Текст книги "Понедельник - день тяжелый. Вопросов больше нет (сборник)"

Автор книги: Аркадий Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,
в которой доказывается, что самое лучшее снотворное – это чистая совесть

Ночь. Краюха спит.

Сейчас самое время подпустить в повествование добрую дозу лирики лунного пейзажа. А меня тянет на воспоминания: «Было время – не спали…»

С древнейших времен ночь отведена для сна. Бодрствовать полагается ночным сторожам, влюбленным, работникам милиции, пограничникам и дежурным радарных установок. Не приходится спать железнодорожным машинистам, вахтенным на кораблях, доменщикам и сталеварам – одним словом, всем, от кого зависит вечное движение.

Но никто не пострадал бы, если бы вовремя ушел со своего боевого поста начальник Краюхинской инспекции госстраха. Что прибавлялось в жизни, когда не спали по ночам заведующий конторой маслопрома, директор ломбарда, управляющий банно-прачечным трестом?

А ведь было такое время, сидели в своих кабинетах ночи напролет и ждали – вдруг начальству потребуется справка, сколько охвачено госстрахом? Сколько парилось и сколько не успело? Сколько воды утекло и куда?

Не спали «по цепочке». Младший по занимаемой должности не уходил домой, пока сидел средний, средний зевал, тосковал – ждал, когда уйдет старший, старший, в душе поругивая высшего, делал вид, что ночное бдение доставляет ему истинное удовольствие.

Ночной быт в Краюхе обставлялся соответствующим образом: усилился спрос на диваны, электрочайники. Некоторые кабинеты напоминали купе вагона – на шкафах лежали свернутые матрацы, подушки. До пуховых одеял дело не доходило, но байковые были, на всякий случай…

Надо отдать должное – на некоторых краюхинских деятелей система бодрствования действовала благоприятно.

Заведующий земельным отделом Решетников прочитал двадцать четыре тома Большой советской энциклопедии, дошел до слова «Енисей». Дальнейшее расширение кругозора было прервано – заведующего срочно командировали на низовую работу, в районы Крайнего Севера, наводить порядок в сельском хозяйстве как раз в устье Енисея.

Статистик горздравотдела Сухарев сверхурочные часы использовал для литературоведческого труда. Он проанализировал двести поэтических произведений разных времен и разных народов, посвященных календарным суткам, и установил, что ночь наиболее любимое время поэтов: две трети поэм, баллад и песен посвящены именно ночам – осенним, весенним, майским, летним, августовским. Сейчас Сухарев признанный, авторитетный, уважаемый член редколлегии журнала «Литературное завещание». А всё ночи!

Теперь Краюха по ночам спит. Спит, понятно, не вся, есть некоторые исключения, но только разумные…

* * *

Что-то странное происходит в квартире Кузьмы Егоровича Стряпкова. В окнах то вспыхнет ослепительный свет, то станет едва заметен красный, то воцарится тьма. Понятно! Стряпков в кухне занят любимым делом – проявляет фотопленку, печатает, увеличивает.

На Кузьме Егоровиче поношенная пижама, вся в темножелтых пятнах. Волосы всклокочены, на потном лице – тоска: негатив с Якова Михайловича вышел неважный, недодержанный, да и резкость подгуляла. Стряпков второй час возится с увеличением дорогого образа Каблукова до нужных размеров. Того и гляди начнет светать, и придется эксперимент прекратить.

– Полуношник! Когда ляжешь? – сердится племянница Капа.

– Подождешь! – со злостью отвечает Кузьма Егорович. – Сейчас еще попробую на контрастной.

Гаснет свет. Стряпков подложил фотобумагу, включил увеличитель и принялся отсчитывать секунды. Он уже присмотрелся к изображению, но на свежий взгляд оно ужасно, есть в нем что-то тяжелое, мертвенное.

Кузьма Егорович разговаривает с изображением, как с живым Яковом Михаиловичем, только несколько фамильярнее, на «ты».

– Ну, хватит с тебя. Иди теперь в проявитель, полежи. Сколько я на тебя, черта рыжего, времени потратил. А бумаги сколько извел? Одни убытки. Ну, как? Дозрел? Дай-ка я твои поросячьи глазки протру. Вылезай, вылезай! Иди теперь на секундочку в чистую водичку. Так, хорошо, искупался. Лезь, бродяга, в закрепитель. Ух! Дьявол тебя подери. Капа! Спишь? Кажется, получилось. Сейчас приду, только прополощу его…

Кузьма Егорович бросил снимок в воду, включил свет. В белом эмалированном тазу плавало крупное безбровое лицо, ноздреватое, словно высеченное из ракушечника.

– Ну и урод же ты, Яков Михайлович! Да еще вдобавок злой, губы-то как две голодные пиявки. Сейчас я тебя на стеклышко накатаю – и будь здоров– Все равно лучшей физики я тебе сделать не сумею. Что есть – то есть. Чистая копия…

Капа! Дрыхнешь?

* * *

Копия сохла, накатанная на стекло. Оригинал не спал. Хмель у Якова Михайловича почти прошел, но в голове еще шумело, мысли путались. Он слышал, как сын вернулся с гулянья, с аппетитом пил молоко. А Каблуков все думал:

«Стряпкова в замы не возьму. Прилипчив! Зачем мне торговая сеть? Крутит! Куда бы Соловьиху спихнуть?»

* * *

А Анна Тимофеевна, не предполагая, что Каблуков хочет ее спихнуть, спала крепким сном и не слышала, как на цыпочках, держа в руках туфли, в столовую прошла ночевавшая у нее Зойка.

* * *

Спала Марья Антоновна. Спал Солодухин. Спал, сладко посапывая, Лыков.

Плохо спалось и бывшему прокурору, ныне защитнику Петру Ивановичу Короткову. Одолевали кошмары. Будто стоит он у киоска и выбирает литературу. А продавец Дарья Павловна – вдова его покойного друга Коли Девочкина, с которым Петр Иванович в свое время поступил не совсем деликатно.

– Посмотрите, Петя, хорошую книжку… Триста полезных советов. Жаль только, не полное издание, нет триста первого совета…

– Какого, позвольте спросить?

– Как выводить пятна с совести…

* * *

Не спал дежурный уголовного розыска младший лейтенант Столяров. Происшествий не случилось, в городе было тихо, но спать не полагалось.

В первом часу к Столярову зашла возвращавшаяся от гостей жена. Открыла форточку.

– Накурил ты! Задохнешься.

Посидела. Позвала:

– Пойдем, Саня, домой.

Столяров улыбнулся:

– С удовольствием бы… Служба. Ты иди, Соня, не томись.

Жена обняла дежурного, поцеловала:

– Я бы тебе сказку рассказала…

– Иди, Соня, иди. Войти могут.

– Ну и сиди тут…

Еще раз поцеловала, потрепала за волосы и ушла. Ушла вовремя, потому что дверь дежурки распахнулась и на барьер хлюпнулся толстый гражданин.

– Где начальник?

– Я начальник.

– Самый главный?

– Не совсем главный. Младший лейтенант Столяров слушает. В чем дело?

– Открыться хочу… Понял? Желаю очистить душу.

– Украл или еще что-нибудь?

– Украл, жизнь у себя украл. Не могу больше… Пиши. Только сразу укажи – хочу на поруки!

– Фамилия?

– Кокин.

– Имя?

– Евлампий.

– Отчество?

– Федорыч.

– Место работы?

– Колбасная мастерская.

– Должность?

– Мастер… был мастер, пока одна сволочь меня не вовлекла.

– Много выпили? Извиняюсь, что желаете показать?

– Показать? На, смотри…

Кокин выложил золотые часы, начал бросать на пол пачки денег.

– Смотри! Пиши акт…

Дежурный нажал кнопку. На зов влетел молодой милиционер. Столяров коротко приказал:

– Подбери и пересчитай. Сначала помоги гражданину сесть. Не в себе, видно. Итак, приступим:

«В 00 часов 47 минут 12 июня неизвестный гражданин, назвавшийся Кокиным Е. Ф., явившись в нетрезвом виде, заявил, что желает покаяться, и предварительно выложил из различных карманов… сколько, Шаповалов, он выложил? – семнадцать тысяч шестьсот пятьдесят три рубля и на один рубль двадцать копеек мелкой разменной монеты… При первом допросе гражданин Кокин добровольно показал, что вышеперечисленные деньги…»

Зазвонил телефон, Столяров бодро доложил:

– Слушаю, товарищ начальник. Особых не случилось. Но кое-что есть. Одну минуточку, я подойду к другому аппарату…

Младший лейтенант прошел в смежную комнату, прикрыл дверь. Но все же было слышно:

– Вот так. Куда его девать?.. Отпустить под подписку о явке?.. Лучше задержать? Хорошо. Задержу… В вытрезвитель. Прекрасная мысль. Будет выполнено. Есть!

Кокин задремал и, не сохранив равновесия, свалился со стула. Шаповалов помахал над ним газетой. Но все было напрасно, только муха с кончика носа перелетела на ухо. Очистив душу, колбасный мастер уснул.

Светало.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ —
о пользе гребного спорта

Случаются дни, когда природа выдает все как по специальному заказу. Небо – нежно-голубое, с розовым оттенком. И словно для того, чтобы подчеркнуть полную его ясность, плывет в вышине маленькое, случайно отбившееся от родной стаи облачко.

Хороша и температура – не жарко и не холодно. Температура, что называется, в самый раз, как по заказу.

Такой именно день выдался в Краюхе в воскресенье.

На рассвете прошла гроза. Омытый ливнем воздух был чист, прозрачен. От лодочной станции до элеватора добрых три километра, а в это утро казалось – протяни руку, и вот он, рядом, можно даже погладить влажную бетонную громадину.

Над Сетью таяли остатки предутреннего тумана. На мокром песчаном берегу отчетливо, как на пластилине, отпечатывались следы.

В такое утро сидеть дома было бы просто грешно, поэтому у лодок спозаранку начали собираться участники прогулки.

Рабочие завода фруктовых вод и безалкогольных напитков подошли со своим духовым оркестром. Дирижировал мастер-квасник Частов. Через несколько минут подкатил грузовик с продукцией завода. Рядом с шофером сидел директор Сизов.

Когда выгружали ящики, из которых торчали головки бутылок с металлическими гофрированными пробками, Сизов легонько покрикивал:

– Поберегай!

Но как только парни со смехом подняли ящик, накрытый сине-белой клетчатой скатертью, Сизов бросился к машине, как чемпион-пловец спешит на помощь утопающему младенцу:

– Осторожно! На руки принимай! На руки. Я сам…

Шаловливый ветерок легкомысленно загнул угол скатерти. Из ящика на мгновение выглянуло горлышко с белой головкой. Один из парней подмигнул Сизову и уважительно сказал:

Заправочный материал.

Подъехал пикап с калорийными булочками, кексами и пирожными. Все свежее, собственного производства. Вскоре подошли и сами кондитеры из артели «Заря».

Артельщики из «Гармонии» пришли с двумя роскошными баянами собственного производства. Один баян нес известный на всю Краюху гармонист Петр Синцов, второй – наладчик Николай Баженов. Оба сели на скамейку, вынули из футляров и бережно поставили на колени переливающиеся перламутровой пластмассой драгоценные инструменты.

Ученик кондитера Яшка Смолин неосмотрительно попросил:

– Рванули бы чего-нибудь повеселее.

Баянисты даже бровью не повели. Недогадливый Яшка назойливо повторил:

– Жалко, что ли?

Петр Синцов попросил Баженова:

– Коля! Рвани его за уши, комара…

Директор Сизов, знавший, видно, характеры баянистов, подошел к ним, чинно поздоровался за руку и с чувством сказал:

– Угостили бы, товарищи, музыкой… Смерть как хочется послушать.

Гармонисты посмотрели друг на друга и с серьезными лицами принялись за работу.

И полился вальс «Амурские волны».

Боже ты мой, как они играли!

Все притихли. Ветерок и тот стих, согнал с Сети последние морщинки и спрятался в камышах.

Все слушали: люди, лес на другом берегу. Какая-то птица, парившая в вышине, опустилась посмотреть – о чем там, на земле, задумались люди? Какая сила околдовала их, что они забыли все дела и мечтают каждый о своем?

А люди действительно думали каждый о своем. Мастер Частов оказался в далеком, невозвратном детстве. Лежит он рядом с отцом на лесной поляне. Пахнет свежескошенной травой. Хорошо смотреть в бездонное небо. Закроешь глаза, а разноцветные искорки-фонарики, все больше зеленые и радужные, мелькают и переливаются, как живые. Отец устал. Еще бы! Вымахал всю поляну. Торопится батя – отпуск подошел к концу, завтра на фронт.

– Хорошо, сынок, дома…

Так и не вернулся батя…

Директор Сизов стоит потупив взор.

«Чего это я все выпиваю? Надо бы сегодня удержаться, а то опять старуху свою обижу…»

Кондитер Миша Ерофеев смахнул украдкой слезу. Третьего дня поссорился со своей невестой Катей Воробьевой. Поссорился из-за пустяков: не так посмотрела на электрика Ивана Лямина – чересчур ласково – и подмигнула.

А этого самого Лямина Ерофеев терпеть не может за всегдашние насмешки. Вот она, Катя, – стоит с подружкой Зинкой Викторовой и не смотрит на Мишу… «Ну, посмотри, Катенька, посмотри и улыбнись. Подбодри меня, дурака. Я к тебе тогда смелее подойду». Посмотрела! Ура! Посмотрела…

Баяны тоскуют.

Заложив руки за голову, сидит заведующая массовым сектором Нина Удальцова.

«Пора кончать! Разве это работа? Пойду в библиотечный институт. Обязательно осенью поступлю на подготовительные курсы…»

Баяны вздохнули последний раз и умолкли. Слушатели заговорили не сразу. Сизов снял соломенную шляпу, обмахнулся.

– Расстроили, товарищи. Душу вывернули.

Вот только тогда возникли аплодисменты. Хлопали все, кроме Михаила Ерофеева: он, смущенно улыбаясь, с виноватым видом шел к Кате. Она стояла к нему спиной, щеки у нее горели…

Раздалась команда самого активного помощника Нины Удальцовой – члена правления клуба бондаря Вани Кормакова. Ваня с рупором был уже в лодке:

– Слушай мою команду! Занимать корабли согласно данным мной указаниям. Сигнальщики, вперед!

Народу все прибавлялось. Пришла Марья Антоновна в новой кумачовой косынке. Появилась Анна Тимофеевна с детьми.

– Еле разбудила своих крольчат!

Секретарь парткома Солодухин явился с женой и сыном. С пачкой газет и с шахматной доской под мышкой пришел Лыков. Его тотчас же окружили знатоки международной жизни – Ефим Корнев с гончарного завода, бухгалтер с завода крахмально-паточного с волнующей фамилией Онегин и инженер Свекольников. Уткнулись в газеты, замолчали.

– А где наш мордохват? Что-то Стряпкова нет…

– Да и Каблуковых нет.

– Христофоровы опаздывают,

– Семеро одного не ждут!

Трое парней сцепились с лодочником. Старик не давал красивую, голубую с белой полоской лодку:

– Не могу! За нее с вечера отдельно заплачено. Человек документ даже оставил.

– Покажи, что за документ?

– Государственный документ. С печатью.

Старик достал из кармана оранжевую книжечку. Парни раскрыли членский билет ДОСААФа, прыснули:

– Липа, дедушка. Недействительно. Только вступительный взнос уплачен. Кто это тебе его дал? Кузьма Егорович Стряпков? Не иначе как всех племянниц повезет.

Ваня Кормаков в рупор подал команду:

– Весла на воду! Музыка, марш!..

* * *

Но где же на самом деле Кузьма Егорович?

Есть в Краюхе, на углу Кооперативной набережной и Советского проспекта, комиссионный магазин. Конечно, это не то, что в Москве на улице Горького, или в Риге, или в Одессе – не тот масштаб, не те товары и не те покупатели.

Не висят здесь десятитысячные хрустальные люстры времен Очакова и покорения Крыма, не стоят бронзовые шандалы, свидетели карточных безумств и зарождающихся дуэлей. Нет узорчатых, настоящих текинских и азербайджанских. ковров, закапанных воском скатертей из золотой парчи, китайского фарфора с кобальтовым фоном, нет гарднеровских и батенинских изделий и даже дулевских нет.

Сюда не заходят полные дамы с пышными бюстами и жадными, рыскающими глазами. Не забегают и ультрамодные девицы в юбках колоколом в поисках необычайной блузки, малиновых перчаток до локтя или, самый шик-модерн, зеленых, а еще лучше красных нейлоновых чулок.

Не бывают здесь и бледные молодые люди с нафиксатуаренными коками, деловито измеряющие ширину брюк и знающие на иностранном языке только два слова: «Мэйд ин…»

В прошлом году торопливо забежал в магазин эстрадный артист Шмуров. Прибыв в Краюху на гастроли, мастер чечетки и куплета большую часть суток проводил в ресторане «Сеть». Регулярное посещение «Сети» бесследно не прошло. Горячее желание укрепить личный бюджет левым концертом у местных клубных деятелей отклика не вызвало. Пришлось расстаться, понятно не без горечи, с модными штанами. Но в краюхинской комиссионке к такому редкому товару не привыкли, и от штанов отказались наотрез. Спасибо, выручил Шмурова заведующий парфюмерным ларьком Забалуев.

Передавая штаны Забалуеву, легкомысленный служитель Мельпомены, доказывая необходимость добавить еще двадцать пять рублей, разъяренно демонстрировал покупателю красивую фирменную марку из синего шелка с золотыми буквами.

Впоследствии эта марка принесла немало хлопот заботливой супруге Забалуева. Отдавая штаны в чистку и тревожась за сохранность золотых литер, Фрося отпорола марку и с ужасом увидела под ней узенькую белую полоску с красными буквочками: «Швейная фабрика № 3, гор. Иваново».

Огорчение Забалуева от фальшивой фабричной марки с лихвой восполнилось гордостью: каждый раз, когда он в своих канареечного цвета брюках проходил по Кооперативной набережной, останавливалось все движение – пешеходы и шоферы с изумлением смотрели на диковину, и даже регулировщик замирал с поднятой палкой. Забалуев чувствовал себя именинником.

Обычно в комиссионный магазин заходят свои, краюхинские жители и, обежав глазами висящие под потолком шелковые розовые и бордовые абажуры с лохматой бахромой, два ряда поношенных ботинок и сапог, висящие на плечиках пальто, костюмы и платья, поворачивают к выходу. В магазине тяжело дышать, пахнет пылью и нафталином.

Мебельный отдел на втором этаже. Там с незапамятных времен стоят несгораемый шкаф и мраморный умывальник с трещиной по самой середине. Но есть одна вещь действительно ценная – старинное резное кресло из черного дуба, сданное театральным критиком Запольским в день отъезда из Краюхи.

У этого кресла и стояли Яков Михайлович Каблуков и Кузьма Егорович Стряпков.

– Основательно! Антик!

Яков Михайлович обошел кресло, потряс за спинку.

– Пережиток феодализма!

Стряпков сел в кресло, попрыгал на пружинах.

– Комфорт. Как трон. Примерьтесь, Яков Михайлович! Не беспокоит?

– Неудобно… Да и дорого, наверно.

– Зато авторитетно. Почище, чем у Завивалова. Кто войдет, сразу поймет – руководитель.

– Стол надо тоже соответствующий. А где его возьмешь?

– Отыщем. Можем нашей мебельной заказать.

– Хватили!

Стряпков увидел на окне чернильный прибор.

– Тоже антик!

– Непонятно, – удивился Каблуков. – Красиво, но почему одна чернильница?

– А зачем вам две? Нальем красных чернил, и пишите себе резолюции… Товарищ продавец, сколько этот ампир стоит?

– Это не ампир, гражданин, а инвентарь…

Стряпков, желая похвастаться знанием жизни, подмигнул молоденькому продавцу:

– Может, спишете?

– Как это– так – спишем?

– Очень просто. Сначала составим акт, – дескать, разбили по неосторожности, бухгалтер проводочку сделает, а вещицу нам за наличный расчет. И вам выгода, и нам приятно.

Продавец вспыхнул:

– Вы на что меня, гражданин, подбиваете? Если вы ревизор, то довольно стыдно, а если на самом деле – я милиционера крикну…

Каблуков огрызнулся на своего спутника:

– Ну что вы затеяли? Пошли!

Кузьма Егорович, сходя с лестницы, оправдывался:

– Шуток не понимает… Молодежь!

Они шли по набережной, и Стряпков говорил без умолку. Вчерашние мысли Якова Михайловича о канцелярском новаторстве вызвали у него поток предложений.

– Конечно, чернильница – пустяк. При современной технике авторучек в этом сосуде необходимость вообще отпала. Но стоять на столе у руководителя должна. Иначе посетитель может подумать, что лицо, к которому он пришел за содействием, – бездельное, посажено просто так, для мебели…

Каблуков слушал с заметным удовольствием. Стряпков, учуяв это, распушил хвост:

– Мебель. Это не пустяк. И вообще в государственной службе пустяков нет. Надо, чтобы посетитель, входя, чувствовал, к кому он попал, куда его, так сказать, допустили. Надо ему на психику сразу надавить. А чем ты ему сразу надавишь? Обстановкой! И только обстановкой. На полу должен быть ковер, а не дорожка. Дорожка, пусть даже широкая, – это мелко, неавторитетно. Книжный шкаф чем больше, тем лучше, и обязательно с зеленой шелковой занавеской на стеклах. Посетитель не должен знать, какие книги читает руководитель. За спиной, в углу, надо иметь несгораемый шкаф, желательно средних размеров. Большой уже нехорошо – громоздок. Без несгораемого шкафа никак нельзя. На нем так и написано, что хозяин имеет доступ к таким документам, до которых рядовому посетителю расти и расти…

И обязательно столик для телефона. Отдельный, хорошо бы из красного дерева, с бронзой. Впрочем, о телефоне у меня все отдельно обдумано. Главное– выдержать пропорцию: чем выше пост, тем больше аппаратов. Мне довелось как-то в Министерстве торговли несколько часов побыть. Вот где я звону наслушался! В одном кабинете, и не у министра, а так, у среднестоящего, – шесть аппаратов. То один – дзинь, то другой – дзинь. А иногда все вместе – тр-тр-тр… И, представьте себе, секретарша не ошибается.

– По звонку различает?

– Очевидно… Ловко она орудовала. То одну трубку поднимет, то другую. Кстати о звоне. Звонок у телефона руководителя должен быть особый – малиновый, чтобы не раздражать среднего уха. Один мой знакомый рассказывал, что у них в учреждении у начальника стоял белый аппарат. И у начальника под крышкой письменного стола была кнопка. Допустим, посетитель ему надоел. Тогда начальник нажмет кнопочку, и белый телефон грохочет, как колокол. Начальник снимает трубку и говорит: «Слушаю, Иван Спиридонович. К вам? Когда? Сейчас? Иду…» Молча возвращает трубку на место, а потом – к посетителю: «Извините, должен…»

А то позвонит, трубку схватит и начнет будто по прямому проводу с Москвой разговаривать. Здорово, говорят, действовало.

Упаси вас бог при посетителе самому абонента вызывать!

Это несолидно! Если вам даже делать нечего, все равно пригласите секретаршу: «Соедините меня с Иван Сергеевичем…»

У Бушуева хороший приемник стоял. Не приемник, а прямо труба иерихонская, орган. Жаль, он его в облисполком забрал. Ничего, помозгуем, может, заказной поставим. Хорошо еще иметь в кабинете барометр. Если посетитель скучный, можно встать, подойти к барометру, постучать указательным пальцем: «На сушь идет! О-хо-хо!» Или: «Ночью дождь будет». И посетителю интересно, и вам приятно – вроде разминки.

Каблуков с удивлением посматривал на Стряпкова: «Откуда все это у него? Кто бы мог подумать? Дурак дураком, а мысли интересные».

Обласканный вниманием, Кузьма Егорович фантазировал, как мог:

– Кроме письменного стола должен быть еще поперечный. Это даже не правило, а, если хотите, закон! Да! Закон. И на столе всегда должна быть разложена чистая бумага – вроде как приготовлена для совещания, которое начнется минут через десять. Это на посетителя сильно действует. Который постеснительнее, он даже не присядет при виде такой подготовки и начнет излагать просьбу стоя…

– А ведь это верно, – подхватил Каблуков. – Я как-то был в облисполкоме, вот так же бумага разложена. Я заволновался, ей-богу, заволновался – пришел, думаю, невпопад.

– А я о чем толкую! И еще надо помнить о двух вещах: табличка и занавески. Табличку надо продумать. Теперь пошла мода на вежливые: «В нашем доме не курят!» или «Курить может только хозяин». Я вам потом придумаю что-нибудь оригинальное: «Курите у себя дома». Или поделикатнее: «Не отравляйте меня своим присутствием». О занавесках. Упаси вас бог повесить тюлевые или полотняные! Это сразу напоминает что-то семейное. Нужны шторы из мятого плюша – желтые или красные… Ну вот мы и дошли, за разговором оно и незаметно. Видите, лодочка – это я для вас забронировал. Наших уже и след простыл. Ничего, мы в самый раз прибудем. Хорошо, что вы согласились на вояж, – посмотрите людей в натуральном виде. – вам же ими руководить придется… Осторожно, тут ступенька гнилая…

Лодочник обрадовался появлению Стряпкова:

– Еле отбил. Я говорю «заплачено», а они требуют. Катайтесь на здоровье…

Кузьма Егорович пропустил Каблукова:

– Проходите, Яков Михайлович. Вам, как лицу руководящему, полагается находиться у кормила.

Стряпков отпихнулся веслом, сел на скамейку, снял пиджак и закатал у рубашки рукава.

– Я погребу. В юности это занятие у меня хорошо получалось. Призером не удалось быть, но отличался…

Он поплевал на руки.

– Левее держите, Яков Михайлович, там мель…

Каблуков выправил лодку.

– Напрасно руки увлажнили, Кузьма Егорович. Можно мокрые мозоли набить.

– Ничего! Нам не привыкать! Мы народ трудовой.

Стряпков лихо сдвинул шляпу на затылок и запел, запел ту самую песню, которую всегда поют в лодках, независимо от возраста, положения и степени трезвости:

 
Из-за острова на стрежень,
На простор, речной волны…
 

Но, видно, взял сгоряча высоко и поперхнулся.

Удивительное дело река. Смотришь с откоса, и кажется: «Тоже мне водный рубеж. Раз – и переплыл!» Но стоит очутиться на середине, настроение меняется: «Тут надо работать и работать!» А если двигаться не поперек, а вдоль, да еще навстречу течению? Вода, такая мягкая, такая податливая, сразу становится упругой.

Мысль о тяжком, почти непосильном бремени, добровольно принятом на себя, пришла к Кузьме Егоровичу минут через десять после старта. Лодка, как назло, оказалась неуклюжей, неходкой, да и рулевой к самостоятельному руководству, чувствовалось, приступил впервые. Солнце поддавало и поддавало жару. Стряпков взмок. Расстояние от юности, когда гребля у него получалась неплохо, оказалось солидное, и он начал мысленно чертыхаться:

«Уселся, дьявол, и не догадается сменить!»

Каблуков сидел неподвижно, как каменный идол, полагая, что весла доставляют Кузьме Егоровичу удовольствие.

«Вези тебя, черта грузного! – возмущался Стряпков. – Даже не пошевелится. Ничего, я тебя сейчас дойму…»

И он вслух начал расхваливать гребной спорт:

– И – раз, и – два! Полезная штуковина. Хорошо действует на разные мышцы…

Каблуков никакого интереса к укреплению мышц не проявил.

– И – раз, и – два!.. Я это давно понял. Брюшной пресс после этого – прямо каменный. Как у вас с желудком, Яков Михайлович?

– Как вам сказать? Как будто ничего.

– Гребля и этому способствует. И – раз, и – два!

Поясница у Стряпкова заныла, как будто туда переселились все зубы и сразу заболели. В душе поднималась ярость на Каблукова, чувствовавшего себя пассажиром: «Чугун! Посадить бы тебя на мое место!»

Вслух он сказал:

– В Москве все руководящие лица спортом занимаются. Да что я говорю. Ваш братец Петр Михайлович в бытность свою в прошлом году сам рассказывал, что в теннис играет…

Два дня назад Яков Михайлович при упоминании о брате наверняка бы потерял душевное равновесие. Сейчас же это почти не произвело впечатления – утверждение в новой должности не то чтобы уравняло братьев, но, во всяком случае, дистанция сблизилась, поэтому Каблуков спокойно заметил:

– Возможно. Не слыхал.

Потеряв надежду сдвинуть Якова Михайловича с руля на. весла, Стряпков с плохо скрываемым ожесточением сказал:

– Может, пристанем к берегу? Передохнем?

– Пожалуй. Я тоже приморился.

Стряпкову пришлось снять ботинки и засучив штаны, прыгнуть в воду, подтянуть лодку к берегу. Весь перепачканный в тине, он, тяжело отдуваясь, хлюпнулся на песок: «Идол железобетонный. Посадили тебя, тупицу, на нашу голову! Сдохнешь, пока тебя довезешь…»

Каблуков, словно угадав его мысли, произнес:

– Отдохните немножко, и двинемся. Я смотрю на вас и завидую. Мне бы тоже хотелось поразмяться, но неудобно, неловко как-то – руководитель везет подчиненного.

Обрадованный Стряпков с робкой надеждой в голосе выкрикнул:

– Никто ведь еще не знает!

– Завтра все узнают. Нет, нет, как хотите, но. этого удовольствия я себе доставить, к сожалению, не могу. Буду тихо вам завидовать.

Стряпков окончательно было собрался послать Каблукова ко всем чертям, но послышался шум – по реке летела моторная лодка, мощно разрезая воду металлическим носом. Кузьма Егорович вынул уключину, спрятал ее под пиджак и замахал шляпой.

– Эй! Товарищи!

С лодки ответили:

– Что у вас?

– Терпим бедствие! Уключину потеряли. С одним веслом не доплыть. Возьмите на буксир!

Что за удовольствие лететь вперед на механических лошадиных силах! Вот когда начинаешь всерьез ценить и уважать технику. Речной воздух нежно ласкает, вспотевшее лицо. Лодка слегка подпрыгивает, вода мягко булькает – и все это без усилий, спокойненько. Можно даже закурить…

Стряпков отошел от гнева быстро. Жизнь стала снова казаться блаженной. А Яков Михайлович недовольно хмурился:

– Я – и на буксире! Спросите их, знают они меня или нет?

Оказалось, что моторная лодка принадлежит леспромхозу, находившемуся в сорока километрах, и команда никого в Краюхе не знает.

– Тогда еще ничего, полбеды. Как будем к нашим приближаться, отцепимся. Теперь мне надо авторитет оберегать. Не для себя, понятно, для дела…

К Стряпкову уже вернулась его веселость, он подсел к Каблукову поближе и начал разглагольствовать:

– Вот вы справедливо указали насчет авторитета. Это великое дело – авторитет. Есть у нас любители панибратства. Чуть начальник подобрее, сразу лезут в приятели… Дистанцию надо всегда соблюдать. Почему Соловьева не удержалась? Не сумела себя поставить. Начальник для подчиненных всегда должен быть загадкой. Один день добрым, другой день сердитым. Утром приветливым, к вечеру мрачным. Можно, конечно, и наоборот – мрачным утром, к вечеру ласковым. Первый вариант, однако, лучше. Могут подумать, что мрачность утром от жены иди от других семейных неприятностей. А у руководителя семья должна быть, как у вас, высший сорт. Вы, значит, меняетесь, а подчиненные теряются, не знают, с какого бока к вам подойти. Потом они совсем с толку собьются и будут перед вами, то есть я не хотел сказать, что перед вами лично, а вообще перед руководителем – будут трепетать. А трепет, говорил мне знакомый генерал в отставке, основа основ…

Яков Михайлович начал слегка покашливать. Это у него всегда бывало признаком волнения. Очевидно, слова Стряпкова доходили до сердца.

– Допустим, вошел к вам в кабинет ну, скажем, счетовод Курицын… Возьмем выше – директор гончарного завода Сосков. Незачем его к вольности приучать. Разговаривать с ним надо стоя, тогда и он не сядет, не развалится на полдня. Войдет Сизов, а вы в бумаги углубитесь. Возможно, они вам наизусть известны, но это неважно, читайте их не спеша, и на Сизова – ни взгляда. И так, пока он не затрепещет и не почувствует, что он перед вами козявка…

За приятной беседой чуть не проскочили Остапово, облюбованное горпромсоветчиками для массового гулянья. Если бы не бдительность Якова Михайловича, унесло бы их черт знает куда, в чужой район.

Увидев у берега лодки, Каблуков вскочил и чуть не шлепнулся в воду.

– Отцепляй!

С моторной сердито бросили:

– Хоть спасибо бы сказали!

– Ну, вот и все! С благополучным прибытием, Яков Михайлович! Обопритесь на мою руку и прыгайте… Осторожненько, тут, я извиняюсь, слегка грязновато…