Текст книги "Прежде, чем умереть (СИ)"

Автор книги: Артём Мичурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 26

Некоторые называют меня психом, опасным шизофреником, маньяком с болезненными садистскими наклонностями. За глаза, конечно, но я-то знаю. А те, кто не называет, либо осторожничают, либо попросту не знакомы со мной. Можно ли винить их за это? Разумеется. Но я не стану, я понимаю, отчего такое происходит. Виной всему – невежество. А винить человека за невежество в мире, где оно является нормой, слишком просто и до пошлости банально. Тем не менее, они неправы. Любой психопат, потрошащий людей, делает это потому, что испытывает непреодолимую тягу к данному процессу, и только. Да, он может утверждать, что его ведёт Сатана, что голоса в голове вещают крайне убедительно, что жертвам так будет лучше, ибо они, его стараниями, отправляются в рай, и прочую хуету. Но истина в том, что это всё – оправдания. Каким бы жестоким мясником ни был этот психопат, он, в глубине своей больной натуры, осознаёт неправильность совершённого, его уродство, грязь и мерзость. Мастурбирует он на разделанные трупы, или рыдает над ними – не важно, психопат всегда является жертвой собственной одержимости и не бывает удовлетворён. Всё его никчёмное существование вращается вокруг этого, он живёт своими жертвами, остальное – тлен. Маньяк – он как дебильный ребёнок, которому дали краски, а тот макает в них шаловливые ручонки и мажет ими по холсту, успокаиваясь на время, но потом видит, что за нелепую мазню сотворил, и впадает в депрессию, пока не получит новые краски взамен испорченных. Но довольно о психах, поговорим теперь обо мне. Ощущаю ли я тягу к физическому уничтожению прямоходящих форм белковой жизни? Постоянно. Получаю ли я удовольствие от процесса? Зачастую. Помню ли я тех, кого убил? Очень немногих. Является ли убийство самодостаточным? Крайне редко. Сожалею ли я о содеянном? Никогда. Я – художник, и творю шедевры. Они редки, но прекрасны, это искусство. В остальное время приходится заниматься ремеслом, лубочными картинками, чтобы свести концы с концами. Может ли художник жалеть о потраченных красках, должен ли задумываться об их судьбе, выдавливая из тюбика на палитру? Вопрос риторический. Никто ведь не называет повара больным ублюдком за то, что он разделывает зверей и превращает их в чудесные блюда. Никто не считает маньяком столяра за срубленные распиленные деревья. Разве же это справедливо – клеймить меня унизительными эпитетами, лишь за то, что не зарыл в землю дарованный свыше талант? Откуда столько нетерпимости и злобы? Люди так жестоки...

– Целую неделю?! – не на шутку возмутил меня медик своим диагнозом.

– Быть может, дней пять, но не меньше, – закончил старый шарлатан с перевязкой. – Ноге нужен покой.

– А кому он не нужен?

– Я обычно сидя работаю, – попытался Ветерок реабилитироваться. – До позиции доковыляю как-нибудь.

– А что если её отрезать? – предложил я альтернативный вариант лечения. – От культи меньше хлопот.

– Могу предложить временный протез, – поднялся медик, игнорируя озвученный мною прорывной метод терапии, и достал из шкафа видавшую виды деревяшку с ремнями. – Крепится на колено, и руки свободны.

– Сколько? – с тяжёлым сердцем прикинул я в уме общую сумму.

– Восемь серебром.

– Пять.

– Нет, восемь.

– Шесть, и по рукам.

– Восемь.

– Ладно, уболтал, семь так семь.

– Я сказал – восемь.

– Господи-боже, кто учил тебя торговаться? – отсчитал я монеты и положил на стол. – Запрягай.

Вымогатель от медицины согнул Ветерку ногу и, подсунув под колено протез, притянул его ремнями к бренной плоти:

– Не туго? Пройдитесь.

Ветерок потоптался на месте, примеряясь к новой конечности, и весьма резво промаршировал туда-сюда по кабинету:

– Как родная, доктор, – расплылся инвалид в улыбке, абсолютно не отягощая себя переживаниями о моих финансах. – Спасибо вам огромное!

– Вот и славно, – сгрёб прохиндей монеты со стола. – Не забывайте менять бинты.

– О! – развёл руками Стас, встречающий нас на пару с лейтенантом у крыльца, когда деревянная нога застучала по ступеням. – Тебе прямая дорога на паперть, состояние сколотишь.

– Да, видок жалкий, – согласился Павлов. – Надо хоть штаны драные сменить.

– И берцы не помешают, – раскатал губу Саня, – а то сапог при ходьбе сваливается.

– А пинджак бархатный тебе не справить? – поинтересовался я возможными предпочтениями колченогого франта.

– Да это ж так, к слову пришлось, – смутился тот.

– Ладно, пора проведать нашего железного друга. Жутко интересно, что за работы там обошлись в целый «Корд».

Мастерская располагалась в пяти минутах ходьбы от стадиона и облюбовала старую пожарную часть – колоритное здание с тремя арочными гаражными воротами и небольшой каланчой из красного, потемневшего от времени и грязи кирпича. Запах бензина и машинного масла сигнализировал о верном выборе курса лучше всяких вывесок и указателей. Ну, сейчас мы узнаем, как выглядит существо, берущее за несложный ремонт «Кордами». Удивлюсь, если не увижу рогов, или хотя бы трёх шестёрок за ухом.

– Хозяева! – ударил я несколько раз кулаком в низкую дверцу на одной из створок ворот, отчего вся конструкция заходила ходуном, звеня металлическими деталями, неплотно прилегающими к рассохшимся доскам. – Открывайте, мы за ЗиЛом! Оглохли что ли?!

– Ты не думаешь, – скорчил недовольную рожу Павлов, – что стоит проявлять чуть меньше агрессии при контакте с незнакомыми людьми, которые не сделали тебе ничего плохого?

– Нет. Ёбаный в рот! Мне что, дверь выломать?!

В ответ на мой уточняющий вопрос изнутри донеслось шебуршание, и нетвёрдый голос с хрипотцой ответил:

– Кхе-кхе... Выламывать-то без надобности, тут я. А в чём дело? Что с машиной не так? И кто спрашивает?

– Он издевается? – поинтересовался я у лейтенанта.

– У машины был пробит радиатор, порван ремень вентилятора, разбиты стёкла. А спрашивают те, кто заплатил тебе «Кордом» за ремонт, – включился в сложный переговорный процесс Павлов, и это принесло свои плоды.

Дверца со скипом отворилась, и на фоне полутёмных внутренностей гаража показалась чумазая бородатая харя в слесарных очках на лбу, служащих поддержкой седым патлам норовящим закрыть щурящиеся толи от света, толи он избыточной хитрожопости глаза.

– Ну, узнал? – спросил Павлов, спустя десять секунд игры в гляделки.

– А! – будто вышел из анабиоза механик и, убрав руку от сердца, призывно замахал ею, направившись внутрь своей тёмной дурно пахнущей берлоги. – Заходите-заходите живее. И дверь затворите! Да, а то тепло... тепло-то утекает. Холодища такая нынче, угля не напасёшься. Утром девка ваша приходила, хотела машину забрать, так она ещё не готова была.

– Вот же сука, – усмехнулся Станислав.

– Да как нам успеть-то?! – всплеснул руками механик, после чего снова схватился за сердце. – И так всю ночь вкалывали без продыху. Договорились ведь на после обеда.

– Не кипишуй, – ободряюще хлопнул я седого по плечу. – Он не про тебя. Хотя... Цену ты, старый, заломил конскую.

– Так ведь по работе и цена.

Изнутри помещение гаража выглядело куда просторнее, нежели снаружи. Разделённое поддерживающими высокий потолок колоннами, оно тянулось на добрых два десятка метров, а в ширину занимало не меньше семи. Большая печь-буржуйка потрескивала возле забитого досками и фанерой бокового окна, несколько керосиновых ламп, расставленных и развешанных в хаотичном порядке, скупо освещали внутреннее убранство, состоящее из металлических шкафов, ящиков, верстаков, слесарных станков и стеллажей с инструментами. Дочерна запачканный бетонный пол проваливался двумя похожими на свежевырытые могилы смотровыми ямами, третью было не разглядеть, потому как над ней стоял грузовик, и я не сразу признал в нём наш ЗиЛ.

– Это что за...? – подошёл я ближе и только сейчас заметил шебаршащиеся под днищем руки.

Худосочный парнишка в засаленном комбинезоне вылез из ямы, сунул гаечный ключ в карман и обтёр ладони подобранной с пола ветошью:

– Здрасьте, – кивнул он учтиво. – Ваша машина?

– Не уверен, – пригляделся я к новым обводам кабины, лишившимся прежней элегантности.

– Ну да, пришлось кое-что переделать, – развернулся пацан лицом к угловатому монстру и почесал взъерошенный затылок. – Глядите, – указал он на то место, где раньше было лобовое стекло, – тут сталь семь миллиметров. Под большим углом поставил. Видите, как под крышу заходит? Рикошеты давать будет хорошо, если с земли в лоб лупят из стрелковки некрупной. От лобовухи мало что осталось, а новую не найти. Но я сумел выкроить куски из уцелевшего. Водителю смотровую щель побольше вырезал, дорогу без проблем видать, уплотнил всё, чтоб не продувало. А пассажиру бойницу ещё сделал, и по сторонам тоже, – отодвинул он прямоугольную заслонку под смотровой щелью на стальном листе, заменившем боковое стекло. – Сейчас все круглые вырезают, но по мне так неудобные они, ствол толком не развернёшь, а тут под любым углом стрелять можно и высоты для прицельных достаточно. Да и задвижка надёжнее, чем кругляшёк на соплях. Дверцы теперь толстые, можно не бояться, что жопу прострелят. Передок тоже укрепил, – подошёл он к обновлённой решётке радиатора и провёл сверху вниз гаечным ключом по её стоящим под углом в сорок пять градусов рёбрам, отчего те издали жутковатый звук. – Пулю, даже если не остановит, разобьёт и замедлит точно. Ну и таранить если кого надумаете – переживаний меньше. Но самая главная штука у нас вот где! – гордо вскинув голову, проследовал рукастый мальчонка к кузову и, запрыгнув в оный, ловким движением сорвал брезент, укрывающий возвышающуюся позади кабины конструкцию. – Как вам?

– Ого! – дал свою экспертную оценку Стас.

– Нравится?

– Ну-ка посторонись, – залез он в кузов и приложился к водружённому на станок-столб «Корду».

– Пулемёт на все триста шестьдесят градусов свободно вращается, попробуйте. Впереди, конечно, будет мёртвая зона из-за кабины, но тут уж ничего не поделать. Если только совсем высоко поднимать.

– Не нужно, – описал Станислав круг стволом вокруг оси. – Цели по большей части с флангов возникают, и позади. Ты глянь! Его даже как зенитку использовать можно.

– Ход позволяет, – кивнул мальчонка. – А зачем?

– На всякий случай. И щиток противопульный грамотно сделал, – постучал Стас по гнутому листу стали, приваренному к лафету и закрывающему стрелка от колена до плеча. – Борта, смотрю, тоже укреплены.

– Не по всей длине, только в радиусе вращения. Баки ещё армировал. Ну и каркас сделал, чтоб укрыться. Брезент сверху накидываете, и типа полукунга получается.

– Молодец-молодец, – приговаривал Стас, любовно поглаживая левой ладонью трубу приклада, после чего дёрнул ручку досылателя и, развернув пулемёт дулом в мою сторону, нажал спуск. – Мне нравится.

– Ну, это самое главное, – не сдержал я счастливой улыбки, воодушевлённый положительными эмоциями дорогого соратника. – Ради такого и «Корда» не жалко. Поломки-то устранили?

– Само собой, – пожал плечами мальчонка.

– Нам бы ещё баки наполнить и в бочку пятьдесят литров. Есть у вас?

– Как не быть, – блеснул металлическими зубами седой, явно подсчитав в своём алчном уме наклёвывающийся барыш. – Но солярочка – удовольствие не дешёвое.

– Давай уже, режь по живому.

– Два бака по сто семьдесят плюс пятьдесят... Выходит двести шестьдесят серебром.

– Да ты охуел!

– Почему охуел? Три литра за две монеты, триста девяносто литров, вот и считайте.

– Да у вас водка дешевле!

– Может и так, только на водке далеко не уедешь, – покрякал седой, весьма довольный своим остроумием. – К тому же спрос велик, сами, небось, разумеете. Не сегодня-завтра последнее откачаем, а следующий бензовоз с востока ещё дождаться надобно. И, скажу сразу – стволами не возьму. Если только второй «Корд»...

– Нет.

– Жаль. На крупняк-то покупатели быстро находятся, а калаши тут сбыть – целая проблема. Да и с патронами таже история. У нас тут либо серебром, либо горючкой принято рассчитываться. Горючки у вас нету, так что...

– Складно. Но, знаешь, почему-то меня всё равно не покидает ощущение, будто-кто-то пристроился с тыла и настойчиво пытается присунуть. Стыдно должно быть, в твои-то годы.

– Да я и не...

– Сколько стукнуло?

– Шестьдесят два, – буркнул седой, насупив брови. – А что?

– Работа-то не в тягость? Небось, и зрение уже не то, артрит, радикулит, маразм навещает всё чаще, сердечко пошаливает?

– Ну, годы никому здоровья не добавляют.

– Хорошо, что смена молодая подрастает, – кивнул я на мальчонку. – За двоих пашет? Правильно, так и надо с ними. Кем тебе доводится?

– Да не родной он. Беспризорничал тут, я и подобрал. Работает на совесть, так что вы не беспокойтесь.

– Я и не беспокоюсь.

Короткий удар кулаком под сердце заставил старого механика покачнуться и вытаращить глаза.

– Вы что?! – дёрнулся было молодой, но уткнувшийся в затылок глушитель ПБ быстро отрезвил горячую голову.

– Знаешь, – присел я возле упавшего на спину старика, – мы в вашем сраном городке меньше суток, но он так заебал, что у меня кончилось терпение. Это не твоя вина, просто, на тебя пришлась последняя капля.

Лицо механика посинело, прерывистое дыхание стало похоже на разевание рта выброшенной на сушу рыбы.

– Твою мать, – отвернулся Павлов.

– Не надо, – поправил я упавшие на вытаращенные глаза седые пряди. – Не сопротивляйся. Это твой конец, прими спокойно, он лучше многих.

Панический взгляд, устремлённый в пустоту, сфокусировался на мне и остекленел. Серые губы застыли в безуспешной попытке произнести последние слова. Хватающиеся за отказавшее сердце руки ослабли и устало сползли на пол.

– Как тебя зовут, пацан? – обратился я к подросшей смене.

– Денис, – прошептал тот, сглотнув.

– Поздравляю, Денис, теперь это всё твоё. И прими мои соболезнования в связи с кончиной старого друга. Он умер быстро и почти без мучений. Просто, время пришло. Так ведь? Так ведь? – повторил я вопрос, не дождавшись ответа.

– Да, – кивнул Дениска, – всё так. Время...

– Ай молодец, далеко пойдёшь. Если только мне не придётся возвращаться и делать это место бесхозным. Поверь, не все смерти одинаково легки.

– Вам не придётся, нет.

– Хорошо. А теперь заправь нас.

– Да, – снова кивнул хозяин гаража и снял со стены шланг.

– Господи, Кол, – зашептал Павлов мне на ухо, будто боялся, что мертвец услышит, – мы же могли заплатить.

– Конечно могли, лейтенант, – хлопнул я его по плечу. – Проследи за пацаном. Как закончит... Да шучу я, шучу. Не будь таким занудой.

Глава 27

Будучи мелким пиздюком, я пытался рисовать. Шкрябал угольком по бетону, изображая нечто, отдалённо напоминающее автоматы, пистолеты, ножи, кровищу и прочие милые глупости, близкие сердцу каждого арзамасского шкета, иногда даже пририсовывал к этому антропоморфные фигуры. Тогда мне казалось, что ещё чуть-чуть, маленько практики, и пора подыскивать незамаранные своды новой Сикстинской капеллы. Росту чувства собственного величия активно способствовали случайные и неслучайные созерцатели того великолепия, что выходило из-под моего угля, мела и колотого кирпича. Обычно, пока я трудился над новым шедевром, зеваки стояли за спиной и, присвистывая, выражали всяческое почтение моему таланту. Не могу сказать, что это было приятно. Это было охуенно! Находиться в центре внимания и при этом не служить ни для кого мишенью – удивительное чувство. Даже не знаю, с чем сравнить... Будто подрочить взялся, а вокруг от этого все кончают, сыплют комплиментами и просят ещё. И вот однажды, находясь на пике дворовой славы, я решился сделать следующий шаг, шаг дерзкий, рискованный, но назревший. Ведь если хочешь добиться чего-то большего, нежели признания соседской шпаны, понадобятся связи и покровительство сильных мира сего. Недолго думая, я выбрал подходящий фрагмент стены нашего бункера и превратил серый бетон в эпичнейшее полотно. Я работал над ним четыре дня, пока наш патрон находился в разъездах, вложил всё, на что был способен, стёр пальцы в кровь, и результат того стоил. Великое произведение искусства эпохи постядерного ренессанса запечатлело самого Валета, стоящего в преисполненной пафоса позе со своим ИЖом в руках на фоне полыхающего Арзамаса. Первым увидевший это рукотворное волшебство Фара едва не задохнулся от восторга, после чего, насилу отдышавшись, разродился кратким, но ёмким вердиктом бывалого искусствоведа: «Ебать ты художник!». Следующим утром вернулся Валет. Я ждал его, переминаясь у двери с ноги на ногу, буквально сгорая от нетерпения показать свой шедевр. И я показал. Его лицо, из того самого мгновения, когда он увидел, до сих пор стоит у меня перед глазами.

– Нда... – Валет прочистил горло и смачно харкнул прямо в центр шедевра, после чего растёр плевок пальцем. – Вроде, не всё ещё потеряно. Живо взял ведро, тряпку, и смыл эту поебень.

С тех пор я больше не рисую. Страшно подумать, как могла бы сложиться судьба, отнесись Валет схожим образом к результатам моей основной деятельности, но, слава богу, ими он всегда был доволен.

– До сих пор не могу поверить, что ты убил этого старика, – продолжал сокрушаться Павлов, ведя наш обновлённый ЗиЛ к стадиону. – Зачем? А если бы там была охрана?

– Охрана? – слегка опешил я от такого поворота.

– Да, Кол, охрана, ребята со стволами, которые следят за порядком на вверенном объекте. Что если этот малец позвал бы...?

– Нет, погоди. Так тебя только это беспокоит?

– Меня беспокоит всё, что может стать помехой для выполнения нашей миссии. А такие... невынужденные эксцессы ставят под удар само её продолжение. Я разочарован.

– Ох ебать! Неужели?

– Как ты не понимаешь, что нужно быть осмотрительнее? Мы на чужой территории, по сути, в тылу врага, сейчас не место и не время для импульсивности.

– А знаешь, что меня разочаровывает? Хотя...

– Что?

– Забей.

– Говори. Между нами не должно быть недомолвок. Смелее.

– Уже неважно. Просто, на секунду показалось...

– Ты издеваешься?

– Да. Следи за дорогой.

На стадион мы въехали эффектно – в брызгах грязи и лучах проглянувшего солнца на ржавой броне. Торчащий из-под навеса ствол «Корда» органично дополнял брутальную картину. Меся протекторами футбольное поле, наш танк глумливо брызнул слякотью в сторону кавалерийского сектора и свернул направо – в сектор элитной мотопехоты – где занял пустующее место между полусгнившим «Уралом» и каким-то самодельным чудищем, разукрашенным крестами. Я вылез из кабины, со скрипом открыв раза в два потяжелевшую дверь, и направился к парнишке, занимающему пассажирское сиденье внутри молельного дома на колёсах.

– Здорова! Как жизнь молодая? – поприветствовал я отрока лет семнадцати, держащего в руке огрызок карандаша, а на коленях – кусок фанеры с листком бумаги поверх него.

– Батя сейчас подойдёт, – отложил парнишка свои художества и глянул краем глаза на торчащий промеж сидений приклад.

– Да не боись, я только поболтать хотел. Известно, когда бензовоз подъедет?

– Нет, – помотал он головой, сдвинув левую руку ближе к прикладу. – Этого никто заранее не знает.

– Ну, хоть примерно?

– Сегодня-завтра, скорее всего. Вы в первый раз?

– Да, черти дёрнули. Почём билет-то?

– От машины зависит. У вас, смотрю, пулемёт там. Двенадцать и семь? Круто. Большую скидку сделают.

– А ты, значит, бывалый уже? Много по Карачуну ездил?

– Четыре рейса, – не без гордости сообщил отрок.

– И как оно?

– По-разному, – парень слегка успокоился и снова взял свой импровизированный мольберт. – Однажды вообще без проблем проехали, а в другой раз под такую раздачу угодили, что вся выручка на ремонт ушла, даже больше. Спасибо добрым людям – на буксир взяли... за часть груза, а то бы Серафим наш, – ласково пнул он железного монстра, – на обочине гнил.

– Серафим, говоришь?

– Это батя его так назвал. Он у меня верующий очень. Кресты вот заставил нарисовать, для защиты.

– Не разделяешь, стало быть, батиных взглядов?

– Да не особо, – пожал парнишка плечами и взялся черкать карандашом. – По мне так пулемёт надёжнее. Хотя, кто его знает. Видал я, как и в броневиках народ крошили, а мы с батей вот целы до сих пор, – сделал он не по возрасту глубокое умозаключение и, замолчав ненадолго, добавил: – Хотите, и вам кресты нарисую?

– Нет, пожалуй, но за предложение спасибо. А ты сам откуда?

– С Касимова. Неделю назад выехали. Думали, как раньше, в Муроме бензин сбыть, и только тут узнали, что власть сменилась. Теперь, наверное, придётся в Коврове покупателей искать. Слыхали, что с Муромом-то стало?

– В общих чертах.

– Говорят, газом всех потравили, а трупы на стене развесили, и вороны их клюют теперь. Правда, нет?

– Всякое может быть. Чего рисуешь-то? – кивнул я на листок.

– Да так, – смутился парень.

– Покажи. Ладно, не ломайся, я разного повидал, смеяться не стану.

Парень вздохнул и протянул мне бумагу. На мятом покоробленном от влаги листе красовался плечистый мужик в рогатом шлеме, взгромоздившийся на гору черепов и держащий на плече огроменный меч, по виду тяжелее его самого.

– Книжку тут одну прочитал, – потупив глаза, пояснил юный иллюстратор, – захотелось нарисовать.

– А неплохо.

– Правда?

– Определённо. У тебя талант, развивай, хороший рисовальщик без работы не останется. Глядишь, и по Карачуну мотаться не надо будет, – я протянул рисунок обратно, и только тогда заметил на обратной стороне перегнувшегося листа подозрительно знакомое изображение.

– В Муроме сорвал, – виновато поджал губу парнишка. – Бумагу раздобыть непросто. А вы знаете, за что его разыскивали?

– Старосте на сапог плюнул?

– Не, говорят, он двух безопасников убил – одного застрелил, прямо в лоб, а второму прикладом голову снёс подчистую. И всё из-за женщины, – добавил желторотый романтик со вздохом. – Он думал, безопасники её убили, а она живая оказалась, только без сознания.

– Откуда знаешь? – оглянулся я и, сам того не ожидая, заговорил шёпотом: – В Муроме слышал?

– Там с неделю только об этом и было разговоров. Награда-то видали какая? Люди разное болтали, говорили, что сорок золотых за простого убийцу не платят, хоть он всех безопасников перебей. Вроде как украл он что-то у муромских. А потом газ, и трупы на стенах... Чудно всё.

– Чудеса случаются. А с женщиной той, что дальше приключилось?

– Слышал, в госпиталь её положили, – парень хмыкнул и добавил несколько штрихов к своему рисунку. – Только вряд ли ей это помогло.

– Да уж. Ты вот что... Как бы сказать? Не распространяйся об этом, пока мы здесь. Лады?

– Лады, – приподнял бровь мнительный малый. – А почему?

– Просто не распространяйся. Вот уедим, и можешь хоть...

Пока я это говорил, смотрящие поверх моего плеча глаза носителя изустных преданий плавно округлялись, а челюсть опускалась, заставляя нервно подрагивать оставшуюся без опоры нижнюю губу.

– О чём не распространятся? – раздался вдруг за спиной голос Станислава.

Сука, что за манера подкрадываться!

– Ни о чём, – обернулся я, не успев придумать ничего умнее. – Меньше болтаешь – дольше живёшь.

– Да ну? А при чём тут наш отъезд? – Стас, глядя на оцепеневшего парня, включил страшное лицо номер два «кажется, меня хотят наебать, убью к хуям, на всякий случай», – Хер ли ты пялишься?

– Я не пялюсь, – потупил взгляд побледневший сказитель и сделал попытку избавиться от улики в руках.

– Что у тебя там?

– Да это ничего...

– Дай сюда!

Не тратя времени на оценку художественных достоинств произведения, Стас перевернул листок и хмыкнул:

– Про меня, значит, разговор.

– А про кого ещё? – пожал я плечами. – Слава бежит впереди тебя.

– Зубы мне не заговаривай. О чём он не должен распространяться?

– Если я скажу, тебе не понравится.

– Мне уже не нравится, и всё сильнее.

– Вижу, но тогда тебя прям корёжить начнёт, до того будет мощная неудовлетворённость услышанным. Я не могу так рисковать твоим психическим здоровьем, которое, по правде говоря, и без того не в лучшем состоянии.

– Что происходит? – подключился к нашему врачебному консилиуму Павлов.

– Какая-то херня, – поделился с ним авторитетным мнением Станислав. – Эти двое тут перетирали обо мне и не хотят говорить что.

– Некрасиво, – поставил диагноз лейтенант. – Я предлагаю прояснить тему ваших разговоров.

– Уверен? – поинтересовался я. – Ведь, следуя твоим рекомендациям...

– Говори уже! – вспылил Стас.

– Ладно, ты сам этого хотел. Помнишь ещё ту... Катерину, кажется?

Напряжённое лицо Станислава обмякло и вытянулось.

– Так вот, – продолжил я, – есть мнение, что она была не такой уж и мёртвой на момент вашей последней встречи. Мне продолжать?

– Да...

– Если верить источникам этого молодого человека, – указал я на дышащего через раз собирателя фольклора, – после твоего спешного отбытия Катерину поместили в муромский госпиталь. Я правильно говорю?

– Угу, – кивнул парнишка.

– Продолжай, – ответил Стас на мой немой вопрос.

– Госпиталь находится внутри периметра, – развёл я руками. – Собственно, на этом наша увлекательная история подошла к концу. Спасибо за внимание, до новых встреч.

– А как...? – вцепился Стас парню в плечо. – Как давно ты об этом слышал?

– Я не помню точно, – поморщился тот от боли. – Больше недели назад. Может, дней десять-двенадцать.

– Между тем, как я видел её в последний раз, и тем, как Муром... – запнулся Станислав. – Сколько мы в пути?

– Неделю, – ответил Павлов.

– Неделю, – повторил Стас, нервно улыбнувшись, и начал загибать пальцы: – Два дня перед этим Муром был в блокаде. Значит, есть минимум один день.

– Что за день?

– День, в который её могли выписать!

– А случай-то потяжелее, чем думалось, – насилу удержался я от того, чтобы садануть себе ладонью по лбу.

– Ты не понимаешь! – схватил Стас меня за плечи, и я приготовился уклоняться от лобызаний, но дело по счастью ограничилось горящими глазами и безумной улыбкой. – Катя! Она может быть жива! – он тряхнул меня, словно надеялся, что это поможет бредовой идее проникнуть в мой мозг, а потом отпустил и схватился за свою голову, безусловно, в этом нуждавшуюся: – Я должен вернуться в Муром.

– Бога ради, что ты несёшь?

– Ей может требоваться помощь, моя помощь. У неё никого больше нет.

– Эй, Стас. Стас, посмотри на меня. Ты помнишь, как она выглядела в тот, последний, раз?

– Она лежала на полу. Без движений. В луже крови под головой. Я решил, что она мертва, что её убили, – спрятал он лицо в ладонях. – Я оставил её там, одну. Даже пульс толком не проверил.

– Ты понимаешь, что это здорово похоже на тяжёлую черепно-мозговую травму? Ей проломили голову, она потеряла много крови. Как думаешь, в Муроме дохуя специалистов, способных после такого поставить её на ноги за считанные дни? Нет, лучше не отвечай, не беси меня. Я сейчас скажу кое-что, и ты должен как следует над этим поразмыслить. Ладно? Её шансы дожить до атаки были минимальны, а шансов пережить атаку не было вовсе. Что бы там её ни убило, оно это сделало наверняка.

– Нет, – помотал Стас головой. – Ты неправ.

– Конечно же прав. Тебе любой это подтвердит.

– У неё был шанс.

– Ни малейшего. Ты ни одного не оставил. Забавно, если бы я не знал, что эта... Катя – твоя большая и чистая любовь, то решил бы, что её-то смерти ты и хочешь больше всего. Ты был так настойчив и изобретателен в этом.

– Заткнись, – растерянность и муки совести на лице Станислава вдруг резко сменились раздражением и пульсирующей на лбу веной.

– Почему? Ты же сам корил себя за первый эпизод. Сокрушался о том, как подставил эту манду. Погорюешь теперь о втором. Плёвое дело.

– Она тебе не манда, – прорычал наш благородный рыцарь.

– Она мне вообще никто и ничто, меньше, чем плевок под каблуком. Мне срать, сдохла она от треснувшего черепа или её вывернуло наизнанку от газа. Даже если её распухший зловонный труп отколупают из общей кучи и будут драть всем Легионом – мне глубоко пох**.

Рука Стаса легла на кобуру.

– И, если тебе так хочется к ним присоединиться, – продолжил я, – мне тоже пох**. Не придётся делить долю.

Палец снял хлястик, прошуршав по ребристой накладке ПБ.

– Но есть одна проблемка – не престало носителю секретной информации разгуливать, где вздумается, в поисках своей дохлой шмары. Поэтому, дорогой друг, ты сейчас успокоишься, утрёшь слёзы, проглотишь сопли, и будешь делать свою работу. Либо я перережу тебе сухожилия, вскрою печень, откупорю фляжку для особых, трогательных случаев и, потягивая брусничную настоечку, буду наблюдать, как ты подыхаешь в этой грязи.

Ой, зря я начал педалировать эту тему. Но когда цепляешь кого-то за живое, чертовски трудно ослабить хватку. Не покинувшая меня детская любознательность так и подзуживает выяснить, что же произойдёт в конце – лопнет терпение оппонента, или инстинкт самосохранения убережёт его. Я выяснил.

Стас выхватил пистолет из кобуры. Пока правая рука нетерпимого к критике бузотёра меняла вектор ствола, ориентируясь на моё беззащитное тело, я, повинуясь рефлексам, рванул навстречу и всадил кинжал во вражескую грудь.

Могу поклясться, что за мгновение до того, как клинок встретился с тканью разгрузки, где-то в спинном мозгу возникло странное парадоксальное желание – остановить это всё. Но над законами физики наши желания не властны. Семнадцать сантиметров холодной острой как игла стали, разогнанные массой летящего вперёд тела, пробили плотные волокна и... завибрировали, напоровшись на что-то твёрдое.

«Бля!!! Не может быть! Я попал точно между рёбер, сантиметром левее грудины! Ни рожков, ни молний!» – пронеслось в голове, пока превращённое в метательный снаряд тело продолжало нагружать встретившейся с непредвиденным препятствием клинок.

Ноги Стаса оторвались от земли, и мы оба полетели в грязь. Над моим левым ухом хлопнуло, лязгнуло и обдало кожу теплом. Ещё раз, и ещё – ближе, громче, теплее. Пока левая рука боролась со стремящимся разрядиться мне в голову ПБ, правая – взметнулась и, что есть сил, опустилась чуть выше прежней точки соприкосновения. Клинок «Гербера» дрогнул и раскололся пополам.

«Чёрт...»

Предательски треснувшее в районе «талии» лезвие теперь годилось разве что для нанесения ритуальных порезов, но тяжёлая рукоять всё ещё оставалась мне верна. Изловчившись, я обогнул выставленное предплечье Стаса и зарядил навершием ему в бровь. Но удар вышел слабоват, и алый от бешенства подонок, ухватив меня за ворот, сунул лбом в нос. Перед глазами сделалось темно и депрессивно, по телу прокатилась гадкая волна слабости. Ещё раз, вслепую, махнув импровизированным кастетом, я переключился на вооружённую руку супостата, не прекращающую попыток совместить ось ствола ПБ с моей драгоценной черепной коробкой. Но меня опередили. Чья-то нога прижала правое запястье Стаса к земле, чей-то локоть сдавил мне шею и потянул назад, а моя правая рука с останками кинжала оказалась за спиной.

– Хватит!!! – зазвенело в ухе. – Это приказ!