Текст книги "Прежде, чем умереть (СИ)"

Автор книги: Артём Мичурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Ольга уверенным шагом проследовала к стойке и протянула руку раскрытой ладонью в сторону озадаченного Иннокентия:

– Крест, живо.

– Прошу прощения...

– Верни мой крест.

– Отдай ей, Кеша, – ответил я на немой вопрос нашего кормильца. – Сочтёмся, не переживай. А ты, – обличительно указал на Ольгу мой подрагивающий от негодования перст, – раз уж на то пошло, оплати свою порцию!

– Я это не заказывала, – повесила она на плечо винтовку и подобрала мешки. – Счастливо оставаться.

– Проваливай!

– Знаешь, – остановилась Ольга в дверях, – когда-то я равнялась на тебя. Но это было давно. Того Кола больше нет.

– Да катись уже к чёрту! И не попадайся мне на глаза, от греха подальше! Тварь небла... – слова застряли в горле, сочась жгучей желчью, к тому же входная дверь давно закрылась и продолжать было глупо. – Налей мне, – махнул я Ветерку. – Всем налей, ешьте, пейте, веселитесь. Иннокентий!

– Чего изволите?

– Кеша, друг сердешный, подскажи, не найдётся ли в твоём роскошном заведении апартаментов без окон.

– Совсем без окон?

– Да, Кеша, глухие непроницаемые стены.

– Есть комната в подвале...

– Прекрасно!

– Но там будет не совсем комфортно.

– О, Кеша, комфортнее сейчас навряд ли где сыщешь. Распорядись подготовить четыре спальных места. Да побыстрее.

– Сей момент.

– Ты серьёзно? – нахмурился Стас.

– Нет, блядь, разыграть тебя решил. Смешно?

– Надо бояться?

– Опасаться, Станислав, надо опасаться. Это никогда не бывает лишним, а сегодня так особенно. До утра никому здание не покидать.

Глава 25

Когда пуля серьёзного калибра проникает в голову, она не просверливает в ней аккуратную дырочку, она создаёт внутри черепа давление, моментально превращающее мозг в пюре, разрушает структуру тканей в области многократно превосходящей собственный диаметр. Если калибр более чем серьёзный, попадание в голову аннигилирует последнюю, преобразует на доли секунды в огромное красное облако и распыляет по окружающим поверхностям тонким слоем. Когда мне хочется ощутить бренность всего сущего, я размышляю об этом. Ведь что такое личность, что такое «Я» – всего лишь электрические импульсы в сером веществе. Прерви их распространение, и всё исчезнет – ни мыслей, ни эмоций, ни памяти. Чисто поймавший головой пулю даже не узнает об этом, ему не будет больно, не будет страшно, обидно или неожиданно, плохо или хорошо, совсем нет, он попросту прекратит своё существование в один миг, и от мыслящего существа с багажом самого разного жизненного опыта останется лишь гниющая органика. И всякая чепуха про наследие, оставленную память, сраных потомков – она сразу теряет смысл. Многократно прокручивая эту мысль, начинаешь лучше понимать фанатиков из Рваных Ран, удобряющих собою землю ещё при жизни. А потом возникает желание лечь на спину, закрыть глаза и свести бесполезные электрические импульсы в сером веществе к минимуму.

Не спалось. Стас нажрался и храпел, как сволочь, что, впрочем, не мешало пребывающему в аналогичном состоянии Ветерку и дёргающему конечностями в попытке спастись от собственных демонов Квазимоде.

– Скажи, лейтенант, – начал я, глубокомысленно глядя в заплесневелый потолок облюбованного нами на ночь подвала, – ты когда-нибудь задумывался, для чего вся эта возня?

– В смысле? – повернул он голову в мою сторону.

– Для чего мы месим говно по жизни, страдаем от ран, холода, голода, обид, разочарований, спим в обоссаном крысами подвале, когда могли бы наслаждаться своим кратким пребыванием в этом мире, вкушая все удовольствия, какие он только может предложить?

– Ты что-то принял, помимо водки?

– Ну почему сразу принял? Нет. Просто, это ведь так глупо – просерать жизнь, занимаясь всякой неприятной хернёй. Она неминуемо закончится, и мы пожалеем, если успеем, что прожили её так, а не иначе.

– И что ты предлагаешь, устроить оргию, наширяться, уйти в запой?

– У тебя не самая богатая фантазия, но в целом да. Плюнуть на всё и веселиться без оглядки.

– Ну, предположим, повеселишься неделю-две. А что потом?

– Да к чёрту это «потом». Зачем оно? Предадимся безудержному празднику жизни, неистовым страстям и извращённым утехам, на полную катушку, а потом просто... – щёлкнул я пальцами. – И всё.

– Что «всё»? – приподнял бровь лейтенант.

– Конец, всему конец. Его так и так не избежать. Зачем же оттягивать и мучительно ползти к неминуемому финалу, раздираясь в мясо об острые камни бытия, когда можно пролететь с ветерком, под песни, пляски, бухлишко и разврат, да на полном ходу и вмазаться, чтоб чертям тошно стало? Вот представь себе, Павлов, что знаешь день своей смерти. Скажем, послезавтра. Как бы ты потратил оставшееся время? Только не говори, что отправился бы творить добро направо и налево.

– Почему нет?

– А смысл?

– Совесть облегчить, – пожал лейтенант плечами. – С чистой совестью и умирать легче.

– Откуда знаешь?

– Так говорят.

– Кто? Покойники? Где ты этой х**ни понабрался? Взрослый, вроде, мужик, а слушаешь шарлатанов. Слушай меня, я о смерти знаю столько, сколько никто из живых не расскажет. И, анализируя богатейший научный материал в области психологии, что был получен мною за годы ударной трудовой деятельности, могу сделать один неоспоримый вывод – на смертном одре каждый становится эгоцентриком. Пред ликом грядущей пустоты всем посрать на то, что они сделали, их заботит лишь то, чего сделать и познать не успели. И если ты полагаешь, что речь про общественно полезные дела, я тебя разочарую. Близость смерти поднимает из пучины разной переоцененной хуеты самое важное и кристаллизует его, вешает прямо у тебя перед глазами – вот, смотри, смотри, что ты упустил, от чего отказался ради всякой поебени, о которой теперь и не вспомнишь. Жить «по-людски», сохранять добрососедские отношения, откладывать в кубышку на чёрный день, довольствоваться малым – и так год за годом, десятилетиями, до самого конца. Зачем? Какова цель?

– А по-твоему какова? Ради чего стоит жить?

– Думаю, ради момента, когда с полной уверенностью скажешь: «Вот и всё, я взял от жизни, что хотел, больше она ничего не может мне дать, пора двигаться дальше».

– Недостижимо, – поджал губу лейтенант. – Для этого нужно быть аскетом, которому довольно чистой воды и подножного корма. Иначе желания будут лишь множиться.

– Я составлю список, и стану вычёркивать пункты по мере исполнения.

– Захочется вписать новые.

– Пусть так, но я буду знать, ради чего живу и страдаю. А когда надоест, поставлю жирную точку.

– И что, уже есть пункты?

– Пока всего три: воздушный шар, плавучий бордель и собственная церковь. Подумываю над четвёртым – завоевание мира.

– Ты точно что-то принял, – вынес Павлов свой вердикт и перевернулся на другой бок, оставив меня наедине с тягостными мыслями.

Утром, позавтракав остатками ужина, мы вдвоём с лейтенантом отправились разыскивать контору «Девяти Равных», чтобы обналичить свои натуральные активы. Сами активы, дабы минимизировать риск внезапной потери ими ликвидности, остались в подвале под присмотром полусонного Станислава и всегда бодрого Квазимоды.

Вчера мы толком-то с городом не познакомились, а уж сегодня не отвертеться, как бы этого ни хотелось. Нижний Ломов был из тех населённых пунктов, пребывание в которых, даже проездом, вгоняет в такое глубокое уныние, что хочется встать посреди пустой улицы, запрокинуть голову и выть на свинцовое осеннее небо. Малоэтажная застройка позапрошлого века, провалившиеся крыши, заплесневелые стены, пни пошедших на дрова лип, грязевое месиво вместо дорог, и особенно редкие копошащиеся среди всего этого дерьма людишки, похожие на червей в старом гниющем трупе. Здесь даже воздух пах сырой могилой.

– Ночью выглядело лучше, – накинул я капюшон, застегнул ворот под самый нос и невольно поёжился.

– Восемь тридцать, – сверился с часами Павлов, – а уже хочется накатить.

– Надо было опохмелиться перед выходом, – поправил я ВСС, скользя глазами по окнам и крышам.

– Что ты всё головой крутишь? – не осталось это незамеченным. – Брось. Не верю, что она пойдёт на такое. Зачем ей?

– Ради удовольствия. Ну, знаешь, разрядиться, стресс снять, хорошо помогает.

– Нельзя же убивать ради этого, – на полном серьёзе заявил Павлов, насупившись.

– Почему?

– Что значит «почему»?! Просто нельзя, и всё.

– А кто ей запретит? Ты? Вот видишь, стало быть, можно. А то, что делать можно и приятно – делать нужно. Я сам её этому учил. Хер ли удивляться? Сейчас вот идём, болтаем с тобой, а впереди линия прицельная, шаг-другой – бах, и одной пулей обоих в лоскуты.

– Твоё состояние беспокоит меня в последнее время.

– Серьёзно?

– Да. Эти депрессивно-суицидальные разговоры...

– Какая ирония. Я сегодня потерял единственного, кого беспокоило моё состояние, и тут же обрёл нового... Как это называется, доброжелатель?

– Я бы сказал – друг.

– Не, мне больше нравится «доброжелатель».

– Почему ты стараешься отгородиться? Мы же на одной стороне, делаем одно общее дело. Я не навязываюсь, но твоя манера взаимодействия с людьми... Вот зачем ты сказал Ольге, что она сможет убить Стаса позже? Это ведь была не шутка, я худо-бедно научился распознавать твой специфический юмор.

– Потому что так и есть, она сможет. В чём проблема?

– Вместо констатации очевидного ты мог бы попытаться их примирить. Они – наша команда... Теперь уже не оба, к сожалению. Почему ты этого не предотвратил?

– О, мой наивный падкий на женские прелести доброжелатель, запомни – «Ольга» и «команда» – слова-антонимы. Помимо «команды» можешь с тем же успехом ставить к ней в пару «честность», «открытость», «терпимость», «компромиссность», «щедрость», «доброту» и ещё много-много прекрасных слов, которыми обычно описывают типичного хорошего человека.

– Но ведь...

– Я с ней работал? Да, но это было давно. Той милой девчушки, что смотрела на меня, как на бога, больше нет. Мы разбежались, и каждый раз, когда судьба сводит нас вместе, становится лишним подтверждением правильности такого решения. Рано или поздно она бы взбрыкнула, тут даже думать нечего. И эта стервозная дрянь ещё рассуждает о моей социопатии.

– Тут она права. Но тогда зачем ты взял её в команду?

– Хотел держать поближе, сколько получится. Ольгу наняли Святые, а у меня с ними в последнее время отношения так себе.

– Что значит «так себе»? – нахмурился лейтенант.

– Мы со Стасом и твоим тестостероновым сослуживцем провели нескольких святош к Господу вне очереди.

– Когда?

– По дороге в Муром.

– Сатурн не рассказывал.

– Не удивительно. Этот кусок модифицированного мяса разорвал в клочья их патруль и цинично надругался над останками.

– Сатурн?!

– Да, пытался сделать тотемы из черепов. Не знаю, кто научил мальчонку такому, но вышло паршиво. Обнаружив сие безыскусное поделие, Святые решили догнать халтурщика и предъявить претензии к качеству продукта. Пришлось отстреливаться. Теперь у Фомы на меня зуб. И нет причин рассчитывать, что этот жирный мудак не предложил Ольге награду за мою голову, а посулить он вполне может столько, что я и сам бы на её месте задумался.

– Час от часу не легче.

– Полагаю, она всё же не поддастся соблазну прямо сейчас, увяжется за нами, чтобы летучих плохишей найти, а уж потом видно будет.

– Но ты всё равно оглядываешься.

– Так полагаю я, что у Оли в голове – один чёрт знает.

– Сможешь убрать её, если потребуется?

– Гипотетически?

– Нет.

– Будет тяжело. Со снайперами всегда тяжело.

– Проблема только в этом? – поправил очки лейтенант. – Никаких душевных метаний?

– Хочешь знать, не распущу ли я нюни, когда её шея окажется под лезвием? Поверь, у меня есть опыт в таких делах.

– Да, помню... Ты правда вырезал свою семью?

– Брехня. Одному проломил голову камнем, двоих застрелил.

– Не передёргивай. Я должен быть уверен, на чьей ты стороне окажешься, когда до этого дойдёт. Если до этого дойдёт.

– Ага.

Хотел бы я сам быть в этом уверен.

Контора гильдии обнаружилась ровно там, куда и указывал Кеша – на улице Октябрьской, возле стадиона. Правда, сие монументальное сооружение давно позабыло, когда в последний раз видело состязающихся атлетов и слышало рёв толпы. Огромный эллипс, окружённый бетонными ступенями разобранных трибун, был частично заполнен ожидающими формирования следующего каравана машинами и гужевыми повозками, хорошо видными снаружи через широкие ворота. Сама контора располагалась по соседству в двухэтажном кирпичном здании, когда-то, вероятно, выполнявшем хозяйственные функции при стадионе. Возле входной двери красовалась бронзовая табличка: «Девять Равных. Трансрегиональная торговая гильдия. Часы приёма: 8:00 – 20:00. Без выходных». И от этой таблички прямо-таки веяло старомодной основательностью и строгим порядком, что на фоне окружающего упадка и разрухи рождало труднопреодолимое желание прижаться щекой к гладкому обманчиво тёплому металлу, дабы стать частью уютного мирка.

– Уверен, что хочешь его сдать? – спросил зачем-то Павлов, придержав открываемую мною дверь.

– За двадцать золотых-то? Да я его бантом перевяжу и цветами украшу.

Внутри было натоплено и веяло ароматами трав, поднимающимися паром из кружки дежурящего у входа престарелого вахтёра.

– Вы по какому делу? – оторвался он от чаепития и уставился на нас из-под косматых бровей.

– У вас тут мои золотые завалялись, – ответил я, осматриваясь, – хочу получить. Кто здесь за выплату наград отвечает?

– Ишь, какой резвый, – усмехнулся дед и, напялив очки, взялся нас разглядывать. – А за кого награда-то, за этого что ли? – кивнул он на Павлова.

– Нет, но... Сколько дашь?

– Шутник, – погрозил вахтёр пальцем, хихикая. – Так с чем конкретно пожаловали?

– А тебе подробности-то по чину вызнавать?

– Мне нынче всё по чину, – не стушевался дед. – Начальство с чахоткой слегло, незнай когда оклемается. Но ежели мой чин вам не по масти, можете с охранниками нашими потолковать. Или вот, – поднял он за шкирку и выложил на стол жирного чёрного кота, явно недовольного столь бесцеремонным обращением, – с Василием дела свои порешайте, он у нас тут самый солидный. А то ещё...

– Ладно, хватит, – прервал я скомороха-самоучку. – Слишком много юмора для столь раннего часа. Хочу получить награду за Александра Ветрова. Можешь выдать?

– Ветров... – повторил дед задумчиво. – Что-то не припомню такого.

– «Ветерок» его кличка, – уточнил лейтенант.

– М-м... Не та, не та уже память, – полез бюрократ в шкаф и выудил оттуда толстенный альбом с буквами «В-Г» на обложке. – Так, Ветров, говорите, Александр... Ага. Этот? – развернул он свой фолиант к нам и ткнул пальцем в довольно невыразительный, но всё же узнаваемый портрет Ветерка, сделанный, вероятно, со слов выжившего участника трагических событий, произошедших при деятельном участии нашего натурального актива.

– Он, – утвердительно кивнул лейтенант.

– Погоди-погоди, – пригляделся я к сопроводительной информации лота. – А это что за херня?!

– Где? – перегнулся через стол дедуля, придерживая пальцем очки.

– Вот! Какого хуя я вижу здесь цифру пять, просто «пять»?! Ты тоже это видишь? – обратился я к Павлову, дабы засвидетельствовать правоту моих глаз. – Это что такое? Он стоил двадцать золотых! Столько, столько, столько и ещё раз столько, мать твою! – объяснил я на пальцах алгоритм расчёта деду.

– Спокойно, – отошёл тот к стене, подняв руки. – Прошу не забывать, где вы находитесь.

– А ты напомни. Может, вывеска устарела, и тут теперь блядский цирк, а не «Девять Равных»? Вы с каких пор наебаловом занимаетесь?

– Давайте-ка не будем усугублять, и разберёмся в этом... ценообразовании. Так, – сел он и развернул альбом к себе, – что мы видим...

– Залупу конскую!

– Остынь, – тронул меня за плечо Павлов и кивнул наверх, где бесшумно появились две фигуры со стволами.

– Э-э... – повёл книжный червь пальцем по строкам печальной летописи Ветерка. – Ну вот! Как я и думал – всё просто и без затей. Просрочка.

– Чего, блядь? – не сдержался я.

– Сроки давности почти вышли, вот чего. Непонятно? Долго ваш Ветров дров не ломал и гильдии не пакостил, вот его и уценили. Так дошло? – пояснил дерзкий старикан.

– Это что за новые ебанутые правила?

– Да уж почитай лет пять им. Ежели голова за ум взялась и в преступных деяниях долгое время не уличена, цена её ежегодно пересматривается в сторону понижения, – отчеканил дед, и расправил замявшийся край страницы. – Этого отребья одно время столько развелось, что никакого золота не напасёшься. И терять-то им нечего было, знай себе грабь да убивай. А ту вроде как амнистия, через годик вычеркнем Ветерка вашего из наградных списков, и поминай, как звали. Ну так что, сдавать будете?

– За пять золотых? Да я его на мясном развале дороже продам.

– Дело хозяйское, – пожал старый хрен плечами и захлопнул альбом.

– Был о вашей гильдии лучшего мнения, – обличительно ткнул я пальцем в деда.

– Вот незадача, – скорчил тот огорчённую физиономию. – И как мне с таким грузом стыда теперяча жить? Ты подумай, Василий, конфуз-то какой приключился, не оправдали мы с тобою надежд.

– Пойдём отсюда, – схватил я Павлова за плечо и потащил к двери.

– Когда следующий бензовоз? – успел он выкрикнуть, уходя, на что получил ответ:

– У нас тут не вокзал! Приедет – узнаете.

Обычно, дерьмово начавшийся день имеет тенденцию на сохранение, а чаще – на рост глубины погружения в каловые массы, и вектор развития событий ясно давал понять, что мы движемся по второму сценарию.

– Куда катится этот мир? – искренне недоумевал я, возвращаясь несолоно хлебавши в «Дикий Капитализм». – Просрочка! Ты только подумай! Ничего святого! Они хоть представляют, что людей можно годами выслеживать? Абсолютное неуважение к профессии. А слышал, что этот хер про амнистию нёс? Амнистию, блядь! Это же полный пиздец. Типа за хорошее поведение что ли? Нет, раньше такой х**ни не было, раньше порядок был. Объявил награду – заплатил награду. И никаких – сука – амнистий.

– Ну, раз они так поступают, значит, это работает, – пролепетал Павлов, до тошноты спокойным тоном, вместо того, чтобы поддержать меня в праведном гневе. – К тому же, может оно и к лучшему. Снайпер нам не помешает. На время.

– Ой, только не клянчи, у тебя уже есть зверушка. Кстати, как там она?

– Он, – поправил лейтенант. – Не лучше всех, это точно. У парня была семья – мать, брат и две сестры. Все погибли, когда пытались защитить свой дом. Малец спасся в лесу, хватило ума. Соображает он вообще отлично. Возраста своего не знает, но, кажется ему около пятнадцати.

– Да ты заливаешь!

– В нашу первую встречу он мне тоже не показался настолько взрослым, наверное, из-за стресса притормаживал. Да, парень и сейчас не всё понимает, но нужно учитывать, что он родился и рос в изоляции. Если ему растолковать, он схватывает на лету.

– Ты так говоришь, будто решил растить его как родного.

– Я подумываю использовать Квазимоду в качестве разведчика.

– Уже и имя дал.

– Имя придумал ты.

– Нет, это был всего лишь оскорбительный ярлык, подчёркивающий физическое уродство. Мне не нравится эта тварь.

– Это я уже понял. И перестань его так называть.

– А то тоже обидишься и уйдёшь?

– Не понимаю, – улыбнулся лейтенант, безуспешно пытаясь скрыть раздражение, – зачем ты постоянно провоцируешь конфликт.

– Нихера я не провоцирую. Всё дело в том, что вокруг меня беспрерывно крутятся недоговороспособные, занудные, упёртые, наглые, с раздутым самомнением, лишённые здравого рассудка типы, одним своим существованием уже создающие невыносимую атмосферу глубокой депрессии. Они повсюду. Летят, как мухи на мёд.

– Мухи летят не на мёд.

– Вот видишь?! Видишь, что ты делаешь прямо сейчас? И это я тут провоцирую конфликт?

– Ладно, понял. Зря мы начали этот разговор.

– Да, лучше заткнись.

К моменту нашего возвращения жизнь в подвале «Дикого Капитализма» только-только начала вырываться из плена Морфея, мучительно и безобразно. Бледный как полотно Станислав сидел на тахте и мычал, обхватив свой тесный череп руками, Ветерок, сложившись пополам над парашей, отторгал туда содержимое пищеварительного тракта. Квазимода тихо притаился в углу, боясь, видимо, нарушить эту идилию.

– Ну хоть у кого-то утро выдалось добрым, – поприветствовал я присутствующих.

– Уже пора? – не оборачиваясь, спросил Ветерок голосом живого мертвеца.

– Да, собирайся. Надо тебя врачу показать.

– Зачем? На органы пустить хотят?

– Идея неплохая, но нет. За ногу твою беспокоюсь, от хромого снайпера проку меньше.

– О чём ты? – оторвался наконец Ветерок от параши и посмотрел на меня красными слезящимися глазами.

– Я передумал.

– То есть как? – перестал Стас мычать и подал более явственные признаки жизни.

– А вот так. Не всё решается деньгами. Есть на этом свете и более важные вещи, человечность, например. Человечнее надо быть, Станислав, милосерднее.

– Что... что за х**ню ты несёшь?

– Не пытайся понять, это не многим дано. Короче, Саня, фортуна снова повернулась к тебе лицом. С этого самого момента зачисляю тебя в наш отряд на место штатного снайпера.

Ветерок сглотнул, поднялся с карачек и, превозмогая боль в купе с рвотными позывами, вытянулся по стойке смирно. Уверен, баловень судьбы щёлкнул бы каблуками, если б мог.

– Я этого не забуду, Кол, – прохрипел он сквозь накатившее чувство безмерной признательности. – Богом клянусь, не забуду.

– Ладно, дружище, – хлопнул я своего бравого солдата по плечу, ощущая затылком осуждающий взгляд Павлова, – как скажешь, только не дыши в мою сторону.

– Да, извини.

– Хватай костыль, пора заняться твоим здоровьем.