Текст книги "Ты - моя тишина! (СИ)"

Автор книги: Ария Шерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 15

Три дня спустя

Два дня на базе прошли в странной, выжидательной тишине. Анне наложили тугую гипсовую повязку и прописали покой. Кирилла она не видела ни разу – он словно испарился. Лиза, постепенно приходившая в себя, на третий день уговорила её выбраться из душной палаты.

– Хоть немного воздуха, – упрашивала она, помогая Анне перебраться в инвалидную коляску. – Вон там, в роще, беседка. Солнышко.

Они выкатились на аллею. День был тихим, почти мирным. И именно в этот момент из-за угла штабного здания донеслись знакомые голоса. Волков, Шерхан и… он. Они стояли в тени старой раскидистой ели, не видя девушек за кустами сирени.

– …отчёт закрыт, последствия минимизированы, – говорил Волков своим глухим, размеренным тоном. – Остался один неформализованный вопрос. Крот. Что у тебя с девушкой?

Тишина. Анна замерла, схватившись за колёса коляски.

– Ничего, командир, – голос Кирилла прозвучал плоским, как доска. – Задание выполнено. Гражданская эвакуирована. – Ой, да брось ты! – фыркнул Шерхан. – Мы все видели, как ты на неё смотришь. Как в лесу за неё чуть «Киту» глотку не перегрыз. Это не «ничего». Это что-то очень даже определённое.

– Свои дела не путайте со службой, – отрезал Кирилл, но в его голосе уже слышалось напряжение.

– Это не вопрос службы, – не отступал Волков. Его тон сменился с обычного на командный, железный. – Это вопрос боеспособности. Личная вовлечённость – угроза для группы. И для неё самой. Так что, как старший, приказываю: доложи, что там. Как есть.

Наступила долгая, тягостная пауза. Анна почти перестала дышать.

– Не… любить, – наконец выдавил Кирилл. Слово прозвучало чужим, надтреснутым. – Потому что не умею. Не… приспособлен для этого. Всё, что умею – это воевать. Обеспечивать. Прикрывать. Чувства… они здесь лишние. Они мешают. Она… она должна уехать. И забыть. Это будет правильно.

– Да ты её любишь, упрямый чурбан! – не выдержал Шерхан. – Это же по тебе как по писаному видно! Ты ради неё пол-операции похерил, из-за неё чуть сам не подох, ты на неё смотришь как…

– Хватит! – резко, почти срываясь, оборвал его Кирилл. Голос его на секунду дрогнул, выдав ту самую боль, которую он так яростно отрицал. – Какая разница? Даже если так… что я могу ей дать? Тишину? Провалы в памяти? Ночные кошмары? Она заслуживает… солнца. Спокойствия. Того парня в галстуке, о котором говорила. Не меня.

Анна больше не могла слушать. Её лицо было мокрым от слёз, которых она даже не ощущала. – Лиза, – прошептала она, с трудом выталкивая из себя слова. – Увези меня. Сейчас же. Пожалуйста.

Лиза, бледная и потрясённая, кивнула и резко развернула коляску, увозя подругу прочь от ели, от голосов, от этого приговора, вынесенного с такой солдатской, беспощадной честностью.

На следующее утро за ними прислали машину. Анна, молчаливая и собранная, отказалась от официальных проводов. Они уехали на рассвете, пока база ещё спала. Она не оглянулась ни разу. В самолёте, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака, она думала не о горах, не о страхе, не о спасении. Она думала о его голосе, сказавшем «не умею». И о своей собственной, новой, страшной силе – силе уйти, не прощаясь, оставив позади и войну, и того, кто так и не научился в ней жить.

База погрузилась в рутину после шторма. «Муллу» под усиленным конвоем отправили «наверх», отчёты были сданы, операция «Тишина» официально считалась успешно завершённой с нестандартным, но ценным результатом. Группе «Гром» объявили неделю отдыха и переформирования.

Кирилл находился на стрельбище. Монотонный грохот выстрелов, запах пороха, отдача приклада в плечо – всё это было лекарством. Механическим, действенным. Он загонял себя до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть, а сознание не становилось чистым, пустым экраном. Только цель, мушка, спуск.

Именно там его нашел Шерхан. Не с обычной ухмылкой, а с нехарактерно серьёзным, даже осторожным выражением лица. – Крот. Командир вызывает. Кирилл, не отрываясь от прицела, выдавил ещё одну очередь, аккуратно положив все пули в «девятку». – По какому вопросу? – По поводу наших… гуманитарных грузов. Их сегодня утром отправили домой. Самолёт в семь ноль-ноль.

Щелчок затвора прозвучал особенно громко. Кирилл медленно опустил автомат, поставил его на стойку. Он не обернулся. – И? – И ничего. Улетели. Девчонка твоя… Анна… даже в штаб не зашла, документы через медчасть отправили. Молча. Батя хотел тебя предупредить, но ты тут… – Шерхан махнул рукой в сторону мишеней.

Кирилл кивнул. Коротко, деловито. Снял защитные наушники. В ушах стояла не тишина, а высокий, пронзительный звон. – Понял. Свободен? – Да ты… – Шерхан хотел что-то добавить, но, взглянув на его профиль, замерший и непроницаемый, как базальтовая глыба, лишь вздохнул. – Свободен. Командир ждёт позже.

Кирилл прошёл мимо него, шаг его был ровным, не сбившимся ни на йоту. Он отправился в казарму, сдал оружие в арсенал, прошёл в свой угол. Всё делал по инструкции, по протоколу. Разобрал и почистил «Вихрь», хотя он и так сиял. Перебрал и уложил всё снаряжение. Каждое движение было выверенным, лишённым суеты.

Только когда он лёг на койку, запрокинув руки за голову, и уставился в потолок, его тело наконец настигло. Не эмоции – они были загнаны куда-то глубоко, в заблокированный отсек. Физическая реакция. Холодная, тяжёлая волна разлилась из центра грудины, сдавила рёбра, сделала вдох коротким и поверхностным. Пустота. Не та удобная, рабочая пустота оператора, а другая – гулкая, бессмысленная.

Он вспомнил её слова: «Я выйду замуж. За нормального человека… И буду стараться забыть». Она не просто сказала. Она сделала. Уехала, не оглянувшись. Самый правильный, самый умный её поступок.

Он закрыл глаза, но не чтобы спать. Чтобы увидеть. Её лицо в свете коптилки в избе. Её губы, шепчущие ему на ухо. Её смелые, яростные глаза, бросающие ему вызов. И последнее, что он ей сказал при всех: «Не умею».

Теперь он лежал в этой пустоте, и единственное, что в ней было – это странное, новое знание. Знание того, что где-то там, далеко, существует точка, в которой есть она. И он знает её точные координаты в своей памяти. Навсегда. Но пути к ней нет. Он сам его разрушил, засыпал камнями и минировал, как опасный проход. Потому что путь к ней вёл через ту территорию, на которой он был абсолютно беспомощен – территорию тишины после боя, спокойного утра, простых слов и той самой «нормальности», которой он боялся как засады.

Он не чувствовал боли. Он чувствовал… точность. Жестокую, неумолимую точность своего решения. Она спасена. Она уезжает. Она будет жить. Его миссия выполнена. Всё чисто.

Снаружи прозвучала команда на вечернюю поверку. Он встал, поправил камуфляж, вышел в строй. Его лицо было привычной каменной маской. Голос чётко отзывался на перекличку. Никто, глядя на него, не догадался бы, что внутри только что захлопнулась тяжёлая, бронированная дверь. И за ней осталось единственное, что когда-либо было хрупким и настоящим.

Глава 16

Год спустя

Город Оренбург встретил зиму сурово, но без злобы. Снег лёг плотным, утрамбованным одеялом, приглушая звуки. Воздух был колючим и чистым, пахнущим морозом и дымом из труб. Старые двухэтажки в центре и безликие многоэтажки на окраинах – всё это было её миром теперь. Миром, который вращался вокруг районной поликлиники на улице Советской.

Год – это много. За год можно пройти курс реабилитации. Вернуться на работу. Научиться спать, не просыпаясь от каждого шороха за стеной. Начать улыбаться пациентам так, будто твоя собственная душа не разбита вдребезги. За год можно даже сходить на пару свиданий. С Владимиром, коллегой-терапевтом, который говорил о диагностике язвы с таким же пылом, как о планах на отпуск. С Денисом, приятным парнем из спортклуба, чьи разговоры крутились вокруг протеина и курса биткоина. Она сидела напротив них, кивала, улыбалась и чувствовала себя стеклянным колпаком, через который до неё доносились лишь приглушённые, бессмысленные звуки.

Жизнь вошла в колею. Белый халат, пахнущий стиркой и слабым антисептиком. Скрежет шариковой ручки по бумаге. Тепло детской ладошки в её руке во время осмотра. Сплетни в курилке, планы на новогодний корпоратив. Всё было так, как он и предсказывал. Правильно. Спокойно.

И абсолютно, до тошноты пусто.

Особенно эта пустота обрушивалась в местах вроде гипермаркета «Континент» на выезде из города. Она стояла перед бесконечным стеллажом с крупами, пытаясь выбрать гречку. Просто гречку. Яркий, режущий глаза свет люминесцентных ламп, бездушная поп-музыка из динамиков, гул десятков голосов, визг детских кабриолетов, стук колёс тележек. Слишком много всего. Её мир после гор «Карандара» стал очень тихим и очень маленьким – квартира, работа, маршрутка. А здесь всё обрушивалось на неё лавиной, заставляя сердце биться чаще, а пальцы сжимать ручку тележки до побеления костяшек. Она смотрела на пакеты: «Ядрица», «Продел», «Зелёная», «Быстрого приготовления». Простой выбор превращался в неразрешимую задачу. Какую он ел? – пронеслось в голове предательской мыслью. Она с силой тряхнула головой, схватила первый попавшийся пакет и двинулась к кассе, чувствуя, как её лоб покрывается испариной.

А ещё вернулся Максим. Как будто ничего и не было. Как будто он не называл её «шизичкой» и «идеалисткой, мнящей себя матерью Терезой», когда она собиралась в «Карандар». Теперь он был олицетворением раскаяния и заботы: огромные букеты в поликлинику («Доктору Соколовой – от благодарного пациента», чтобы не смущать), звонки, настойчивые приглашения в дорогие рестораны с правильным вином.

«Нужно двигаться вперёд, Ань. Закрыть эту страницу. Забыть этот кошмар. Я понимаю теперь, как был неправ», – говорил он своим бархатным, убедительным голосом. Он был воплощением той самой «правильной» жизни. И от одного его вида, от запаха дорогого парфюма и вида его идеально отполированных ногтей её начинало тошнить.

Лиза уехала в Питер почти сразу, сменила номер, завела блог о здоровом питании и йоге. Иногда она присылала открытки. Короткие, светлые. Без упоминаний прошлого. Аня её не винила. У каждого был свой способ выжить.

Единственным светом в этом сером мареве была Настя. Её подруга со времён меда, которая ушла из медицины после второго курса, крикнув: «Я не могу смотреть на страдания, я буду создавать красоту!». И создавала. Работала дизайнером в местной студии, красила волосы в цвета, которых не существует в природе, носила несочетаемую одежду, которая на ней выглядела гениально, и вечно влюблялась – то в бармена, то в музыканта, то в заезжего фотографа. Её энергия была стихийной, неудержимой и целительной. Именно Настя вламывалась к ней в квартиру с пиццей и сериалами, тащила на ужасные indie-концерты в тесных подвалах, заставляла смеяться над абсурдностью жизни.

Наступила зима. Колючий, сухой оренбургский мороз, искрящийся иней на ветвях, пар изо рта. Был уже конец ноября, сумерки сгущались быстро, зажигая жёлтые окна поликлиники. Аня, закончив приём, вышла на крыльцо, кутая нос в шарф. Холод обжигал лёгкие, но это был знакомый, почти уютный холод родного города.

У обочины, вопреки всем правилам, стояла ярко-синяя «Шкода Октавия» Насти. Из окна водителя уже махала рука в огромной разноцветной варежке.

– Ан! Иди сюда быстро, замерзаю!

Аня улыбнулась – впервые за день по-настоящему – и, осторожно ступая по утоптанному снегу (нога иногда всё ещё напоминала о себе тянущей болью), подошла к машине.

Анна вышла из поликлиники, кутаясь в шарф. Рабочий день тянулся, как патока.

У тротуара, нарушая все правила, стояла ярко-синяя «Шкода» Насти. Из окна уже неслось:

– Ань! Сюда!

Настя выскочила из машины, вся в длинном пёстром пуховике и смешной шапке с помпоном.

– Ты как призрак ходячий, – заявила она, оглядывая подругу с ног до головы. – Бледная, глаза в пол-лица. В тебе ни огонька, ни искорки! Так не пойдёт.

– Привет, Насть, – Анна попыталась улыбнуться. – Просто устала.

– От этих сопливых детей и их истеричных мамаш? Ещё бы! – Настя махнула рукой. – Всё, план на сегодня: едем ко мне. У меня пельмени домашние, мама передала, тонна. И глинтвейн, я его по-баварски делаю, с апельсинами и гвоздикой. Греться будем.

Анна уже собиралась отмахнуться привычным «спасибо, но нет», как Настя, сияя, выпалила главное:

– И сюрприз! Завтра мой старший брат Игорь приезжает! В отпуск! Я его, кажется, сто лет не видела – вечно он в своих командировках. Веселун, душа компании, прямо как я, только мужик! Так что нас ждёт эпическая, душевная, с глинтвейном и воспоминаниями, пьянка в лучшем смысле слова! Никаких отговорок! Хочу подготовить квартиру, поможешь?

Брат Насти… Игорь. Анна смутно припоминала: какой-то военный, служил где-то далеко, дома бывал редко. Мир Насти был таким простым, шумным и цветным. И сейчас, стоя на морозе, глядя на её сияющее лицо, Анна почувствовала слабый, почти забытый импульс – желание впустить этот шум, этот свет, эту простую человеческую теплоту. Зацепиться за неё, как за соломинку, в надежде, что она вытянет из этого оцепенения.

– Конечно. Только без эпических подвигов, – слабо уронила она.

– Обещаю! И смотри завтра с работы я тебя тоже забираю. Ой брось будет весело. Только пельмени, глинтвейн и светская беседа с моим блудным братом! – Настя уже открывала ей дверь пассажира. – Поехали. Твоему призрачному виду срочно нужна порция моего семейного безумия.

Анна села в машину, пахнущую кофе и духами Насти. За окном поплыли знакомые зимние улицы. Где-то там, в этой же точке планеты, шёл её «правильный» год. А здесь, сейчас, была яркая «Шкода», болтовня подруги и смутное ожидание чего-то нового. Хоть какого-то. Она закрыла глаза, позволив шуму мотора и голосу Насти заглушить на секунду вечный, назойливый гул тишины в собственной голове.

Анна позволила Насте ворваться в свою жизнь, как всегда – с грохотом и энтузиазмом. Вечер они провели за приготовлением еды. Настя командовала парадом на крохотной кухне, заставив её нарезать овощи для салата «как надо, а не как попало», сама же колдовала над маринадом для мяса.

– Настоящий мужчина должен оценить не только твою анемичную внешность, но и кулинарные таланты твоей подруги, то есть мои! – заявила Настя, щедро поливая говядину соевым соусом. – Игорь у меня гурман, между прочим.

– Это не свидание, Насть, – слабо протестовала Анна, но процесс – монотонный, простой, бытовой – действовал на неё успокаивающе. Запах лука, зелени, специй вытеснял другие, навязчивые запахи памяти.

Утро началось с плана, навязанного Настей с неоспоримым энтузиазмом. «Разбудить аппетит к жизни!» – заявила она, и программа была запущена. Сначала – громадные круассаны и кофе в уютной булочной, где запах свежей выпеки почти затмил воспоминание о пороховом дыме. Потом – поход в ТРЦ «просто поглазеть на людей и безделушки». Там Настя, к восторгу Анны и ужасу продавцов, примерила с десяток нелепых шляп, а в итоге купила ей ярко-оранжевый шарф. «Чтобы добавить тебе цвета, а то вся в серых тонах ходишь, как твой хмурый снайпер!» – заявила она, и Анна, покраснев, поспешила сменить тему.

Кульминацией стал дневной сеанс легкомысленной комедии. В темноте кинозала, среди взрывов общего смеха над глупыми шутками, Анна впервые за долгое время почувствовала, как мышцы лица сами собой расслабляются в улыбке. Она позволила глупому сюжету унести мысли подальше от себя, от своих травм и невысказанных вопросов. Это был побег, но побег целительный – в мир, где проблемы решались за полтора часа и всегда со счастливым концом.

Они уже возвращались домой, оживлённо обсуждая героев фильма, когда у Насти зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, закатила глаза и вздохнула с преувеличенной драматичностью.

– Ну вот, началось. Звонит шеф-мучитель.

Ответив, её лицо изменилось – игривость сменилась профессиональной собранностью в считанные секунды.

– Да, я в городе. Серьёзно? Полный коллапс? Ладно... Через сорок минут буду.

Она положила трубку и повернулась к Анне с виноватой, но решительной гримасой.

– Ань, прости, родная. На работе форс-мажор – у клиента «полетел» весь фирменный стиль перед завтрашним запуском. Нужно тушить пожар, причём вчера. Придётся ехать.

– Конечно, езжай, – тут же ответила Анна, и в её голосе не было разочарования, только понимание.

– Но ужин... Игорь...

– Насть, всё под контролем, – Анна сделала паузу, обдумывая стремительно сложившуюся идею. Ей действительно нужно было проверить накопившиеся за время отпуска дела. А побыть одной за рулём, в привычной обстановке своей машины, казалось сейчас лучшей терапией – островком нормальности и контроля. – Слушай, подбрось меня до моего дома. Я возьму свою машину и заеду на работу. Мне там карточки проверить нужно, дело на час. Обещаю вернуться к шести.

Настя пристально посмотрела на неё, как бы сканируя на предмет скрытой паники или неискренности. Увидев в глазах подруги не просто покорность, а осознанное, спокойное решение, сдалась.

– Работяга. Не вылезаешь ты из своей поликлиники, – вздохнула она, но в голосе звучало одобрение. Быть полезной, иметь дело – это то, что сейчас нужно Анне, и Настя это чувствовала. – Ладно. По пути как раз. Только ты там не засиживайся! И не вздумай печеньки с чаем вместо нормального обеда хомячить! Помни про духовку!

Через полчаса такси высадило их у подъезда Аниной квартиры. Анна поднялась домой.

В квартире царила тишина, прохлада и запах застоявшегося воздуха. Не включая свет в гостиной, она направилась прямиком в спальню. Подойдя к шкафу, она замерла на мгновение. Строгая блузка и юбка на вешалке теперь выглядели как костюм для давно забытой роли – роли старой Анны Соколовой.

Она провела ладонью по ткани, затем уверенно сняла одежду. Это было не просто переодевание, а своего рода обряд возвращения. Возвращения к себе – не к той, какой она была прежде, а к той, кто вышла из испытаний и теперь должна была найти своё место в повседневности.

Через четверть часа, облачившись в деловой костюм и с портфелем в руке, она покинула подъезд и направилась к своему автомобилю, припаркованному во дворе. Холодный воздух обжёг её лёгкие, но был чистым и бодрящим. Знакомый металлический брелок в ладони, вес ключей, лёгкий хруст льда под ногами – эти простые, ощутимые моменты возвращали ей чувство уверенности в реальности.

Она завела двигатель, дала ему прогреться, и знакомый, ровный рокот мотора успокоил натянутые нервы. Выполняя привычные, доведённые до автоматизма действия – зеркала, ремень, передача, плавный выезд со двора – она постепенно входила в роль. Роль врача, профессионала, человека, у которого есть рутинные обязанности, а не экзистенциальные страхи.

«Просто проверю карточки, – сказала она себе вслух, сливаясь с потоком машин на заснеженной улице. – Обычное дело. Всё в порядке».

Она резко увеличила громкость радио, где весёлый ведущий болтал о новогодних распродажах. Глушила навязчивые мысли громким, бытовым шумом. Её новая, мирная, гражданская миссия была проста и понятна: добраться до работы, выполнить профессиональный долг и вернуться готовить ужин для друзей. Никаких выстрелов, никаких преследований, никакой смертельной тишины между двумя людьми, затаившими дыхание. И она была намерена выполнить эту миссию безупречно.

В кабинет без стука вошёл Максим. Он был в дорогом пальто, с лёгкой, самодовольной улыбкой, как человек, зашедший на свою территорию.

– Анечка, а я тебя ищу! Слышал, ты вернулась в строй. Решил проведать, – его голос был маслянисто-заботливым.

Разговор был коротким, но точным ударом по больному. Он не кричал – он жалел себя. Говорил, как страдает «без неё», как она «потеряла себя» в этой авантюре. Каждое его слово, обёрнутое в фальшивую нежность, било туда, куда он целился: в её шаткую уверенность, что она может вернуться к нормальной жизни. Анна не чувствовала к нему ничего, кроме холодной усталости, но он знал, куда нажимать. Он напомнил ей, кем она была до всего этого: удобной, предсказуемой, его. А теперь – испорченной, сломанной. И особенно язвительно он ввернул:

– Лиза говорила, ты с тем... ну, с тем оперативником... Кириллом, кажется? Жаль, что не сложилось. Хотя, может, и к лучшему. Такие мужчины... они не для тихой жизни.

Он знал. Знал про Кирилла, знал, что они не вместе. И это было не о заботе – это было о том, что его мужское эго оказалось задето. Кто-то другой оказался рядом с ней в трудную минуту. Кто-то, кого она, видимо, предпочла ему. Анна держалась, отвечала холодными, отрезающими фразами, но внутри всё сжималось в комок от унижения и злости. Когда он наконец ушёл, пообещав «не сдаваться», она опустилась на стул, чувствуя себя выжатой и грязной. Он сумел за пять минут отравить всё то маленькое спокойствие, что она с таким трудом собирала по крупицам.

Она не могла пойти сейчас на ужин. Она достала телефон и быстро набрала Насте сообщение:

«Не смогу остаться на ужин. Встретила Максима. Мне нужно прийти в себя. Извинись перед братом.»

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Максим??? Да я его на корм рыбам пущу! Ладно, родная, отдыхай. Но завтра – подробный разбор полётов! Обнимаю крепко!”»

Эта вспышка яростной заботы подруги тронула её, но не согрела. Холод внутри оставался.

Прошёл почти час. Анна уже собирала вещи, чтобы уехать домой и укрыться в четырёх стенах, когда телефон снова завибрировал. Настя.

«Аня, беда. Моя тачка тут, на парковке у ТРЦ, окончательно умерла. Не заводится, электрика вся в ноль. Эвакуатор час ждать. Что делать? Мне ж теперь до дома как?»

Анна зажмурилась. Судьба, казалось, решила протестировать её на прочность до конца. Она глубоко вздохнула и набрала номер подруги.

– Алло, Насть. Слушай, я тебя подвезу. Я ещё на работе. Доеду до тебя за пятнадцать минут, – сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно ровно. Автоматизм заботы сработал быстрее, чем паника.

– Ой, ты моя спасительница! – в трубке послышались чуть ли не слёзы облегчения. – Но как же ужин? Ты же...

– Я тебя подвезу до дома, – перебила её Анна твёрдо. – Но остаться не смогу. Честно, Насть, мне надо побыть одной. Я... я не в форме для гостей. Просто довезу тебя до порога. И уеду. Договорились?

В голосе её прозвучала такая усталая, но непреклонная решимость, что Настя даже не стала спорить.

– Договорились... – сокрушённо вздохнула та. – Ладно. Жду.