Текст книги "Ты - моя тишина! (СИ)"
Автор книги: Ария Шерман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)
– Боже… Анна… – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Ты…
Он не договорил. Слова кончились. Началось движение.
Он не торопился. Каждый толчок был глубоким, размеренным, выверенным. Он смотрел в её глаза, читая в них каждую эмоцию, и подстраивал ритм под её дыхание, под тихие стоны, вырывавшиеся у неё из груди. Его руки были везде – то ласкали её бёдра, то ягодицы, притягивая её ещё ближе, то скользили по спине, то поднимались, чтобы его пальцы снова могли поиграть с её грудью.
Она отвечала ему полной мерой – ноги обвили его талию, руки впились в напряжённые мышцы его спины, губы искали его рот, шею, плечо. Она целовала его, кусала, дышала им. Это был танец, в котором они вели и одновременно.
Нарастание было не взрывным, а глубоким, раскатистым, как далёкий гром. Оно подкрадывалось изнутри, с каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждой лаской. Она почувствовала его первая – спазмы внизу живота, нарастающий, неумолимый жар. Её тело напряглось, ноги сжали его сильнее, и она закричала – тихо, сдавленно, зарывшись лицом в его шею.
Её кульминация стала его триггером. Он издал низкий, хриплый рык, его движения стали резче, глубже, ещё два, три мощных толчка – и он погрузился в неё до конца, замер, весь дрожа от напряжения, и из его груди вырвался долгий, сокрушённый стон наслаждения.
Он рухнул на неё, но тут же перекатился на бок, не разрывая их связи, притянув её к себе. Их дыхание, тяжёлое и горячее, смешалось. Он не отпускал её, продолжая ласкать – теперь уже просто: тёплые, медленные поглаживания по спине, по бёдрам, лёгкие поцелуи в волосы.
Она прижимаясь к его груди, слушая, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется, сливаясь с её собственным. В комнате пахло кожей, ночной прохладой и тихим, абсолютным миром. Их мир.
Глава 24
Его разбудил не звонок будильника, а вибрация специального, шифрованного телефона, лежавшего под подушкой. Резкий, неумолимый трезвон, разрезающий тишину предрассветных сумерек.
Кирилл проснулся мгновенно, будто и не спал. Мышечная память сработала раньше сознания. В одно движение он был на ногах, с трубкой у уха, спиной к кровати, чтобы звук не коснулся её сна.
– Слушаю. Голос в трубке был сжатым, лишённым эмоций, но Кирилл уловил в нём ту самую ноту, от которой мышцы спины сами собой свело в твёрдый корсет. «Срочный сбор. База «Восход». Час на подготовку. Уровень «Пурга»».
Уровень «Пурга». Полное радиомолчание. Чёрный ящик. Даже состав группы узнаешь уже на месте. Если узнаешь.
– Понял. На связи. Он бросил взгляд через плечо. Аня спала, повернувшись на тот бок, где только что лежал он. Её рука была вытянута на его пустое место, пальцы слегка сжаты, будто всё ещё держали его во сне. Её дыхание было глубоким, безмятежным. После вчерашней ночи – после той тихой битвы и капитуляции, после всех слов и молчаливых обещаний – она спала так, как не спала, наверное, годами.
Разбудить? Объяснить? Сердце рванулось к горлу, тупым тяжелым ударом. На это не было времени. Да и что он мог сказать? Все слова казались предательством. «Меня снова зовут в ад, а я только что нашёл рай»? «Я клялся тебе своим словом, а теперь нарушаю его приказом»?
Он стоял, зажатый в тиски между долгом, вросшим в кости за двадцать лет службы, и новым, хрупким, но несгибаемым долгом – перед ней. Перед её доверием, которое она вручила ему в темноте, сказав «попробуй». Он впервые в жизни не хотел подчиняться. Хотел разбить телефон о стену, лечь назад и просто дышать в такт её дыханию.
Но приказ был приказом. А он всё ещё был солдатом.
Он быстро, бесшумно оделся, двигаясь как тень. Взял свой чёрный рюкзак, всегда собранный на такой случай. На кухне нашёл на столе блокнот Насти с милыми цветочками на обложке. Отрывал листок, и бумага звенела в тишине как выстрел. Ручка замерла на секунду.
Что написать? «Уехал по работе» – звучало как пошлая ложь для случайной связи. «Вызвали. Вернусь» – было слишком коротко и жестоко по отношению к той исповедальной ночи. «Прости» – это было бы самым честным и самым непростительным.
Он выдохнул. И вывел твёрдым, почти печатным почерком, будто составляя донесение, в котором нет места двусмысленности:
«Анна. Вызов. Должен. Вернусь. Это – не клятва дежурного. Это – слово солдата. Твоего солдата. Жди. Кирилл.»
Он положил листок на её подушку, аккуратно прижав его её телефоном, чтобы не улетел. Последний раз обернулся на пороге. Она вздохнула во сне и прижала к щеке ладонь, ту самую, что всю ночь лежала у него на груди.
Он вышел, мягко прикрыв дверь. Предрассветный холод ударил в лицо, но внутри горело холодное, ясное пламя новой миссии. Теперь у него была точка возврата. Самая важная в жизни.
***
На базе «Восход» царила лихорадочная, но абсолютно молчаливая деятельность.
Воздух был густ от невысказанного – все понимали, что операция в горах Карандара пахнет местью и кровью. К «Грому» присоединили ещё двух бойцов из резерва – молодого связиста с вечно бегающими глазами и молчаливого сапёра с руками, иссечёнными шрамами. Всех шестерых загнали в комнату инструктажа. На экране мелькали спутниковые снимки горной местности, знакомой до боли: теснины, ущелья, развалины саклей на окраинах «Карандара». Цель: ликвидация сбежавшего из-под стражи (как выяснилось) ближайшего заместителя «Муллы», человека, который за сутки устроил резню в двух пограничных сёлах и захватил заложников, устроив показательный расстрел перед камерами. Политический кризис нарастал как снежный ком. Работать нужно было точечно, жёстко, без свидетелей и лишнего шума.
– Вертолёт доставляет на точку высадки в пяти километрах от цели. Далее – пеший переход. На захват и ликвидацию – не более часа. Эвакуация с той же точки, – голос офицера из штаба, доносящийся через динамик, был лишён всякой теплоты, будто синтезированный компьютером. – Вопросы?
Вопросов не было. Только Батя, сидевший с краю, бросил тяжёлый, оценивающий взгляд на Кирилла. Тот стоял по струнке, лицо – ледяная маска профессионального спокойствия. Но внутри всё горело и сжималось в тугой, болезненный узел. Он только что получил шанс на жизнь, на иное будущее, и его снова, с неумолимой силой, затягивало в ту же самую кровавую воронку. «Ты теперь мой солдат», – эхом стучало в висках.
На складе они молча, с отлаженными, почти механическими движениями, одевались в зимний камуфляж, проверяли каждый сантиметр оружия, упаковывали спецсредства. Шерхан, обычно неумолкаемый источник похабных анекдотов и философских рассуждений, был угрюмо мрачен.
– Не вовремя, чёрт возьми, – пробурчал он, с силой всовывая в разгрузку дополнительные магазины. – Только душа устроилась… только подумать начал…
Кирилл не ответил. Он проверял свою СВД, и каждый чёткий щелчок затвора, каждый лязг металла отдавался в нём эхом её тихого, но стального голоса: «И я требую, чтобы ты был цел». Он поймал себя на том, что провёл пальцем по прикладу, где когда-то, в шутку, выцарапал гвоздём инициалы. Теперь там не было места шуткам.
Через сорок минут они уже сидели в гулком чреве транспортного Ми-8, несущегося над спящей, тёмной страной. Рёв винтов заглушал мысли, превращая их в вибрацию в костях. Кирилл смотрел в чёрное квадратное окно, но видел не проплывающие внизу огни, а её глаза в момент прощания – тёмные, серьёзные, бездонные.
Высадка прошла без осложнений, вертолёт, зависнув на секунду, выплюнул их в ледяную горную ночь. Переход по заснеженным, обледенелым тропам был тяжёлым, выматывающим, но привычным, как заученный танец. Цель была в небольшой, полуразрушенной крепости-зауре, встроенной в скалу. Разведка доложила о двадцати боевиках и примерно десяти заложниках в подвале – женщинах и стариках.
Операция пошла по плану. Тихий, бесшумный снятие часовых (это была его, Крота, виртуозная работа), проникновение в периметр, как тень. Бой внутри здания был коротким, яростным и жестоким. Шерхан, как живой таран, прошёлся по первому этажу, подавляя огневые точки. Батя, с холодным спокойствием, координировал из укрытия. Цель – тот самый заместитель, высокий мужчина в чёрной чалме, – был ликвидирован Кириллом с чердака соседнего дома одним выстрелом. Пуля вошла точно между глаз, прежде чем тот успел поднести телефон к уху.
Сигнал «Задача выполнена» был передан. Начали отход к точке эвакуации, прикрываясь и уводя с собой перепуганных, полуживых заложников. Именно тогда, когда уже казалось, что самое страшное позади, всё пошло наперекосяк.
Где-то в горах, выше, заработала переносная зенитно-ракетная установка, о которой разведка умолчала. Первая ракета, с шипящим хвостом, прошла мимо, осветив скалы адским светом. Пилот вертолёта, уже заходившего на посадку на крошечную, занесённую снегом площадку на склоне, рванул в резкий, судорожный манёвр уклонения.
И в этот момент из-за скалы, словно из-под земли, выскочила засада – человек пять, с гранатомётами и автоматами. Шерхан и Кирилл, прикрывавшие отход группы с заложниками к вертолёту, оказались ближе всего к угрозе.
– РПГ! – закричал Шерхан, открывая шквальный, слепящий огонь в сторону темноты.
Кирилл увидел короткую, яркую вспышку выстрела из гранатомёта. Мысли слились в одну кристальную, ледяную точку. Расчёт был на долю секунды. Позади них, спиной к вертолёту, стояли Батя, двое других бойцов и группа заложников. Уворачиваться – значит подставить их. Он рванулся вперёд, не раздумывая, толкая мощным плечом ошалевшего Шерхана в неглубокую скальную расщелину, и сам бросился следом.
Оглушительный взрыв разорвал тишину. Не прямо в них, но в метре от края расщелины. Ударная волна ударила по ушам глухой, свинцовой болью, камень и комья мёрзлой земли взметнулись в воздух, осыпая их градом, оглушая, слепя, засыпая. В глазах потемнело.
Вертолёт, уворачиваясь от возможного второго выстрела, резко набрал высоту, оторвался от площадки. Через ещё открытую дверь Кирилл, через пыль и боль, увидел Батю. Лицо майора было перекошено не криком, а немым, животным ужасом. Он кричал что-то, его рука в толстой перчатке была протянута к ним, пальцы растопырены. Но шум винтов, гул боя и рёв ветра в ущелье заглушили всё. Кирилл видел только его бледное, искажённое лицо, широко открытый рот. Потом дверь с грохотом захлопнулась, и Ми-8, набирая скорость, резко рванул в сторону, скрылся за зубцами скал, уходя из зоны поражения.
Наступила оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая лишь высоким, нестерпимым свистом в ушах и далёкими, затихающими выстрелами где-то внизу. Они с Шерханом лежали в груде камней и щебня, засыпанные пылью и снегом. Кирилл попытался пошевелиться – тело отзывалось тупой, разлитой болью. Он повернул голову. Шерхан, покрытый серой пылью, кряхтел, пытаясь вытащить из-под себя ногу. Их глаза встретились. Ни страха, ни паники – только холодное, ясное понимание. Вертолёт улетел. Они остались.
На базе их ждали сутки. Двое. Напряжение достигло предела. Поисковая группа, отправленная в этот же день, нашла площадку, следы жестокого боя, пятна застывшей крови, обрывки снаряжения, гильзы. Но ни тел, ни живых. Рация молчала.
По всем военным протоколам, после 72 часов без контакта в зоне активных боевых действий, при наличии свидетельств мощного взрыва в непосредственной близости, майор Волков и ефрейтор Семёнов были официально, со всеми необходимыми бумагами и тягостной тишиной в кабинете командира, переведены в категорию «пропавшие без вести с высокой вероятностью гибели».
Через неделю, когда все формальности были улажены и в сердцах осталась только пустота, майор Волков, с новыми, пепельными прядями у висков и лицом, будто вырезанным из потрескавшегося гранита, поехал в Оренбург. Сначала к Насте. Потом, вместе с ней, молчаливой и заплаканной, к Анне.
Они застали её дома. Она сидела у окна, что-то шила – подшивала подол тёмного платья. На столе рядом лежал тот самый, чуть потрёпанный плюшевый мишка и смятая, зачитанная до дыр записка. Увидев их лица в дверном проёме – Настю, с опухшими от слёз глазами, и сурового, осунувшегося, постаревшего на десять лет Батю, – она уронила ножницы. Металлический лязг прозвучал невыносимо громко. И она поняла всё. Всё, даже прежде, чем он открыл рот. Весь мир сузился до точки в его глазах.
– Анна, – голос Волкова был глухим, лишённым всяких интонаций, будто пробивался сквозь толщу земли. Но в нём, в этой одной сломанной ноте, была бездна такой боли и вины, что у Анны перехватило дыхание. – Отряд вернулся. Но Кирилл и Игорь… Они прикрывали отход. Произошёл взрыв. Их… не нашли. Поиски результатов не дали. Они… пропали без вести.
Он не сказал «погибли». По уставу не мог. По человеческому – не решался перерезать последнюю нить. Но в его глазах, уставших и старых, стояла смерть. Окончательность.
Аня не закричала. Не упала. Она медленно, будто против воли, опустилась на стул, схватившись за край стола так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела сквозь Батю, сквозь стену, в какую-то одну, невыносимую точку, и казалось, что свет, тот самый тёплый, живой свет, что зажёгся в ней за последние недели, угас навсегда, уступив место пустоте. Потом её взгляд, медленный, затуманенный, упал на записку. «Вернусь. Слово солдата.»
– Он обещал, – выдохнула она, и в этом шёпоте, едва слышном, была такая бездна отчаяния и в то же время упрямой, безумной веры, что у Бати, видавшего всякое, сжалось сердце в комок. – Он дал слово.
Батя только молча кивнул, сжав челюсти так, что хрустнули суставы. Он не мог ничего добавить. Слово солдата в их мире иногда было единственной валютой, прочнее любых контрактов. Но иногда – это было всё, что оставалось. Последняя тонкая, невидимая нить, за которую отчаянно, до крови, цеплялось её разбитое сердце в ожидании чуда, которое уже никто, кроме неё, не ждал.
Эпилог
Они выжили чудом. Взрывная волна и каменный завал сыграли роль импровизированного укрытия от осколков и последующих обстрелов. Шерхан отделался вывихом и сотрясением, Кирилл – рваной раной на бедре и трещиной в двух рёбрах. Но они были живы. Главное – их не нашли сразу. Они пролежали в расщелине, пока боевики, решив, что никого живого не осталось, не ушли, унося своих убитых.
Двое суток они двигались только ночью, отрывочно вспоминая контуры карты, уходя от места катастрофы вглубь гор, к старой, заброшенной дороге, о которой когда-то слышали. Питались снегом и остатками НЗ. Боль притупилась до фонового гула. Их спасала ярость – ярость выживших, которых списали, и упрямое желание дойти. Дойти любой ценой. Ради тех, кто ждёт. Ради слова, которое нельзя было нарушить.
На седьмые сутки, полузамёрзших, обросших, с потухшими глазами, их подобрал на просёлочной дороге патруль пограничников, уже не веривший своим глазам. Рация, наконец, ожила.
На базе «Восход» известие пришло как разряд в замёрзшую воду. Дежурный по связи, услышав позывные, сорвался на крик. В казарме «Грома» воцарилась секунда ошеломлённой тишины, а потом её взорвал рёв, в котором смешалось всё: неверие, дикая, животная радость, сдавленные рыдания. Мужики, видавшие виды, били кулаками по столам, обнимались, матерились от счастья.
Когда их, уже после госпиталя в соседнем гарнизоне, доставили на базу, их встретила стена людей. Без строя, без уставов. Просто все, кто был свободен, высыпали на плац. Батя стоял впереди всех, руки в боки, взгляд – как стальной лом. Он смотрел, как они идут, прихрамывая, но с гордо поднятыми головами. В его лице шла целая буря: ярость, облегчение, ярость опять, и что-то такое, что он годами прятал глубоко.
Он сделал три шага навстречу, и внезапно его крепкое, каменное тело будто надломилось. Он не стал обнимать. Он схватил их обоих – Кирилла и Шерхана – за затылки, грубо, по-свойски, и стукнул их лбами аккурат между собой, но несильно, больше для звука. Потом притянул к себе, сжимая так, что кости затрещали.
– Ч-черти вы! – его голос сорвался на хрип, прорвавшись сквозь сжатую глотку. – Я уж думал... всё. Остыли там, охламонье проклятое...
Он отстранился, быстро, резко, отвернулся и провёл ладонью по лицу, смахивая всё – и усталость, и ту проклятую влагу, что выступила на глазах. Плечи его дёрнулись один раз. Потом он обернулся обратно, и в глазах уже горел привычный, командный огонь, но голос всё ещё был надтреснутым:
– В баню их! И чтоб стол ломился!
И это «живые» прозвучало как самый главный, как единственно важный приказ. В котором была и его вина, и его боль, и его бесконечная, грубая, солдатская любовь.
К Анне Кирилл ехал, словно сквозь туман. Город, улицы, подъезд – всё казалось нереальным после гор и тишины госпиталя. Он поднялся по лестнице, не в силах ждать лифт. Постоял перед её дверью, вдруг осознав всю громадность пережитого между этим порогом и тем взрывом. Он постучал.
Дверь открылась не сразу. Потом щёлкнул замок. Она стояла на пороге в простом домашнем платье, бледная, с огромными глазами, в которых застыло столько боли и надежды, что у него перехватило дыхание. Она смотрела на него, не веря, боясь шелохнуться, чтобы не расплескать этот хрупкий мираж.
– Я вернулся, – хрипло сказал он. Все заготовленные слова улетучились. Осталась только эта простая, страшная правда.
Она не бросилась ему на шею. Она медленно, будто во сне, подняла руку и коснулась его щеки, обветренной, со шрамом от недавней царапины. Пальцы её дрожали. Потом её ладонь легла на его грудь, будто проверяя, бьётся ли сердце. И только тогда, почувствовав под ладонью живое, настоящее тепло и стук, она сломалась. Тихий, срывающийся всхлип вырвался из её горла, и она уткнулась лицом в его плечо, в грубую ткань куртки, а её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он обнял её, прижимая к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как лёд внутри тает от этого тепла, от запаха её волос, от этого простого, невозможного чуда – быть дома.
Свадьба была тихой и без пафоса, ровно такой, какой они хотели. Не в ЗАГСе среди чужих лиц, а в маленькой старой церкви на окраине города, куда Анна водила его однажды. Он стоял в новом, немного неудобном костюме, и ему было странно не чувствовать привычного веса разгрузки на плечах. Рядом, в простом, но изящном белом платье, сиявшем ярче любого снега в горах Карандара, была она. Его Анна. Его тихая гавань и самая большая битва, которую он выиграл. Когда он надевал ей на палец кольцо, её рука была тёплой и устойчивой в его ладони. Он произнёс: «Обещаю», – и его взгляд был полон значимости, превышающей любую военную клятву.
После церемонии, уже сменив строгий наряд на что-то более удобное, но оставив на Анне фату, они поехали на базу. На КПП их ждал Шерхан, сияющий, как новогодняя ёлка, в тельняшке поверх камуфляжа. «Проезд разрешён, товарищ майор!» – выпалил он, отдавая честь с клоунской серьёзностью. Батя ждал их у штаба, при полном параде, с медалями на груди.
Площадь перед казармой «Грома» была заполнена людьми. Его ребята. Те, с кем он делил хлеб, страх и грязь. Когда они вышли из машины, на секунду воцарилась тишина. Потом грянуло могучее, раскатистое «Ура!», и их буквально засыпали шапками. Кто-то выкатил торт размером с колесо «Урала», кто-то включил душевную, хриплую музыку. Были тосты, смех, крепкие рукопожатия, которые говорили больше слов. А Батя, взяв слово, сказал просто: «Солдат выполнил задачу. Самую главную. Теперь домой».
Отставка майора Кирилла Волкова была оформлена через месяц. Без длинных речей, с благодарностью и уважением в приказе. Он сдал оружие, но не память. Она осталась с ним – в шрамах, в крепкой дружбе этих людей, в тихом вечере с женой, когда можно просто смотреть на закат, не думая о завтрашнем вылете.
Они уезжали с базы уже в сумерках. Кирилл стоял у открытой двери машины, оглядывая знакомые корпуса, плац, силуэты товарищей на фоне неба. Анна уже сидела внутри, её рука лежала на соседнем сиденье, ждала. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий пылью, бензином и свободой, сел за руль и завёл мотор. В зеркале заднего вида база «Восход» медленно уменьшалась, растворяясь в наступающей ночи. Впереди была дорога. Длинная, мирная, их. И он ехал по ней уже не солдатом, а просто человеком, который наконец-то вернулся домой. Навсегда.
Они вошли в квартиру, и тишина обняла их, как тёплое одеяло. Он помог ей снять пальто, его пальцы намеренно медлили у ворота, задевая случайную прядь волос у шеи. Она вздрогнула, едва заметно, и это дрожание эхом прошло по его рукам.
– Никуда не спешим, – прошептал он ей в самое ухо, и его губы коснулись мочки, ощущая, как она снова трепещет. – Никуда.
Он повёл её в спальню, не включая свет, позволив лунному серебру очертить её силуэт. И начал раздевать. Не срывая, а словно разворачивая самый драгоценный подарок. Каждую пуговицу на её блузке он расстёгивал губами, чувствуя под ними вздымающуюся грудную клетку. Ткань соскальзывала с её плеч, и он проводил по обнажённой ключице сначала кончиками пальцев, а затем – горячим влажным следом языка. Она вскрикнула, коротко и беззвучно, ухватившись пальцами за его волосы.
Её руки были не менее настойчивы. Она стянула с него свитер, и её ладони сразу же прилипли к его торсу, скользя по рельефу мышц и шрамов, будто заново открывая карту его тела. Каждый шрам она целовала. Долго, тщательно, как бы запечатывая старую боль и превращая её в место силы. А потом её губы спустились ниже, к поясу его брюк, и он застонал, запрокинув голову.
Он опустил её на кровать и продолжил свой путь. Его ладони скользили по её бокам, чуть щекотя, заставляя её извиваться. Потом его пальцы обвили её лодыжки и медленно, сантиметр за сантиметром, поползли вверх по икрам, внутренней стороне бёдер. Он слышал, как её дыхание становится прерывистым, чувствовал, как дрожит её кожа под его ладонями. Он наклонился и поцеловал внутреннюю поверхность её бедра, прямо у самого источника тепла и влаги, чувствуя её солоноватый, волнующий запах. Она ахнула, вцепившись в простыни.
– Кирилл... – вырвалось у неё, больше как мольба, чем как имя.
Он поднялся, чтобы встретиться с её взглядом. Её глаза в полумраке были огромными, тёмными от желания. Он покрыл её тело своим, но не спешил с главным. Вместо этого он снова целовал её. Губы, шею, грудь. Беря её тугой, налившийся сосок в рот, он ласкал его языком, пока она не застонала, выгибаясь навстречу. Его рука скользнула между их тел, и он нашёл её ядро, влажное и горячее. Он ласкал её медленно, плавно, наблюдая, как её лицо искажается от нарастающего наслаждения, как её губы приоткрываются в беззвучном крике.
– Смотри на меня, – хрипло попросил он. – Я хочу видеть тебя.
И она смотрела. Смотрела, когда он, наконец, вошёл в неё – медленно, до предела, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру. Это было не соединение, а слияние. Полное и безоговорочное. Он начал двигаться, и каждый толчок был не просто движением, а лаской. Глубокой, проникающей, до самых глубин её существа. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её ноги обвивают его поясницу, притягивая глубже.
Их ритм был немелодичен – это был диалог тел. То он задавал темп, то она, поднимая бёдра навстречу. Он перевернул её на бок, не разрывая связи, чтобы иметь возможность целовать её спину, шею, гладить живот и грудь, пока они двигались. Потом снова на спину, чтобы видеть её лицо. Его пальцы сплелись с её пальцами, прижимая её ладонь к подушке. Это был акт не обладания, а единения. Каждая клетка его тела кричала, что она здесь. Она с ним. Она его.
Когда волны наслаждения начали накатывать на неё, он почувствовал это раньше, чем она закричала. Её тело затрепетало, сжалось в спазме, и её крик, приглушённый его поцелуем, стал для него сигналом. Он позволил себе отпустить контроль. Его собственное извержение было долгим, глубоким, вымывающим из него всё напряжение, всю боль последних месяцев. Он рухнул на неё, успев перекатиться на бок, чтобы не раздавить, но не отпуская её из объятий.
Они лежали, тяжело дыша, покрытые тонкой плёнкой пота, который смешивался и пах теперь одним запахом – их запахом. Он не переставал её касаться. Его рука лениво гладила её бок, спускалась к бедру, снова поднималась, чтобы перебрать прядь волос, прилипших ко лбу. Она прижималась к нему, целуя его грудь прямо над сердцем, и её губы повторяли тот же ритм, что и его удары – уже спокойные, умиротворённые.
– Я боялась забыть, какое это, – прошептала она в темноту. – Твоё прикосновение.
– Я тоже, – признался он, и его голос прозвучал непривычно тихо, уязвимо. – Но тело помнит. Оно помнит всё.
Он натянул на них одеяло, и они заснули, переплетённые так плотно, что казалось – никакая сила в мире не сможет разъединить их снова. Это была не просто ночь любви. Это было переосвящение. Каждым поцелуем, каждым шёпотом, каждым прикосновением они заново строили свой мир, где нет места страху, а есть только это – тепло, доверие и бесконечная, успокаивающая ласка.
