Текст книги "Курс лекций по древней и средневековой философии"

Автор книги: Арсений Чанышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

Абеляр – представитель ранней городской культуры. Фридрих Энгельс писал, что у Абеляра главное не столько само его учение, сколько сопротивление авторитету церкви, "вечно возобновляющаяся борьба против слепой веры" (Архив Маркса и Энгельса. М., 1948. Т. 10. С. 300.). И в самом деле. Если для ортодокса Ансельма несомненен авторитет веры перед разумом ("верю, чтобы понимать"), то для Абеляра несомненна противоположная формула: "понимать, чтобы верить". Между этими двумя формулами принципиальная разница. Можно верить только в то, что познано интеллектом, понято разумом. Вера – функция знания, а не знание – функция веры. Нужно, думал Абеляр, исследовать сперва разумом само содержание религиозного тезиса, а затем уже решать, верить в него или не верить.

Цель познания – в достижении истины. В связи с этим французский философ, придавал решающее значение в познании диалектике как искусству отличения истины от лжи. Однако рационализм Абеляра схоластическо-теологический. В центре его внимание – доказательства христианских догм, то, во что и так следовало верить. Он думал, что все положения христианской веры могут быть доказаны разумом. По крайне мере Абеляр пытается рационально, разумно истолковать такую явно "сверхразумную" догму христианской церкви, как догма Троицы, где единица отождествляется с тройкой. На это направлена его "Диалектика".

В своём сочинении "Да и нет" Абеляр подобрал противоречащие друг другу высказывания церковных авторитетов, "отцов церкви", отчего был поколеблен их авторитет. Сам Абеляр пытается путем логической обработки этих высказываний их примирить, превратить абсолютную противоположность в относительную. Этот метод использовал через столетие Фома Аквинский. И ему за это ничего не было. Но пока что Абеляра не поняли. И его осудили.

В споре "реалистов" и концептуалистов Абеляр был сперва крайним номиналистом (как у Росцелина; общее в слове), а затем, заставив Гильома из Шампо изменить форму своего "реализма", сам перешел на позиции концептуализма или даже между концептуализмом и "реализмом". Позиция Абеляра была, пожалуй, наилучшая. Сами по себе универсалии, рассуждает Абеляр, не могут иметь объективной реальности, так что общее, казалось бы, должно заключаться в слове ("слово обобщает"). Но чтобы правильно применять слова, нужно знать "вещи", их свойства, характерные и существенные особенности, отличающие их от других групп "вещей". Так, общее содержится не в слове как таковом, а в слове, которое относится к своему классу сходных предметов, т. е. предметов, имеющих сходные черты, из которых и вытекает общее. Поэтому универсалии существуют как бы в самих предметах, что выше были оценено как невозможное. Но это возможно, если допустить, что универсалии существуют в "вещах" (само по себе это умеренный "реализм") потенциально, а не актуально. Универсалии актуальное существование получают в качестве понятий (концептуализм) и соответствующих им слов, терминов (номинализм) благодаря абстрагирующей силе мышления, которое переводит потенциально сущие универсалии в вещах в их актуальное понятийно-терминологическое бытие.

Оригинальны учение Абеляра о нравственности, его этика, изложенная им в трактате "Познай самого себя". В этом сочинении Абеляр тонко, аналитически различает: 1) склонность к дурному поступку, 2) волевое сознательное решение совершить этот поступок и 3) сам поступок. Сами по себе склонности, или наклонности, не хороши и не плохи. Наклонность ко злу еще не зло и не грех, Это всего лишь проявление слабости, естественного нравственного несовершенства человека. Да и поступки (это уже парадокс Абеляра) сами по себе не плохи и не хороши, потому что человек может творить зло, не ведая об этом. В чем же тогда зло? Зло состоит в согласии воли на заведомо дурной преступный греховный поступок, одобрение дурной наклонности.

Критерий нравственности для Абеляра, таким образом – согласие с совестью. Учение Абеляра подчеркивало субъективную ответственность человека, делало упор на сознательности его поведения, ограничивало область греховного и прощало нехристиан, которые не знают, что они творят зло. Источником голоса совести, учил далее Абеляр, является естественный нравственный закон, общий для всех людей от природы. Таким образом, совершая зло, преступление, грех человек идёт против голоса совести; заглушает его в себе. Вопрос о происхождении совести труден. Совесть – переживание соответствия или несоответствия своего поступка бездеятельности тому, что надо или не надо делать (говорить также). Но откуда это "надо"? От бога? От природы? От воспитания? У Абеляра получалось, что от природы, а через нее уже от бога. Между тем голос совести может нас обманывать. Испытывать угрызения совести может человек как предавший, так и не предавший своего отца в руки государственного правосудия. У одного голос совести говорит, что отец ближе. А у другого, что государство ближе. Но ясно, что второе противоестественно. Узы родства естественны, а государственные связи искусственны. Предать отца всегда плохо. А предать государство сегодня плохо, а завтра скажут, что это хорошо, что это и не было предательством, потому что оно в данном вопросе было неправо.

Мистики. Как мы уже выше сказали, Гильом из Шампо основал богословскую школу при монастыре Святого Виктора в Париже. Это произошло около 1110 г. Эта школа стала мистического варианта средневековой католической теологии.

Ранее крупным мистиком был итальянец Петр Дамиани (1007-1072), автор формулы "философия – служанка теологии", которая, впрочем, была сформулирована намного раньше – в Византии. Дамиани – автор сочинения "О божественном всемогуществе". Диалектика – смиренная прислужница теологии.

Расцвет деятельности парижской Сен-Викторской богословской школы связан с именами двух религиозных мыслителей-мистиков. Это Гуго Сен-Викторский и его ученик Ришар Сен-Викторский.

Гуго Сен-Викторский (он стал главой Сен-Викторской школы в 1138 г.) – немец, выходец из немецкою графского рода Бланкенбургеров. Но он учился в Париже, там и остался. Его непосредственный учитель Гильом из Шампо. Годы его жизни: ок. 1096 – 1141. Строго говоря, Сен-Викторская школа не была чисто мистической. У нее было два источника: схоласт Гильом из Шампо, который не был мистиком, и настоящий мистик Бернар из Клерво. Бернар Клервосский – младший современник Ансельма (родился в 1033 г.), Росцелина (род. в 1050 г.), Гильома из Шампо (род, ок. 1068 г. ), Абеляра (род. ок. 1079 г.), Арнольда Брешианского, активный и жестокий гонитель двух последних несчастных. Он вдохновитель второго "крестового похода" (1147 г.). Будучи продолжателем учения известного нам Августина об "иллюминации" – сверхъестественном, идущем от самого бога озарении чистой векующей души, Бернар затыкал уши воском, чтобы не слышать суетных мирских речей, мешающих богопознанию. Для богопознания необходим отказ от человеческой гордыни, от разума, от интеллекта, от новшеств. Истинное начало богопознания – смирение. Далее следует долгий и трудный путь восхождения души к богу. Конец этого восхождения – мистическое слияние души верующего человека с самим богом в сверхъестественном созерцании бога. Мистика, если, конечно, это не бранное слово – непосредственное (т.е. внеразумное, внедискурсивное), наивное слияние души человека с богом как высшим миротворцем. Это слияние и есть в то же время "озарение". Искренне верующий в бога идет к богу, бог же ни ходит к человеку и "озаряет" его душу своим сиянием. Бернар был причислен к лику святых.

В отличие от воинствующего и агрессивного мистика Бернара Гуго не отрицал схоластики. Более того, он сам доказывал бытие бога силлогистически, рассудочно-схоластически. Была у него и схоластическая теодицея – оправдание бога перед лицом очевидного в мире зла. Не отрицал Гуго и конкретных специальных знаний. Он сам составил некий свод знаний своего времени. Но эти знания не были самодовлеющи. Они были пропедевтикой, вступлением в богословие, предпосылкой для изучения богословия, которое должно ответить на те проблемы, которые не может решить знающий интеллект. Как и Абеляр, Гуго думал, что в принципе христианская догматика (сумма тезисов, в которые надо слепо верить, ибо они имеют сверхъестественное происхождение) либо согласна с разумом, либо, превышая разум, ему не противна. Гуго в связи с этим различал четыре класса теоретических положений. Одни исходят только от разума. Другие находятся в согласии с разумом (это учение о боге и о творении мира богом как рациональные доказательства без ссылок на авторитет откровения, хотя этот авторитет и стоит за ними, направляя разум). Это то, что выше разума, что дано нам только через сверхъестественное откровение, "духом святым", Четвертое – это то, что противно разуму. Последнее Гуго отрицал, Уровень "от разума" и уровень "противное разуму" не допускают веры: положения "от разума" полностью познаваемы без помощи веры, а в то, что противно разуму верить нельзя (это важный прогрессивный момент ограничения фидеизма, это антитертуаллианизм, это то, что напоминает тезис Абеляра: "Понимать, чтобы верить").

Но в чем же тогда мистицизм Гуго? Он отдает все же предпочтение чувству перед разумом, в сфере чувств внутреннему опыту перед внешним. Он, как и Бернар, готов залеплять уши воском, надевать на глаза шоры. Чувственное восприятие внешнего мира (а ведь это исходный пункт всякой науки и искусство наблюдения – громадное искусство, пренебрегаемое античностью, а тем более погрязшим в схоластических фолиантах средневековьем) Гуго принижал в пользу внутреннего опыта, самонаблюдения, рефлексии, высшей формой которого было чувствование бога в себе, мистическое богосозерцание. Все же бог не может быть мыслим. Пытаться схоластически доказывать существование бога, оправдывать его как благо перед лицом царящего в мире зла еще можно. Но мыслить бога нельзя. Это, конечно, противоречие в мировоззрении Гуго. Гуго как мистик по преимуществу подчиняет мышление как нечто низшее высшему экстатическому созерцании бога, достижимому только в состоянии сверхъестественного "озарения", все той же августиновской "иллюминации". Будучи теологом, Гуго естественно считал главным объектом, предметом познания бога. Бог, а не природа – предмет познания для всего средневековья. Это и остановило научный и технический прогресс. Это и привело к тому, что, чтобы там ни говорили, тысячелетие средневековья было перерывом в развитии науки и подлинной антидогматической философии как свободного мыслящего мировоззрения.

Младший современник Гуго Сен-Викторского Ришар Сен-Викторский (умер в 1173 г.) различал в человеке такие четыре фактора, как чувства, рассудок, разум и чистое созерцание душой бога. Сливаясь в этом состоянии с богом, душа, будучи и оставаясь частью, становится целым (богом), а бог как целое нисходит до части, до души. Итак, в мистическом слиянии с богом, часть становится целым, а целое – частью. Как мистик, Ришар упрекал схоластов за то, что они Христу предпочитают Аристотеля (здесь имеется в виду логика Аристотеля; его метафизические работы тогда, как было выше сказано, известны не были). Нельзя познать бога по Аристотелю. Его можно познать лишь по Христу, в согласии с евангелиями, благими вестями о пришествии вочеловечившегося бога – искупителя и спасителя.

Ключ к постижению бога у Ришара – не интеллект, а любовь. Сам бог есть любовь. Любовь предполагает стремление к любимому предмету. Бог-отец любит своего сына, бога-сына. Бог-сын – Иисус Христос. Он вечный предмет вечной любви бога. Человек может постепенно подняться до божественной любви бога-отца к богу-сыну. Это высшая степень возможной для человека любви. Все остальные виды любви: к своим детям, к женщине, к родине – более низшие степени любви. Любовь к богу, к Иисусу Христу – высшая форма возможной для человека любви. Эта степень религиозного экстаза, степень, известная уже Плотину. И это неудивительно: вся ранняя схоластика следует Августину, который во многом следует духу неоплатонизма.

Шартрцы. Мистической, опирающейся на внутренний опыт, Сен-Викторской школе в те времена противостояла рационалистическая и исходящая в основном из внешнего опыта богословская школа в Шартре (Франция) – Шартрская школа. Школа в Шартре была основана в самом конце X в. Эта школа была предвестницей гуманизма и возрождения наук в Северной Италии в XIV в. Ее представители знали уже Аристотеля (по арабским источникам), намного опередив здесь ортодоксальную схоластику, которая открыла для себя Аристотеля лишь столетие спустя. Более того, философы этой школы возродили античный атомизм. Да и Платона они использовали по-своему, говоря вслед за ним о вечности и несотворенности вещества (материи), отказываясь, таким образом, от обязательного для христианского правоверия абсолютного креационизма (все сотворено богом из ничего в акте творения как акте творческой воли). Таким образом, "Тимей" Платона, известный в те уже времена латинском переводе Халкидия, был для некоторых философов Шартрской школы авторитетнее "отцов церкви". И это при том, что школа была соборная.

У истоков школы стоял епископ Фульбер. Там отличился Гильом из Конша в Нормандии (он происходил с севера Франции, как и Абеляр, его современник). Вообще, конец XI и XII в. в Западной Европе в высшей мере плодотворен в духовном плане. Это связано, конечно, с возникновением средневекового города, с организацией в ряде новых городов университетов. (Раннехристианская католическая схоластика колебалась между церквами, соборами и университетскими кафедрами.) Гильом из Конша был моложе Гильома из Шампо лет на двадцать. Он родился в 80-е годы XI в., а прожил на тридцать лет с лишним больше, умерев около 1154 г. Ясно, что он современник Ансельма, Росцелина, Абеляра, Бернара, Гуго Сен-Викторского. Гильому из Конша принадлежали такие выдающиеся сочинения, как "Философия мира", "Драматикон философии" (или "Диалог о физических субстанциях"). Именно в последнем сочинении Гильом из Конша возродил в средние века отдельные элементы античного атомизма. Этот теолог открыто объявил себя последователем Демокрита и Эпикура. Утверждая вслед за этими вершинами античного материалима, что все, что ни есть в мире, состоит из мельчайших, неделимых, чувственно не воспринимаемых частиц (атомов), Гильом из Конша оставался все же сыном своего века. Он не принял, да и не мог принять учение атомистов о вечности и несотворенности этих атомов. Они творятся богом. Но сумма их в мире постоянна. Гильом из Конша, далее, требовал, чтобы, вопросы науки решались на основе логических выводов, а не авторитарно, путем ссылок на авторитет "священных книг".

После этого неудивительно, что и он был вместе с Абеляром и Арнольдом Брешианским предметом ненависти и гонений со стороны мракобеса Бернара из Клерво. Церковь была могущественна и страшна. И Гильому из Конша пришлось волей-неволей отречься от своих прогрессивных взглядов на мир и на человека, от своего прогрессивного мировоззрения.

Досталось от Бернара и Жильберу Порретанскому (ок. 1076-1154 гг.) – человеку из того же славного поколения разнообразных раннесредневековых философов теологов. Он стал магистром в Шартрской школе в 1126 г. после смерти своего учителя Бернарда Щартрского. Учение Жильбера Порретанского о вечности и несотворенности мира не могло не вызвать ярости Бернара Клервоского – этого "злого духа" всякой сколько-нибудь прогрессивной мысли в Западной Европе XI – XII вв. В споре об универсалиях Жильбер Порретанский был умеренным "реалистом". Наделенный тонким аналитическим умом, он различил субстанцию и субститенцию. Говоря о субстанции, мы отвечаем на вопрос "Что такое данное бытие?", а говоря о субстистенции "Чем данное бытие определяется?" В соответствии с этой тонкостью Жильбер Порретанский различал в боге бога и божественность ("дивинитас"). Это, конечно, пример схоластики, которой грешил, конечно, и это, казалось бы, столь прогрессивный мыслитель.

Философы Шартрской школы перекраивали христианское мировоззрение в духе классического платонизма. Их платоновское представление о вечности и несотворенности материи уже упоминалось. Но они этим не ограничивались. Они переосмысливали и третье лицо Троицы – "святой дух", видя в нём космическую душу из мировоззрения Платона. Не был в своем атомизме одинок и Гильом из Конша. Сходных взглядов придерживался и Аделард из Бата. Тьерри опубликовал пока ещё неизвестные Западной Европе три логические работы Аристотеля. Это "Первая аналитика", "Топика", "Опровержение софизмов". Не был одинок и Жильбер Порретанский в своем учении о вечности мира, так раздражающем ортодоксов. Примыкавшие к Шартрской школе Бернар из Тура и Алан из Лилля в своих выразительных космогонических поэмах проводили мысль о вечности природы. Преходящи лишь сочетания вечных основ и начал.

К Шартрской школе примыкал англичанин Иоанн Солсберийский (ок. 1115-1180 гг.). Его главное сочинение – "Металогикон". В споре "реалистов" и номиналистов Иоанн Солсберийский занял позиции умеренного "реализма". Он ранний античник, убежденный сторонник античной культуры и светской науки. Он эпикуреец. Он один из первых представителей в прогрессивной схоластике теории "двойственной истины", которая позволяла мысли вырваться из железных объятий схоластики и догматики.

Другим выдающимся представителем Шартрской школы, вышедшим в конце своей жизни в XIII век, был Амори, или Амальрик Шартрский (умер в 1206 г.). Он происходил из Шартра и учился в школе при Шартрском соборе. Однако его преподавательская деятельность протекала в основном в Парижском университете, который постепенно начинает преобладать над соборными и церковными школами. Амальрик (Амори) преподавал в университете не только теологию, но и светские науки. Амальрик (Амори) был смелым пантеистом. Он думал "что всё есть бог" и "бог есть всё". Поэтому не только католическая церковь есть "тело Христово", но каждый рядовой христианин – "подлинный член тела Христа". Это было уже предчувствием демократического протестантизма XVI в. Это учение проникло в массовое сознание, получило широкую известность; парижане создали некую секту так называемых амальрикан, которые представляли себя свободными и чистыми от того самого первородного греха, которым христианство очернило всех людей, приписала им первородную склонность к злу, так что все хорошее от бога, а не от человека. Это учение процветает и ныне. Й ему не видно конца. Амальрикане учили о трех эпохах мира, соответствующих трем лицам христианской Троицы. Бог-отец уже был, был и Иисус Христос. Должен теперь прийти "святой дух". Он-то и установит "царство божье на Земле", где будут править бал мир, правда и свобода. "Страшного суда" не будет. Уже само принятие учения Амальрика достаточно для скачка к новому физическому и духовному состоянию "божественной любви". Это и есть "спасение". А "воскресение"– не воскресение из мертвых, а слияние души человека с богом (мистицизм). Естественно, что амальрикане считали лишними иерархическую церковь, папство, религиозные обряды. Рай, и ад – не загробные формы бытия людей, а знание или незнание истинной веры. В сущности, амальрикане были атеистами.

Все это не могло не вызвать злобную реакцию мощнейшего церковного аппарата. И в 1204 г. Амальрик предстал перед папой, Иннокентием III и был им вынужден отречься публично от своего антицерковного учения. А в 1210 г. уже после смерти несчастного Амальрика, церкви удалось захватить руководителей секты, среди которых было шесть преподавателей Парижского университета. Парижский церковный собор осудил всех этих руководителей неформального объединения к смерти на костре. Они были сожжены.

Вместе с этими несчастными были сожжены и книги. Сожгли написанный на народном языке катехизис, тесте естественно научные сочинения Аристотеля, только что появившиеся в Западной Европе (от арабов), и трактат Давида Динанского "О частях".

Давид Динанский был капелланом Дигнанской церкви недалеко от Льежа. Жил он также в Риме при папском дворе, где, как это ни странно, пользовался расположением папы Иннокентия III – гонителя Амальрика. Однако, в конце концов, при том же папе учение Давида Динанского было осуждено, а его книга сожжена.

Впрочем, сведения о жизни Давида Динанского недостоверны. Это полулегендарная фигура. Католическая церковь сделала всё, чтобы память о нем заглохла. Правда, его взгляды не замалчивались, были известны через их яростных критиков в лице правоверных теологов XIII в. – Альберта фон Больштедта и Фомы Аквинского. Только 1933 г. было найдено несколько древних рукописей. Судя по этим рукописям, если они действительно принадлежат Динанскому, он был в Византии, где ознакомился с подлинниками еще неизвестных в Западной Европе сочинений Аристотеля. Знал он как будто и сочинения Эриугены и даже сочинения арабских философов. Это сочинения Ибн Сины, а также Ибн Гибироля, чьи взгляды близки философским идеям Шартрской школы, взглядам Гильома из Конша.

Основное положение в мировоззрении Давида Динанского – уверенность в том, что материя, бог и мировой разум едины и даже тождественны. Материя, или "первоматерия" – вечна, изначальна, не сотворена богом. Она благодаря своей неопределенности абстрактна (отзвуки учения Аристотеля о "первоматерии", "первовеществе"). Но у Аристотеля бог как мировой разум был вне вещественного мира с его материями, формами (морфэ), энергиями и энтелехиями. Первоматерия, думал Давид Динанский, лежит в основе телесных и духовных "вещей" как их субстанция, И в отличие от Аристотеля и в духе пантеизма Давид Динанский как будто бы отождествляет эту материю с богом как мировым разумом. Это пантеизм. Понимание же бога как мирового разума говорит о том, что Давид Динанский перешел с позиций христианского мировоззрения на позиции Аристотеля, которые могли быть им изучены только по его "Метафизике", но, правду, в Западной Европе вроде пока еще в XII в. неизвестной. Давид Динанский различал тела, души и субстанции, где первые имеют свою основу в материи, вторые – в мировом разуме, а третьи – в боге. Но это все довольно темно.

Ясно лишь одно, что и в средние века встречались свободные умы, даже в среде католического духовенства. Но их участь была печальной.

Такова в общих чертах псевдофилософия, парафилософия в Западной Европе до XIII в. Она опиралась в основном на платоновскую традицию, на Плотина и на Августина. Аристотель был малоизвестен. Он представлялся в основном логиком. Его логика легла в основу схоластики, ее метода. Но мировоззрение было в основном неоплатоновско-августиновским. Следующий век дал новый взлет схоластики. Она достигла своей вершины, чтобы затем медленно разлагаться.

Между схоластикой XI-XII вв. и схоластикой XIII в. лежит совершенно, казалось бы, постороннее явление – арабоязычная философия. Но она оказала значительное влияние и прямо, и косвенно (дав Западной Европе Аристотеля, вернув его в Европу) на западно-Европейскую схоластику.