Текст книги "Ты - моя тишина! (СИ)"
Автор книги: Ария Шерман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 21
Комнаты поглотили своих обитателей. За стеной в гостиной зазвучал приглушённый голос комментатора, позвякивали бутылки. Батя и Шерхан остались на своём последнем «совещании» – тихом, мужском, под скрип кожаного дивана и вспышки телетрансляции.
Кирилл оказался в маленькой, строгой комнате-кабинете. Кушетка была жёсткой, как армейская койка. Он лёг, уставившись в потолок. В голове, как на складе НЗ, раскладывались по полочкам факты, планы, угрозы. «Рапорт. Комиссия. Гражданская специальность. Охрана? Инструктор? Скучно. Смертельно скучно. Но… Анна». Этот довод перевешивал все остальные. Но привыкнуть к мысли, что завтра не нужно проверять периметр, чистить оружие и ждать приказа, было мучительно. Он чувствовал себя обезоруженным. Уязвимым. И от этого не по-себе.
Он встал, беззвучно вышел в тёмный коридор. Холодный воздух тянуло из щели под балконной дверью. Он толкнул её и вышел. Мороз обжёг лёгкие. Достав пачку сигарет (последнюю, купленную на вокзале в порыве какого-то смутного гражданского ритуала), он закурил впервые за много месяцев. Дым, горький и знакомый, смешался с морозной свежестью. Он смотрел на редкие звёзды, прокручивая в голове будущий разговор с Громовым.
И не услышал, как открылась балконная дверь. Не почувствовал приближения. Только когда тонкие руки обвили его со спины, а щека прижалась к его лопатке, он вздрогнул всем телом, как от касания провода под напряжением.
Как?! – пронеслось в голове с ледяным ужасом профессионала. Он не заметил её. Совсем. Его радар, всегда сканирующий пространство, оказался полностью отключён. Заслонён её присутствием.
Он медленно развернулся в её объятиях. В тусклом свете из окна гостиной было видно её лицо – бледное, серьёзное, с огромными глазами.
– Что не спишь? – спросил он хрипло, сбрасывая пепел за перила и заслоняя её телом от ветра.
– Не могу, – просто сказала она. – Всё крутится в голове. И… я знала, что ты здесь.
Он смотрел на неё, на эту хрупкую девушку в слишком большой пижаме Насти, которая сумела подобраться к нему бесшумней любого диверсанта. Не потому что она умела, а потому что он разрешал ей быть невидимой для своей защиты. Потому что она уже была внутри его периметра.
Он обнял её, прижал к себе, почувствовав, как она вся дрожит от холода.
– Замёрзнешь совсем, – пробормотал он. Потом, после паузы, принял решение. – Пойдём.
Он ввёл её обратно в тёплый коридор и, не спрашивая, повёл к двери своей комнаты. На пороге остановился, повернулся к ней, держа её за плечи.
– Только спать, – сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. – Не бойся. Я не трону. Честное слово.
Она кивнула, доверяя этому слову больше, чем любым клятвам.
В комнате было тесно. Он уложил её у стены на узкой кушетке, а сам лёг с краю, повернувшись к ней на бок. Потом осторожно, как берут в руки взрывоопасную мину, обнял её, притянул к себе, чтобы она лежала, уткнувшись лицом в его грудь. Его тело было тёплым, твёрдым и неподвижным, как скала.
– Спи, – прошептал он ей в волосы.
Сначала она лежала напряжённо. Потом, под ритм его ровного дыхания и стук сердца, которое она слышала у самого уха, её тело начало расслабляться. Его запах – мыло, мороз, дым – смешивался с её дыханием. Это был запах дома. Запах безопасности.
Он лежал, не шевелясь, прислушиваясь к тому, как её дыхание становится глубже и ровнее. Его мысли, ещё недавно метавшиеся, успокоились. Перед ним была не абстрактная «гражданская жизнь», а конкретная, тёплая, заснувшая на его груди девушка. Её спокойный сон был для него важнее любых рапортов.
Он закрыл глаза. Впервые за долгие годы не контролируя каждую тень и каждый звук снаружи. Потому что всё, что было ему нужно для выживания и покоя, уже было здесь, в его объятиях. И этот новый, непривычный вид миссии – миссии быть её защитой, её тихой гаванью – казался самым важным делом в его жизни. С этим чувством он и погрузился в глубокий, безмятежный сон, которого не знал со времён детства.
Кирилл проснулся от тишины. Не от звука, а от её отсутствия – привычный фоновый гул базы, ночные вызовы, треск рации – всё это растворилось в глубокой, бархатной тишине спальни в доме Насти. И в этой тишине он осознал её.
Он лежал на спине, а она – на боку, отвернувшись, прижавшись спиной к его груди. Его рука была закинута под её голову, ладонь лежала на подушке, почти касаясь её шеи. Другая – на её талии, поверх футболки. Ткань была тонкой, и под ней он чувствовал каждый изгиб её тела, каждый подъём и падение ребер в такт дыханию.
Он не шевелился. Дышал так же ровно, притворяясь спящим, боясь разрушить этот хрупкий момент. Но тело его уже просыпалось, реагировало. Тепло от её кожи просачивалось сквозь ткань, наполняя ладонь медленным, пульсирующим жаром. Его бёдра непроизвольно придвинулись ближе, и он почувствовал мягкость её ягодиц у себя в паху. В животе закрутилось знакомое, тяжёлое напряжение.
Он закрыл глаза, пытаясь взять контроль. Но её запах – сонный, тёплый, смесь шампуня и чистой кожи – витал на подушке, обволакивая его. Он медленно, с величайшей осторожностью повернул голову и коснулся губами её плеча, там, где сползла бретелька футболки. Кожа была невероятно мягкой, почти бархатной. Он задержал губы на ней, просто дыша.
Анна вздохнула во сне и слегка перевернулась, теперь уже почти на спину. Его рука, обвив её талию, опустилась ниже и теперь лежала на её животе. Он ощутил, как под его пальцами едва заметно дрогнули мышцы.
Это была последняя капля. Контроль треснул.
Он не целовал её губы сразу. Сначала он коснулся основания её шеи, в том чувствительном месте, где бьётся пульс. Потом провёл губами по линии челюсти к виску. Движения были медленными, влажными, исследующими. Его рука на её животе тоже пришла в движение – большой палец прочертил дугу под грудью, едва касаясь нижней кривой через ткань.
Она зашевелилась, её дыхание участилось. Но она не открыла глаза, будто всё ещё балансируя на грани сна. Её рука нашла его руку на своём животе и накрыла её, пальцы вплелись в его пальцы, прижимая ладонь крепче к себе. Разрешение. Приглашение.
Только тогда он поднялся на локоть, навис над ней и, наконец, коснулся её губ. Сначала просто прикрыл их своими, давая им согреться. Потом язык – не просил входа, а просто провёл по линии смыкания её губ, влажно, нежно. Она приоткрыла рот на вдохе, и он вошёл.
Поцелуй стал глубже, но оставался медленным, почти ленивым. Утро, тишина, тёплая постель – всё располагало к неторопливому исследованию. Он пробовал её вкус, вёл кончиком языка по её нёбу, заставляя её вздрагивать. Её руки поднялись, запутались в его волосах, коротких и колючих.
Его рука, наконец, скользнула под футболку. Шероховатые ладони прошли по её ребрам, по плоскости живота, остановились под грудью. Он замер, давая ей привыкнуть к его прикосновению на голой коже. Она выдохнула в его рот тихий стон и выгнулась навстречу его ладони. Это движение, это доверие, с которым она отдавалась ему, заставило его сердце сжаться. Он оторвался от её губ, опустил голову.
Его взгляд, тяжёлый и тёмный, на миг встретился с её глазами, полными стыдливого ожидания и полной отдачи. Не отрывая этого взгляда, он наклонился ниже. Его губы обошли преграду из ткани. Он отстранил край футболки и прикоснулся ртом прямо к её коже – к нежной, горячей выпуклости груди.
Он не целовал. Он принял. Всей чувствительной поверхностью губ, шероховатой от щетины и нежности. Он почувствовал под ними её учащённое сердцебиение, тепло, исходящее из самой глубины. И твёрдый, отзывчивый сосок, который тут же откликнулся на это прямое, лишённое преград прикосновение. Он коснулся его кончиком языка – медленно, вопросительно, – и почувствовал, как она вся вздрогнула, а её пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее.
Дыхание его стало горячим и прерывистым на её коже. Он смочил тёплый, напряжённый бугорок, обвёл его, ощущая каждой клеткой, как она отзывается на него – живая, реальная, его. Ткань футболки теперь была просто лишним барьером, отодвинутым в сторону. Между ними оставалась только эта первозданная, жадная близость.
Но тут с грохотом захлопнулась дверь в соседней комнате, и раздался голос Насти:
– Кофе будет через пять! Кто живой – вылезайте!
Они замерли. Их дыхание, горячее и прерывистое, было единственным звуком в комнате. Он медленно отстранился, опустил её футболку, скрывая её тело от своего взгляда и от мира. Его лоб прижался к её виску. Он дышал тяжело, в его глазах бушевала буря из желания и досады.
– Нам нужно остановиться, – прошептал он, голос хриплый от возбуждения.
– Знаю, – она ответила так же тихо, её пальцы всё ещё в его волосах. – Но я не хочу.
– Я тоже. Но… не здесь. Не сейчас.
Он откатился на спину, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь в руках и тяжесть внизу живота. Воздух в комнате казался густым, насыщенным невысказанными словами и неутолённым желанием.
Она перевернулась к нему, положила голову ему на грудь. Под её щекой его сердце билось часто и громко.
– Значит, будет потом? – спросила она, и в её голосе была не неуверенность, а тихая, твёрдая надежда.
Он обнял её, прижал к себе крепко, поцеловал в макушку.
– Будет, – сказал он, и это прозвучало как клятва, высеченная в камне. – Я обещаю.
Глава 22
Он отвёз её к поликлинике на её же машине. Припарковался, чётко вписавшись в разметку. Она уже собиралась выйти, когда его рука мягко, но неотвратимо задержала её за подбородок.
«В час обед?» – спросил он, и в его голосе не было места для других вариантов. Она кивнула.
«Жди», – сказал он, и это звучало не как просьба, а как обещание. Она улыбнулась – неярко, но так, что у него внутри что-то дрогнуло. Он сидел и смотрел, пока её фигура не растворилась в дверях, и только тогда тронулся с места.
Вернувшись домой застал такую картину:
Батя невозмутимо хлебал куриный бульон, который сварила Настя, а Шерхан, зелёный от похмелья, уткнулся лицом в стол.
– О, наш ромео вернулся! – Шерхан поднял голову, прищурившись. – Ну что, проводил? Где кольцо-то? Когда свадьба-то? Я уже шафером записываюсь!
Кирилл, игнорируя его, сел рядом с Батёй.
– Как она? – тихо спросил Волков, отодвигая ему тарелку с бульоном.
– В порядке. Отвёз на работу, – Кирилл взял ложку. – Днём опять поеду.
– Опа! Уже и график посещений установил! – не унимался Шерхан. – Слушай, а ты ей в штатском-то как? «Любимый, я к тебе в обеденный перерыв, с салатиком»?
Кирилл медленно повернул к нему голову. Взгляд был спокойным, но Шерхан невольно притих.
– Она волновалась насчёт моей работы, – сказал Кирилл, обращаясь больше к Бате. – Спрашивала, как я буду… уходить.
Батя кивнул, понимающе.
– И что сказал?
– Что нужно время. Что подам рапорт.
В кухне воцарилась тишина. Даже Шерхан перестал гримасничать. Все понимали вес этих слов.
– Громов не отпустит с первого раза, – констатировал Батя.
– Знаю. Буду давить. Искать компромисс. Инструктором, может. Но… не в поле.
– Правильное решение, – Волков отпил чаю. – Для такого решения нужна веская причина. Она у тебя есть.
Кирилл лишь кивнул.
Ровно в час он был у поликлиники, держа в руках термос с домашним куриным супом от Насти и аккуратно упакованные бутерброды. В лифте на первом этаже к нему присоединились двое молодых людей в дорогих куртках. Один, с нарочито небрежной стрижкой и самодовольным выражением лица, что-то с жаром рассказывал приятелю:
– …Да она просто дурочка, Артём. Вредничает, понимаешь? Показать характер хочет. Я же ей всё предлагал: и квартиру, и машину… А она – в какую-то дыру волонтёром! Ну, ладно, наигралась. Теперь вернулась, работы тут копеечные. Я просто дал ей время одуматься. Сейчас опять подкачу – она сама на шею кинется. Надо просто цену набить, показать, что я без неё – огонь. Вот увидишь, скоро сама звонить будет.
Кирилл стоял, уставившись в двери лифта, но каждое слово врезалось в сознание, как пуля. Дурочка. Вредничает. Волонтёром.
Лифт остановился на третьем этаже. Молодые люди вышли. Кирилл, с ледяным спокойствием, последовал за ними. Они шли по коридору, явно направляясь к кабинетам терапевтов. У двери с табличкой «Соколова А.В.» они остановились.
– Ну, погнали, встряхнём нашу буку, – сказал тот самый парень, бывший, и без стука толкнул дверь.
Аня сидела за столом, заполняя карты. Увидев входящих, она сначала улыбнулась, ожидая Кирилла, но улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись шоком и раздражением.
– Максим? Ты что здесь делаешь? Я же просила тебя не приходить.
– Что, родная, гостей встречать не рада? – Максим развалился на стуле перед её столом, его друг остался у двери. – Я же по-доброму. Соскучился. Думал, уже опомнилась после своих… приключений.
В этот момент в дверном проёме возникла высокая, поджарая фигура в чёрном пуховике. Кирилл вошёл бесшумно, как тень. В его руках был пакет с едой.
Аня взглянула на него, и в её глазах читалось смятение и мольба.
– А это кто? – Максим оценивающе оглядел Кирилла с ног до головы. Парень из его мира – дорогой, гладкий. Кирилл же был другим – тихим, но с невидимой силой, исходящей от каждого мускула.
– Парень, – коротко сказала Аня.
– Парень? – Артём усмехнулся. – Интересно. Не из тех ли парней, которых ты в своей «командировке» нахваталась? Ага, понятно. Вот почему ты туда рванула? Понтов набраться? Или конкретно за таким «парнем»? Он что, там тебя с палаткой охранял?
Кирилл поставил пакет на стол рядом с Аней. Его движения были медленными и чёткими. Он повернулся к Максим. В кабинете стало тихо и очень холодно.
– Выйди, – сказал Кирилл. Голос был негромким, но таким плоским и лишённым эмоций, что у приятеля Максима у двери невольно отодвинулся.
– Что? Ты мне что, сказал? – Максим фальшиво рассмеялся, но в его глазах мелькнула неуверенность. – Ты знаешь, кто я? Ты вообще в курсе, что ты тут…
– Выйди. – Повторил Кирилл, и в этот раз в голосе появилась сталь. Он сделал полшага вперёд. Всё его существо излучало такую концентрацию готовой к взрыву силы, что Максим инстинктивно отпрянул на стуле.
И в этот момент Аня вскочила и обняла Кирилла сзади, прижавшись к его спине.
– Кирилл, не надо. Пожалуйста. Он не стоит этого. Пусть уходит.
Кирилл замер. Но она почувствовала, как он под её руками странно, почти неуловимо дёрнулся и слегка замер. Не от гнева. Будто от внезапной боли.
Максим, видя, что «парень» слушается девушку, набрался наглости.
– Ну да, слушай свою… девушку. Умница. Знает, что ко мне лучше не лезть. – Он поднялся. – Аня, я ещё позвоню. Подумай хорошенько. Выбирай между… этим и нормальной жизнью.
Они вышли, громко хлопнув дверью.
Как только дверь закрылась, Аня отпустила Кирилла и тут же обошла его, заглядывая в лицо.
– Что с тобой? Ты дёрнулся. Тебе больно?
– Ничего. Фигня. Просто неловко двинулся, – он отвернулся, пытаясь взять пакет. – Ешь, пока не остыло.
– Кирилл Семёнов, – сказала она твёрдо, как доктор. – Ты мне сейчас правду скажешь. Про ранение. Какое оно было на самом деле?
– Лёгкое. Царапина, – он упрямо смотрел в окно.
– Покажи.
– Не стоит.
– Покажи мне! – в её голосе прозвучала не истерика, а сила, перед которой он не смог устоять. Она взяла его за руку. – Все на обеде в столовой. Пойдём в комнату персонала.
Он, протестуя одним лишь молчанием, позволил ей отвести себя в соседнюю маленькую комнатку с кушеткой и шкафчиками. Она закрыла дверь на ключ.
– Снимай пуховик и свитер.
Он вздохнул, поняв, что отступать некуда. Медленно, скрипя зубами от неловкой боли, он снял верхнюю одежду. Потом – футболку.
Аня ахнула.
На его левом боку, от нижних рёбер и почти до бедра, тянулся свежий, страшноватый шрам. Кожа вокруг была красноватой, воспалённой, в нескольких местах виднелись следы недавно снятых швов и синяки. Рана явно не была «царапиной». Это было серьёзное, глубокое повреждение, которое заживало, но ещё не зажило.
– Боже мой… – прошептала она, её пальцы в ужасе повисли в воздухе, боясь прикоснуться. – Это… это пуля?
– Осколок. Рикошет, – коротко пояснил он, глядя в стену. – Говорил же – лёгкое. Не в органы.
– Лёгкое?! – её глаза наполнились слезами гнева и боли за него. – Ты и с этим… ходил? Встречал меня? В машину садился?!
Она резко развернулась, порылась в шкафу и достала стерильный перевязочный пакет, бинты, антисептик. Её движения стали точными, профессиональными.
– Садись.
Он послушно сел на край кушетки. Она встала перед ним на колени, и её лицо оказалось на уровне его раны. Она обработала воспалённые края антисептиком, её прикосновения были такими нежными, что он вздрогнул.
– Больно? – она мгновенно замерла.
– Нет, – солгал он.
Она продолжила, накладывая свежую стерильную салфетку. Её пальцы, тёплые и уверенные, скользили по его коже, закрепляя бинт. Она работала молча, сосредоточенно, но слёзы катились по её щекам и падали ему на колени. Каждое её движение было наполнено такой концентрацией любви и заботы, какой он никогда не знал. Это был не медицинский уход. Это был ритуал. Она не просто перевязывала рану – она запечатывала своей заботой ту боль и риск, которые он принимал как должное.
Закончив, она не убрала руки. Прижалась лбом к его здоровому боку, ниже ребер, и обняла его, осторожно, чтобы не задеть бинт.
– Больше никогда, – прошептала она в его кожу. – Слышишь? Больше никогда так не рискуй. Ты теперь не просто солдат. Ты мой солдат. И я требую, чтобы ты был цел.
Он опустил голову, его губы коснулись её макушки. Его большая рука легла на её затылок.
– Обещаю, – прошептал он. И в этот раз это было не солдатское слово, а клятва мужчины, которая значила неизмеримо больше. Он обещал ей быть целым. Ради неё.
А потом она подняла лицо, и её взгляд встретился с его – тёмным, горящим, лишённым теперь всякой сдержанности. Он наклонился, и их губы слились в жарком поцелуе, в котором было всё: и страх только что пережитой опасности, и яростная благодарность за то, что он жив, и жажда доказать, что он здесь, её, настоящий. Она отвечала ему с той же силой, пальцы вцепились в его волосы, а другая рука всё так же лежала на его груди, чувствуя, как под её ладонью учащённо бьётся сердце.
Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, её пальцы снова заскользили по его торсу, теперь уже медленно, почти исследующее – касаясь свежей перевязки, которую она только что наложила, обводя контуры мышц, будто запоминая каждую черту этого тела, которое он обещал беречь. Касание было одновременно нежным и властным – как напоминание: он принадлежит ей, и она не отпустит.
Он притянул её снова, но она мягко удержала его, приложив ладонь к его груди прямо над раной.
– Тихо, – её голос звучал хрипло от страсти, но в нём слышалась и твёрдая забота. – Сначала нужно, чтобы зажило. Договорились?
Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и снова прижал её ко груди, теперь уже осторожно, чувствуя под повязкой её заботу – и обещание, что всё только начинается.
Глава 23
К вечеру напряжение после дневной сцены немного спало. Ровно в шесть Кирилл снова был у поликлиники. Аня вышла, уставшая, но её лицо озарилось, как только она его увидела.
– Поехали домой? – спросил он, открывая перед ней дверь её же машины.
– Не сразу. Хочу… погулять. Если ты не против. В парк.
Он кивнул. Просто быть рядом с ней было уже чудом.
Парк был засыпан снегом, подсвеченным фонарями. Они шли медленно, её рука в его руке, в тёплой варежке. Он привык двигаться бесшумно, но теперь подстраивал шаг под её неторопливую походку.
– Холодно? – спросил он, заметив, как она ёжится.
– Немного. Но это приятно.
Они прошли мимо небольшого киоска с горячими напитками и выпечкой. Аня загорелась:
– Ой, глинтвейн пахнет! И пряники! Давай купим?
Он, немного ошарашенный такой простой просьбой, достал деньги и купил два бумажных стаканчика с дымящимся глинтвейном и медовый пряник в форме звезды. Аня взяла свой стаканчик, с наслаждением согревая ладони, и сделала маленький глоток.
– Ммм, вкусно! Попробуй! – она протянула ему свой стаканчик.
Он смущённо отстранился.
– Я не…
– Давай же! Это согревает! – она настаивала, и в её глазах светился озорной огонёк.
Он, покоряясь, осторожно пригубил. Тёплая, пряная жидкость обожгла губы. Он кивнул.
– Неплохо.
– Вот и славно! – засмеялась она, довольная, и отломила кусочек пряника. – Открой рот!
Он, уже смирившись с её настойчивой заботой, позволил накормить себя. Пряник был твёрдым и сладким.
Дальше по аллее они вышли к небольшому деревянному домику с вывеской «Тир». Стекла были запотевшими, из-под двери струился тёплый свет.
– О, тир! Давай зайдём? Ты же умеешь стрелять! – потянула она его за рукав.
– Это не стрельба, – с лёгким пренебрежением сказал он, но без прежней суровости.
– Ну пожааалуйста! Выиграй мне что-нибудь! – Она смотрела на него с такой мольбой, что ему стало стыдно за свою строгость.
– Ладно.
Он толкнул дверь. Над ней звякнул колокольчик. Внутри было натоплено, пахло пылью, маслом и порохом (скорее, воспоминанием о нём). За стойкой дремал пожилой мужчина. На стенах висели пневматические винтовки, в конце зала тускло светились мишени.
– Молодые люди, пострелять? – оживился хозяин.
Кирилл кивнул, заплатил за серию выстрелов. Взял в руки винтовку. Оценил вес, баланс, посмотрел в прицел. Качество было получше уличного, но всё равно игрушечное. Он сделал три пробных выстрела, привыкая. Две мишени упали.
– Неплохо, парень, – буркнул хозяин. – Но главный приз – тому, кто все десять собьёт.
Кирилл не ответил. Он перезарядил винтовку, приложился. И дальше началось почти нереальное: ровный, методичный выстрел – падение мишени. Ещё выстрел – ещё падение. Он стрелял не быстро, а с холодной, гипнотической точностью. Между выстрелами была абсолютная тишина, нарушаемая только щелчком спускового крючка и глухим ударом пульки. За десять секунд все десять мишеней лежали.
Хозяин вытаращил глаза. Аня захлопала в ладоши, забыв про стаканчик с глинтвейном.
– Да ты… снайпер, что ли? – пробормотал старик.
– Что-то вроде, – сухо ответил Кирилл, ставя винтовку на стойку.
– Выбирай приз, красавица, – вздохнул хозяин, указывая на полку с плюшевыми игрушками.
Аня выбрала большого, ужасно безвкусного, но очень пушистого белого медвежонка в синем шарфике.
– Вот! Мой полярный защитник! – радостно сказала она, прижимая игрушку к груди. – Он будет напоминать мне о тебе. Холодный снаружи, но мягкий внутри.
Кирилл смотрел на неё, и в его глазах таял последний лёд. Ради такого выражения счастья на её лице он был готов хоть каждый день стрелять в этих уток.
Он отвёз её домой, к её квартире в тихой панельной пятиэтажке. Заглушил мотор, но не выходил.
– Спасибо за сегодня, – тихо сказала она. – За всё.
– Не за что, – ответил он, глядя прямо перед собой.
– Кирилл… – она положила руку ему на рукав. – Останься. Переночуй. На диване. Я… я не хочу, чтобы ты уезжал. Ещё нет.
Он повернулся к ней, его лицо было серьёзным.
– Анна, это не совсем правильно. Твои соседи… репутация…
– Какая репутация?! – она почти рассердилась. – Я взрослая женщина. Я врач. Я хочу, чтобы человек, который мне дорог, был рядом. После всего, что сегодня было… Мне просто спокойнее, когда ты рядом.
Он молчал, борясь с собой. Принципы твердили одно. А сердце – другое. И сердце, подкреплённое её просящим взглядом, победило.
– Только на диване, – сказал он, как будто устанавливая условия.
– Конечно! – она просияла. – Идём, я накормлю тебя чём-нибудь человеческим, а не армейской кашей.
Её квартира была маленькой, но уютной, полной книг и мягкого света. Она быстро приготовила омлет с колбасой, нарезала салат. Они ужинали на её маленькой кухне. Он ел молча, но благодарно.
– Расскажи что-нибудь, – попросила она, подпирая подбородок ладонью. – Что-нибудь… не военное. Что ты любишь?
Он задумался.
– Тишину. Настоящую. Без фонового шума техники. Люблю… запах хвои после дождя. И чёрный хлеб с маслом и солью.
Это были такие простые, такие человечные вещи, что у неё снова навернулись слёзы.
– А я люблю, когда ты говоришь, – призналась она. – Твой голос. Он… он как якорь.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько невысказанного, что она покраснела.
Потом он помог ей помыть посуду, двигаясь на её маленькой кухне с осторожностью слона в посудной лавке.
Когда настало время спать, она действительно достала с антресолей чистое бельё и приготовила диван в гостиной.
– Всё в порядке? – спросила она, стоя в дверях в своей пижаме.
– Идеально. Спокойной ночи, Аннушка.
– Спокойной ночи, Кирилл.
Он лёг, но не мог уснуть. Привыкший к жёсткой койке, он тонул в мягких подушках. За стеной слышался каждый её шаг, шум воды в ванной. Он лежал и слушал эти мирные, бытовые звуки её жизни, и они были для него слаще любой музыки.
Через какое-то время дверь в гостиную тихо приоткрылась. Он притворился спящим. Аня на цыпочках подошла, поправила сбившееся одеяло и, задержавшись на секунду, мягко поцеловала его в щёку.
– Спи, мой герой, – прошептала она и так же тихо удалилась.
Аня уже сделала шаг назад, к двери, когда услышала за спиной его голос. Не сонный, а низкий, чистый, будто он и не спал.
– Анют.
Она обернулась. Он сидел на диване, прикрывшись до пояса одеялом. Глаза в полумраке блестели ясным, бодрствующим сознанием.
– Я не хотела будить, – смущённо прошептала она.
– Ты не разбудила. Я не спал, – его рука приподняла край одеяла. Тихий, но понятный жест. Приглашение.
Она осталась стоять, парализованная выбором: шаг в ночь – к безопасности одиночества, или шаг назад – к нему, к этой пугающей и манящей правде, витавшей в воздухе между ними.
Её ноги сделали выбор за неё.
Она вернулась к дивану и села на край, не касаясь его. Пальцы нервно переплелись на коленях.
– Мне страшно, – вырвалось у неё, тихо и честно. – Страшно, что ты снова растворишься в своих заданиях. Что это всё – мираж.
– Это не мираж, – его рука, тёплая, с шершавыми подушечками пальцев, накрыла её сцепленные ладони. Прикосновение было твёрдым и безоговорочным. – Я здесь. Из плоти, крови и шрамов, которые ноют перед дождём. И из тоски по тебе, которая ест изнутри, как кислота.
Она подняла глаза и увидела. Увидела не солдата, не «Крота», а человека. Уставшего, израненного, с той самой трещиной в броне, которую она заметила ещё тогда. И в этой трещине – немую, отчаянную просьбу.
Она наклонилась. Медленно, дав ему время отшатнуться. Он не отшатнулся. Он затаил дыхание. Их губы встретились. Первый поцелуй был вопросительным, нежным, как первое касание только что распустившегося лепестка. Потом второй – уже увереннее, с лёгким давлением, в котором прозвучало: Да. Это. Ты.
Он ответил. Сначала сдержанно, отдавая инициативу ей. Но когда её пальцы впутались в его короткие, колючие волосы, а её тело инстинктивно приникло к его торсу, с ним что-то случилось. Глухой, сдавленный звук, похожий на стон облегчения, вырвался из его груди, и контроль перешёл к нему.
Его руки обвили её, прижали так крепко, что кости слегка заныли, и он поцеловал её уже по-другому. Это был не поцелуй, а поглощение. Глубокое, медленное, жаждущее. Он втягивал в себя её дыхание, её тихий стон, вкус её губ, как утопающий – глоток воздуха. Это был голод не тела, а души, слишком долго сидевшей на хлебе и воде одиночества.
Одеяло сползло на пол бесшумным облаком. Она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Его губы путешествовали по её лицу – веки, виски, линия скулы – с благоговейной неторопливостью картографа, наносящего на карту сокровище. Его руки под её пижамной блузкой были тёплыми и твёрдыми, но пальцы дрожали. Эта едва уловимая дрожь выдавала больше, чем любая страсть – она выдавала благоговейный страх и абсолютную новизну этого для него.
– Кирилл… – выдохнула она его имя, когда его неуверенные пальцы пытались справиться с маленькой пуговицей у её горла.
– Скажи «стоп», – прохрипел он, его лоб прижался к её лбу, дыхание стало горячим и прерывистым. – Одно слово. И я остановлюсь. В любой момент.
В ответ она сама отвела его дрожащие руки и расстегнула пуговицы сама, позволив ткани соскользнуть с плеч. Взгляд её был прямым, твёрдым, разрешающим. И когда он, затаив дыхание, прикоснулся губами к её обнажённому плечу, она почувствовала, как по её коже побежали мурашки – не от холода, а от осознания: он никогда этого не делал. Не позволял себе такой нежности.
Шероховатые подушечки пальцев провели по её ребру, заставив её вздрогнуть и прижаться ближе.
Он медленно уложил её на спину, не прерывая поцелуя. Его вес лёг на неё осторожно. Другая его рука продолжала своё путешествие. Ладонь скользнула по животу, заставив мышцы живота приятно напрячься, и поднялась к груди. Он накрыл её своей широкой ладонью, позволив груди заполнить пространство. Потом большой палец начал медленные, гипнотические круги вокруг уже затвердевшего соска.
Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он перенёс свои поцелуи на её шею – нежные, с лёгкими прикусываниями. Она прижала бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди.
Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он воспользовался этим, чтобы перенести свои поцелуи на её шею – нежные, с лёгкими прикусываниями, которые заставляли её вздрагивать и прижимать бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди и подвинулся, чтобы дать ей нужный контакт.
Его пижамные штаны и её шорты оказались ненужным барьером. Они расстались с ними в тишине, серией неторопливых, взаимных движений. Никакой неловкости, только предвкушение.
Когда наконец они оказались кожей к коже, он на мгновение замер над ней, просто глядя. Его взгляд был тяжёлым, тёплым, полным немого изумления. Потом он снова опустился на неё, и на этот раз их тела соприкоснулись полностью – грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Тепло от его кожи было почти обжигающим.
Он не вошёл в неё сразу. Вместо этого он начал с медленных, томных движений бёдер, скользя между её ног, создавая восхитительное, сладкое трение именно там, где ей этого больше всего хотелось. Его губы в это время не покидали её: они целовали её плечо, ключицу, спускались к груди. Он взял её сосок в рот – нежно, но с ощутимым давлением, заставив её выгнуться и вскрикнуть в приглушённую подушку.
– Кирилл… пожалуйста… – взмолилась она, уже не в силах выносить это сладкое, медленное истязание.
– Проси, как следует, – прошептал он ей на грудь, его дыхание обжигало влажную кожу.
– Хочу тебя. Сейчас.
Его улыбка была слышна в темноте – тёплая, довольная. Он приподнялся, направил себя и вошёл. Медленно, неотвратимо, заполняя её до самых глубин. Оба замерли на секунду, привыкая к ощущению полного слияния. Он опустил голову, его лоб прижался к её виску.
