попытка отговорить.

– Сейчас, – сказал я.

Он уставился на меня. Смотрел долго. Спокойно. Потом перевёл взгляд ниже, на то, как я держу корпус. Прямо, или нет. Сложно ли мне стоять или нормально. Оберегаю ли раны несознательно, или держусь как обычно. Простой, гражданский человек не заметил бы в моей позе ничего странного. Зайцев, привыкший видеть солдатскую выправку, конечно заметил все.

– Болит? – спросил он.

– Терпимо.

– Это ты мне сейчас врёшь или себе?

Я хмыкнул.

– Какая разница.

– Для меня – большая, Саша. Ты нам, здесь, на Рубиновой, нужен. Без тебя уже никак.

– Тогда ты правильно сделал, что отпустил меня.

На скулах у него проступили тени. Значит, все-таки злится, но держит в себе. Зайцев вообще не был из тех, кто орёт по пустякам. И если уж дошло до спокойного, но плотного нажима, значит, дело для него и правда важное.

– Да. Отпустил, – сказал он. – И назад слова брать не люблю. Понимаю, что если ты себе чего в голову вбил, легче с тобой согласиться, чем отговорить. Но ты тоже пойми: если по дороге тебе станет хуже, я потом не с Чумы спрашивать буду. И даже не с тебя. Выходит, что будет это моя ответственность.

Это он сказал без пафоса. Без всякой бравады. И потому прозвучало серьёзно.

Я посмотрел ему в глаза.

– Не станет, командир.

Он чуть мотнул головой. Будто отмахнулся от моего упрямства, с которым приходится только мириться.

– Далеко не лезьте, – сказал он после паузы. – К закату чтоб были на заставе. Если станет хуже – сразу назад. Вопросы? Вопросов нет. Хорошо.

Потом он повернулся к Громиле.

– Головой за него отвечаешь, понял?

Громила так и рявкнул:

– Так точно.

Зайцев ещё секунду смотрел на меня. Потом коротко кивнул. Кивнул не по-дружески и даже не тепло. Кивнул просто признавая, что дальше спорить бесполезно.

– Идите уже, – сказал он. – Пока я не передумал.

Мы двинулись дальше.

За спиной остались склад, навес, баня, ящики, чьи-то голоса. КПП заставы был уже близко. Часовой у спирали встретил нас взглядом. Тоже, кажется, удивлённым. Впрочем, мало ли кто тут на кого как смотрит.

У КПП, в полосе тени от будки часового стоял Искандаров.

Вот уж кто точно оказался там «случайно».

Он курил. Одной рукой держал папку под мышкой, другой – сигарету. Дым от неё тянулся вверх лениво, почти не шевелясь в неподвижном воздухе. Увидев нас, майор не сдвинулся с места. Только взгляд прищурил.

– Я смотрю, ты и правда времени не теряешь, – сказал он.

Я подошёл ближе. Остановился в двух шагах.

– Стараюсь, товарищ майор.

Он скользнул взглядом по моему снаряжению, потом – по лицу Громилы, на котором, как всегда в такие минуты, было написано примерно всё, кроме точного смысла происходящего.

– За травой? – спросил Искандаров.

– Уже все разведали?

– Работа такая, Саша.

– Да. За ней.

– Полезная, надеюсь?

– Посмотрим.

Уголки его рта чуть дрогнули. Он затянулся, потом выдохнул в сторону. Вежливо, почти по-свойски. Но за всей этой вежливостью стояло то обстоятельство, что майор понимал куда больше, чем говорил.

– Смотри, Саша, – проговорил он негромко. – Лекарство и яд – это за частую одно и тоже. Вопрос бывает только в дозировке.

Я пожал плечами.

– Да. Зачастую.

– И всё равно идёшь.

– Иду.

Он кивнул. Так, будто услышал именно то, что и ожидал.

– Вернись к вечеру.

– Постараюсь.

Искандаров смотрел так, будто хотел прожечь во мне дыру своим взглядом. Я выдержал его. Несколько секунд мы молчали. Потом он сам опустил глаза на сигарету, стряхнул пепел и шагнул в сторону, освобождая проход.

– Ладно, – сказал он. – Идите.

Часовой зашуршал спиралью, и тогда мы вышли за территорию заставы.

Сразу будто бы стало тише.

Не совсем тихо, конечно. Где-то в камнях стрекотали кузнечики. Ветер тёр сухую траву о не менее сухую землю. С заставы ещё доносились голоса: крики кого-то из офицеров или сержантов, чей-то смех. Но всё это уже было позади. Не рядом. А где-то там, за спиной.

Тропа шла сперва полого, между камней и серых, жестких кустов. Потом начинала подниматься выше, к склону.

Я сделал несколько шагов, прислушался к боку. Боль была. Куда ж без неё. Но пока терпимая. Главное – не рвать темп сразу. И не показывать лишнего.

Громила шёл рядом. Молчал. Сапоги его тяжело топали по камням. Несколько раз он на меня косился, будто решал, стоит ли снова начать разговор. Видно было – терпит из последних сил.

Наконец не выдержал.

– Так что это за трава-то? – спросил он. – На кой она вам сдалась?

Я не ответил сразу. Поднял ногу на камень, перешагнул узкую промоину, только потом сказал:

– Такая, от которой мне будет лучше.

Громила хмыкнул.

– А-а… Вот оно что.

По тону его было ясно: ни черта он не понял.

И не поверил тоже.

– И всё? – спросил он.

– Всё.

– Прям совсем всё?

– А тебе мало?

Он засопел. Но не обиделся. Просто, видно, понял, что дальше пока не добьётся ничего.

Мы шли вверх. Солнце било в плечо. Повязка на лице чуть намокла, стала тянуть кожу сильнее. Под сапогами сухо похрустывал щебень.

– А эта трава, – наконец решился Громила, когда мы остановились в теньке на минутку, чтобы перевести дух, – это не дурман? Ну, который душманы в горах курят.

– Нет.

– А что тогда?

– Стимулятор.

– Чего? – Громила наморщил лоб, услышав, видимо, малознакомое слово.

– Вроде кофеина в таблетках. Только намного сильнее.

– А-а-а-а… – Протянул он, – и откуда вы о ней знаете?

– От одного пастуха.

– И что, пробовали?

Я вздохнул.

– Слушай, Громила. Ты когда сделался такой любопытный?

Громила явно сконфузился, даже покраснел и больше ничего не сказал.

Мы пошли дальше. Громилы хватило не на долго.

– Слушайте, – сказал он спустя минуту, уже тише, почти не глядя на меня. – А если за эту вашу траву потом платить придётся? Ну… Просто я слыхал байки про то, что в спецназе и КГБ бывают какие-то таблетки. Вроде как, выпьешь, и потом двое суток можно провести на ногах. Даже воевать. И не устанешь. Но зато потом здоровье сильно портится. Прям капитально.

Я посмотрел вперёд, на серый склон, где меж камней торчали редкие кусты.

– Пойдем проверим тот склон, – сказал я вместо ответа.

Громила повернул голову. Хотел, видать, что-то ещё спросить. Но не спросил.

И правильно сделал. Потому что отвечать подробнее я всё равно не собирался.

На склоне не оказалось ничего интересного, и мы пошли дальше. Через два часа подъёма даже Громила перестал шутить.

Сначала он ещё держался. Пыхтел себе за спиной, переставлял свои здоровенный сапоги по камням. Время от времени бросал даже что-нибудь вполголоса, больше для того, чтобы не тащиться в полном молчании. Но потом разговор у него начал сходить на нет. Только дыхание осталось – тяжёлое, густое, временами даже натужное. Да ещё камни под его подошвами иногда сухо осыпались вниз.

Мы поднялись выше. Застава осталась где-то далеко позади, за холмами и скалами, и уже не слышно было ни мотора, ни голосов, ни смеха. Только ветер тёрся о камень да редкий колючий кустарник шуршал где-то в щелях между валунами.

Солнце било сверху почти отвесно. Воздух стоял сухой, как в раскалённой печи. Горло давно пересохло, язык стал шершавым. Воды мы взяли немного, чтоб не нагружаться, а потому берегли ее.

В боку ныло. Не так, чтобы валиться – нет. Но глубже, чем поначалу.

Я терпел молча.

Громила тоже молчал. До поры.

Где-то справа, далеко внизу, потянуло шакальим воем. Тонко. Протяжно. Словно кто-то провел лезвием по стеклу.

Громила поднял голову.

– Шакалы, – буркнул он. – Распелись, заразы.

Я ничего не сказал. Только на слух прикинул направление. Вой шёл снизу, из каменистой складки между двумя серыми гребнями. Потом он стих.

Мы прошли ещё с полсотни шагов. Тропа тут и тропой-то не была – просто кто-то когда-то ходил по склону, и теперь среди камней угадывалась более удобная линия. Я шёл первым. Не быстро. Ровно так, чтобы хватало дыхания и не распарывало бок. Сзади сухо сопел Громила.

Наконец он не выдержал.

– Товарищ прапорщик, – сказал он, и по голосу было слышно, что начал он издалека не от вежливости, а чтобы самому не показаться нытиком. – А вы уверены, что она тут вообще есть?

– Есть, – ответил я.

– Ага.

Он помолчал.

– И именно тут?

– Именно выше.

– Выше, значит…

Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.

Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:

– А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?

– Это не трава, – сказал я.

– Ну куст. Разницы-то.

– Есть разница. Эти кусты растут наверху.

Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.

– Ну может, и есть разница, – буркнул он. – Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.

Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.

Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.

Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.

– Ещё немного, – сказал я. – Скоро найдем.

– Вы уже десятый раз так говорите.

– Значит, точно найдем.

Громила фыркнул.

– А если её тут вообще нет? – спросил он спустя минуту. – Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.

– Значит, найдём ее дальше.

– Дальше… – повторил он тоскливо.

Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.

Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал – рано или поздно я найду ее.

Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.

Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону – влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.

Вой уже не тянулся ровно. Он рвался, дробился на несколько звериных голосов. В нём появилось что-то жадное. Возбуждённое.

– Близко воют, – сказал Громила.

Я вслушался. И почти сразу услышал ещё один звук.

Сначала не понял, что это. Будто кто-то коротко, отрывисто выкрикнул что-то. Потом снова. И ещё. Уже отчётливее.

Это был человеческий голос.

Громила вскинул голову.

– Человек, – сказал он. – Это человек кричит.