Текст книги "Ты - моя тишина! (СИ)"
Автор книги: Ария Шерман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Ты – моя тишина!
Ария Шерман
Глава 1
Анна Соколова выросла в доме, где пахло яблочным пирогом и старой бумагой. Дом был отцовским – тихим, основательным, с массивным письменным столом, за которым Владимир Петрович, учитель истории в пединституте, правил бесконечные курсовые работы студентов.
Он говорил мало, но когда Анна в четырнадцать лет заявила, что хочет быть моделью или стюардессой, он не стал спорить. Просто положил перед ней на стол фотографию из своей молодости: полевая палатка, улыбчивые молодые люди в халатах и он, с бинтом в руках, рядом с грузовиком «Красного Креста».
– Это 1974 год, Анюта. Мы, студенты-историки, поехали «на картошку» в деревню, которую только что опустошил паводок. Там была холера. Мы не были врачами. Мы просто делали то, что могли: развозили воду, дезинфицировали, держали за руки стариков, которые потеряли всё. Дело не в профессии. Дело в решении – быть щитом или наблюдать со стороны.
Он не давил. Он просто положил фото в ящик её стола. Через год Анна, без лишних слов, сменила химический кружок на занятия в медклассе. Щитом. Это слово отпечаталось где-то глубоко.
Мама, Ирина Леонидовна, библиотекарь в областной библиотеке, была её антиподом – тёплой, суетливой, живущей в мире классических романов и тревог за близких. Она мечтала для дочки о тихом кабинете в хорошей поликлинике, о стабильности, о семье рядом. И об Андрее.
Андрей был… правильным. Молодой, перспективный хирург из той же больницы, что и Анна. У него были красивые, спокойные руки и план на жизнь, расписанный на пять лет вперёд: защита диссертации, должность заведующего отделением, квартира в новом районе, свадьба, ребёнок. Он любил Анну удобной, предсказуемой, частью этого плана. Её мягкость он принимал за покладистость, а её упрямую решимость – за милую принципиальность, которую со временем можно будет мягко скорректировать.
Звонок раздался поздно вечером, когда Анна уже раскладывала стерильные лотки для завтрашнего приёма. На экране вспыхнуло имя: «Лиза Камышева. Сумасшедшая». Так она её и подписала ещё в институте. Анна улыбнулась, смахнула прядь с лица и приняла вызов.
– Алло? – её голос прозвучал устало, но тепло.
– Ань! Ты где? Не дома? – В трубке звучал тот самый сгусток энергии, который всегда предвещал либо гениальную, либо катастрофически безумную идею.
– На кухне. Готовлюсь к завтрашнему дню. Что случилось?
– Случилось то, ради чего мы семь лет учили латынь и анатомию! – Лиза почти выкрикнула эти слова. – Нужна срочная мозговая атака. Встречаемся завтра утром. Не смей отказываться.
– Лиза, завтра у меня с девяти поток. И чем таким экстренным? – Анна прислонилась к столешнице, предчувствуя знакомое беспокойство.
– Экстреннее не бывает. Речь о жизни. Не о нашей – это как раз скучно. О чужой. О многих. Я ничего по телефону не скажу, испорчу эффект. Завтра, в десять, «Кофейня на Дворцовой». Я уже столик бронирую у окна.
– «На Дворцовой»? – Анна поморщилась. – Давай где попроще. В столовой «У Галины».
– В столовой «У Галины» пахнет щами и безысходностью, а нам нужен правильный настрой! – отрезала Лиза. – Там есть вай-фай и розетки, я тебе кое-что покажу. Это важно, Аня. По-настоящему. Обещаю, не буду уговаривать тебя прыговать с парашютом или срочно выйти замуж.
Анна засмеялась. Последняя «важная» идея Лизы касалась покупки билетов в Минск на уик-энд, потому что там, по её словам, «была лучшая в мире картошка».
– Ладно, уговорила. Десять, «На Дворцовой». Но если это опять про картошку…
– Клянусь дипломом, нет! – Лиза засмеялась, и этот смех был таким же заразительным, как в далёкие студенческие годы, когда они вместе зубрили фармакологию, заедая её дешёвыми сухариками. – До завтра, моя благоразумная! Готовься. Это будет взрыв.
И она положила трубку, оставив в воздухе лёгкое, тревожное эхо обещания чего-то большого. Анна посмотрела на разложенные инструменты, на свой аккуратный блокнот с расписанием. Мир её тихой, упорядоченной ответственности вдруг показался хрупким, как стекло. А голос подруги звал куда-то за его пределы. Туда, где пахло не антисептиком, а, как она впоследствии узнает, пылью горных троп, дымом костров и опасностью. Она ещё не знала, что этот звонок был не началом авантюры, а первым тихим щелчком взведённого курка.
Встретились она с подругой Лизой в «Кофейне на Дворцовой». Лиза уже сидела за столиком у окна, разглядывая что-то в телефоне. Увидев Анну, она взмахнула рукой, и её серебряные браслеты зазвенели.
– Ну, наша совесть, пришла! Заказывай, сегодня я угощаю перед нашим великим походом!
Анна улыбнулась, сняла пальто. На ней была простая серая водолазка – подарок Андрея, он говорил, что этот цвет ей к лицу.
– Какой ещё поход? Я думала, просто поболтать.
– А вот посмотри! – Лиза с триумфом протянула ей телефон.
На экране – сайт международной гуманитарной миссии. Фотографии: выжженная солнцем земля, палатки с красным крестом, и глаза. Детские глаза. Огромные, тёмные, с таким взрослым, настороженным пониманием чего-то, чего ребёнок понимать не должен.
– «Карандар», – с важностью произнесла Лиза, отхлебнув капучино. – Горный регион. Медицинская помощь на нуле. Детская смертность от предотвратимых болезней зашкаливает. Они набирают волонтёров-медиков на трёхмесячную программу вакцинации и базовой помощи.
Анна медленно пролистывала фото. Её пальцы похолодели. Она видела такие глаза только в учебниках по тропической медицине.
– Лиза, это… это серьёзно. Там нестабильно. И мы педиатры, а не полевые хирурги.
– А там дети, Аня! – Лиза наклонилась вперед, её голос зазвучал страстно. – Дети, которые не видели шприца в жизни. Мы можем им сделать эти самые базовые вещи! Осмотреть, привить, научить матерей азам гигиены. Это не космическая медицина. Это наша работа, только… там, где она нужнее всего.
– А работа здесь? Больница? – слабо возразила Анна.
– Возьмём отпуск за свой счёт! Я уже звонила, они готовы рассматривать такие варианты. Это же опыт! Это… это настоящая жизнь, а не бег по кругу между домом и процедурным кабинетом!
Анна отодвинула телефон, взялась за свою чашку. В зеркале напротив поймала своё отражение: аккуратная девушка в серой водолазке, с правильной стрижкой, в правильном кафе. Щит. Внезапно вспомнилось отцовское фото. Палатка, грязь, люди, которые просто делали то, что могли.
– Андрей… – начала она.
– Андрей тебя заклюет! – отмахнулась Лиза. – Он тебя в хрустальный колпак посадить хочет. Но ты же не хрустальная, ты гранитная, я знаю!
Анна улыбнулась. «Гранитная». Отец сказал бы – «щит».
– А родители? Мама не выдержит.
– Скажешь, что это практика, повышение квалификации в полевых условиях. Это же правда, в каком-то смысле.
Анна долго молчала, смотря в окно, где спешили по своим делам люди в тёплых пальто. Их мир был здесь. Он был безопасен, предсказуем.
И казался вдруг ужасно тесным.
– Давай посмотрим требования к волонтёрам, – наконец тихо сказала она, поворачивая телефон к себе.
– Ура! – Лиза чуть не опрокинула стул, обнимая её. – Я знала! Я знала, что наша совесть не подведёт!
Вечером того же дня Анна стояла на кухне своей уютной, маминой квартиры. Папа читал в кабинете, мама шила. Аромат яблочной шарлотки витал в воздухе.
– Мам, пап… Мне предложили пройти интересную практику. За границей. Горный регион, программа помощи детям.
Ирина Леонидовна уколола палец.
– За границей? Горы? Анют, это же опасно! Дикари, болезни…
– Это гуманитарная миссия, мама. Под эгидой ООН. Там врачи со всего мира.
Отец поднял глаза от книги. Он молча смотрел на дочь несколько секунд. Потом кивнул. Один раз. Коротко и ясно.
– Щит всегда выбирает, куда ему встать, – произнёс он тихо и снова уткнулся в страницы.
А через час раздался звонок от Андрея.
– Аня, я заеду? Обсудим планы на выходные. Хочу показать тебе проект той самой квартиры.
– Андрей, – голос её звучал странно ровно. – Я не смогу. И… мне нужно с тобой поговорить.
В трубке повисло недолгое, холодное молчание.
– Говори.
– Я подаю заявку в волонтёрскую миссию. В «Карандар». На три месяца.
Последовала пауза, а затем – негромкий, сдержанный, но абсолютно ледяной выдох.
– Ты с ума сошла. Это авантюризм чистой воды. Бросать карьеру здесь, ради какой-то… самодеятельности в трущобах. Кто тебя надоумил? Камышева?
– Это моё решение.
– Тогда это и твоя ответственность, Анна. Я не могу это принять.
И не буду ждать.
Щелчок в трубке прозвучал громче любого хлопка. Анна медленно опустила телефон. В груди было не больно, а пусто и очень тихо. Как будто в тесной комнате наконец-то открыли окно, впустив поток холодного, колючего, но чистого горного воздуха. Она положила телефон на стол и пошла помогать маме резать яблоки для пирога. Руки не дрожали.
Анна резала яблоки. Тонкие, ровные дольки ложились в миску, издавая влажный, чуть терпкий запах. Руки работали автоматически – годы в процедурном кабинете отточили в них точность до миллиметра.
Она ждала, что внутри начнёт скручиваться боль, пустота, сожаление. Но вместо этого было лишь странное, леденящее спокойствие, как после принятия сложного, но единственно верного решения об операции. Щелчок в трубке был не раной, а… освобождением от гипса. Гипса удобных ожиданий.
– Анюта, с кем это ты так холодно разговаривала? – спросила мать, не отрываясь от шитья. Голос её был наполнен привычной, сладковатой тревогой.
– С Андреем. Мы расстались.
Нож в руке Анны замер на долю секунды, затем снова задвигался, ровно и методично.
– Что?! – Ирина Леонидовна уронила иголку. – Что случилось? Поссорились? Он такой хороший парень, перспективный…
– Он не готов меня ждать три месяца. И не принимает моего решения.
– Какое ещё решение? – в голосе матери зазвенела паника.
В дверях кабинета возникла фигура отца. Он молчал, опершись о косяк, и его взгляд, тяжёлый и понимающий, был прикован к дочери.
– Я еду волонтёром в «Карандар», – сказала Анна, наконец откладывая нож. Она вытерла руки о полотенце и повернулась к ним лицом. Её серо-голубые глаза, обычно такие мягкие, сейчас были прозрачны и твёрды, как зимний лёд. – Это горный регион, там катастрофическая ситуация с детским здоровьем. Я подала заявку. Меня уже предварительно одобрили. Уезжаю через три недели.
Последовала тишина, которую можно было резать тем же ножом. Потом мать вскрикнула:
– Ты с ума сошла! Войны, бандиты, болезни! Я не позволю! Ты…
– Ирина, – тихо, но неоспоримо произнёс Владимир Петрович.
Он вошёл на кухню, положил руку на плечо жены. – Дай дочери договорить.
– Он… он знал? – прошептала мать, глядя на мужа с предательским ужасом.
– Я догадывался. У неё твой характер, Ира. Только внешность – моя. А внутри – твоё упрямство.
Это было сказано без укора, с лёгкой, старой усталостью. Он подошёл к Анне, взял её руки – эти самые, «мягкие, привыкшие успокаивать детский плач». Сжал.
– Ты уверена? Не потому, что с Андреем поссорилась? Не из-за романтики? Работа будет грязная, тяжёлая, страшная. И благодарности может не быть.
– Я уверена, папа. Там дети. У них нет выбора. У меня – есть. И я его сделала.
Он кивнул. Ещё один раз, так же коротко, как и в тот вечер в кафе.
Потом обнял её, крепко, по-мужски, похлопал по спине.
– Тогда слушай инструктаж как следует. И голову не теряй. Щит должен быть не только крепким, но и умным.
Три недели пролетели в вихре сборов, бесконечных инструктажей, прививок и холодного молчания матери. Ирина Леонидовна не пыталась больше отговаривать, она просто молчала, и это молчание висело в квартире тяжёлым, укоризненным покрывалом. За два дня до отъезда она, не глядя на Анну, сунула ей в руки свёрток.
– Возьми. Там… перевязочные, пластыри, бинты. И антисептик.
Лучше, чем у вас в аптечках будет.
В свёртке было не только это. Там лежала маленькая икона Казанской Божьей Матери – бабушкина, и шерстяные носки, те самые, что Анна в детстве называла «противными и колючими».
На проводах в аэропорту мать не плакала. Она только сжала Анну в объятиях так, что хрустнули кости, и прошептала в самое ухо:
– Возвращайся. Просто возвращайся, дочка. Обещай.
– Обещаю, – хрипло ответила Анна.
Отец, стоя чуть поодаль, просто помахал ей рукой. И выкрикнул напоследок, перекрывая шум толпы:
– Голову и сердце – в равной степени, Анна!
Лиза ждала её уже у стойки регистрации, сияющая, в нелепой и яркой экспедиционной куртке. Рядом с ней – груда идеально упакованных рюкзаков.
– Наша совесть прибыла! – закричала она, и её голос звенел, как колокольчик. – Поехали менять мир, Аня!
Анна взглянула на сияющее лицо подруги, на суету аэропорта, за стеклом которого ждал огромный лайнер. И впервые за всё время её охватил не страх, а что-то иное. Ощущение правильного пути. Ощущение щита, который наконец-то нашли ему место. Она подхватила свой рюкзак (внутри, среди стерильных пакетов, лежали колючие носки и маленькая икона) и твёрдо шагнула вперёд, навстречу своей новой, страшной и единственно верной реальности. Туда, где были нужны её мягкие руки и твёрдая воля. Туда, где ждали дети с большими, тёмными, лишёнными защиты глазами.
Полет был долгим и выматывающим. От самолета к крошечному, трясущемуся как в лихорадке, региональному авиасудну. Потом – несколько часов на разбитом «уазике» по дороге, больше похожей на русло пересохшей горной реки. Лиза сначала щебетала без умолку, потом замолчала, прижавшись лбом к грязному стеклу, её лицо приобрело зеленоватый оттенок.
«Лагерь «Надежда» встретил их не пафосом, а суровой, спартанской реальностью. Десяток армейских палаток, обнесенных колючей проволокой, запах дезинфекции, пыли и дыма от костра. Координатор, суровый шотландец по имени Иэн с лицом, выветренным десятком подобных миссий, провел для новоприбывших короткий, как выстрел, инструктаж.
– Ваша зона – вот эта палатка, медпункт. Ваш радиус – километр от лагеря. Карты местности, спутниковые телефоны только у меня и у начальника охраны. Здесь не ваша цивилизованная Европа. Здесь свои правила. Вы их не знаете. Поэтому не проявляете инициативу. Ваша инициатива может стоить жизни не только вам, но и всем здесь. Вопросы?
Вопросов не было. От его ледяного голоса даже Лизу проняло.
Первые дни прошли в рутине, которая оказалась одновременно и проще, и сложнее, чем Анна представляла. Проще – потому что болезни были банальны: респираторные инфекции, последствия антисанитарии, глистные инвазии, недостаток витаминов. Сложнее – потому что каждый пациент приходил с глухой стеной недоверия в глазах. Местные женщины, закутанные в темные платки, молча протягивали ей своих детей, но их взгляды сканировали каждое движение, каждый инструмент.
Анна работала. Молча, методично, с той самой мягкой, неиссякаемой улыбкой, которая рождалась не от веселья, а от глубокого, профессионального сосредоточения. Она учила три фразы на местном наречии: «не бойся», «тебе будет лучше», «твой ребенок сильный». Произносила их с ужасным акцентом, но упрямо. И однажды, когда она после прививки погладила по голове ревущего трехлетнего мальчишку, а потом достала из кармана белого халата потрепанную русскую конфетку-подушечку (припасенную мамой «на тоску»), его мать – суровая женщина с лицом, изрезанным морщинами, – неожиданно улыбнулась. Скупо, лишь уголками глаз. И кивнула.
Этот кивок стал для Анны большей наградой, чем любое одобрение начальства в оренбургской больнице.
Лиза, в отличие от неё, горела быстро и ярко. Её энтузиазм натыкался на стену бюрократии, нехватки медикаментов и местной патриархальности, не позволявшей ей, молодой незамужней женщине, принимать некоторые решения.
– Да они в каменном веке живут! – выдыхала она вечерами в их палатке, с яростью дергая шнурок на своём рюкзаке. – Им нужны не врачи, а просветители XVIII века!
– Им нужны именно врачи, – спокойно поправляла Анна, заполняя журналы. – Потому что их дети болеют и умирают здесь и сейчас. А не в абстрактном будущем после просвещения.
Именно тогда, на третий день, Лиза и принесла новость о деревне за перевалом.
– Аня, слышала новость? За перевалом, в Деревне-у-Скалы, год как нет фельдшера. Дети – нулевой охват. Дикари, одним словом.
Анна медленно закрыла журнал.
– Наш запас рассчитан только на этот посёлок. Мы физически не можем помочь всем.
– Но мы можем посмотреть! – Лиза присела перед ней на корточки, в её глазах вспыхнул тот самый азартный огонёк, который Анна знала ещё со времён института. – Сходим, оценим масштаб, доложим координаторам. Может, удастся выбить для них отдельный завоз. Это же наш долг, Аня! Настоящий!
Внутри у Анны всё похолодело. Инструктаж в штабе миссии звучал у неё в ушах чётко и ясно: «Радиус безопасности – один километр от лагеря. Регион нестабильный. Любое самовольное отлучение – под вашу личную ответственность».
– Лиза, это нарушение всех инструкций. Нам запрещено.
– Фу, скукота! – Лиза отмахнулась, словно от назойливой мухи.
– Мы же не на минное поле идём! Местные говорят, там тропа, четыре часа максимум. Возьмём рации, воду, перекус. Будем как санитарные скауты!
В голове у Анны снова возникли те глаза – тёмные, бездонные, лишённые защиты. Её долг как врача кричал громче, чем голос осторожности. Но последний аргумент она высказала твёрдо:
– Хорошо. Только разведка. Узнали число детей – и сразу назад. И берём с собой Ибрагима.
– Он уехал на базар с отцом! – Лиза выпалила слишком быстро, и Анна поняла – это не спонтанная идея, это продуманный план. – Не ждать же до заката? Мы же взрослые и адекватные тётки, в конце концов!
Тропа вначале была широкой и утоптанной. Солнце припекало, в воздухе звенели цикады. Лиза шла впереди, напевая что-то под нос. Анна шла следом, её внутренний компас тревожно покалывал. На развилке Лиза без колебаний свернула налево.
– Вроде бы, здесь, – проговорила она, но в её голосе впервые зазвучала фальшивая нота.
Через час тропа стала таять на глазах, пока не исчезла совсем, растворившись в колючем подлеске. Лес сомкнулся над ними тёмно-зелёным, душным пологом.
Они шли, уже не разговаривая, экономя силы и воду. Анна ругала себя за глупость, за легкомыслие. Она – врач, она должна была быть ответственной! А теперь они, двое городских девушек в яркой одежде (Лиза – в розовой футболке «I NY», она сама – в практичной, но светлой льняной блузке), бродят по чужому лесу, где...
– Чёрт, – выдохнула Лиза, остановившись. Её розовая футболка была мокрой от пота. – Кажется, мы заблудились.
У Анны в груди похолодело и тяжело упало. Она вспомнила свой же внутренний укор за легкомыслие. Она – педиатр, ответственная за жизни, а теперь сама поставила себя и подругу под удар.
– Возвращаемся, – её голос прозвучал сухо и чётко, скрывая нарастающую панику. – К тому ручью. От него попробуем сориентироваться.
Они шли молча, экономя глотки тёплой воды из фляг. Каждый шорох заставлял Анну вздрагивать. Её светлая блузка казалась теперь не практичной, а предательски яркой мишенью.
– Смотри! – Лиза вдруг вцепилась ей в руку, и от этой хватки стало больно. – Дым! Видишь?
Из-за деревьев, на редкой поляне, действительно вилась тонкая струйка серого дыма из трубы приземистой хижины. Волна дикого, безрассудного облегчения накатила на Анну. Люди! Значит, можно попросить помощи, воды, объяснить...
Вдали, на поляне, виднелась хижина. «Наконец-то, люди!» – мелькнуло у Анны с облегчением.
Они уже почти вышли из-под сени деревьев, когда у самого ручья зашевелилась тень. Из-за валуна поднялись двое мужчин. Одежда – грязная, порванная. Лица – небритые, с налётом усталой жестокости. И в руках у одного – короткий, брутальный силуэт автомата Калашникова.
Мир для Анны сузился до размеров ствола, смотрящего на неё чёрным, круглым глазом. Время замедлилось. Она услышала сдавленный стон Лизы за своей спиной, почувствовала, как та вжалась в неё всем телом. Её собственные руки, эти руки врача, инстинктивно поднялись в умиротворяющем жесте – ладони вперед, пальцы слегка растопырены.
– Стой! Кто такие?! – рявкнул бородач, и его русский резал слух гортанными звуками. Голос Анны, когда она его нашла, прозвучал странно тонко и высоко, будто чужой:
– Мы... врачи. Волонтёры. Из лагеря. Заблудились.
Бородач сделал шаг вперёд. От него пахло потом, овечьим салом и чем-то металлическим. Он грубо схватил Анну за запястье, сжал так, что хрустнули кости.
– Врачи? Сюда? – Его глаза, водянисто-серые, сузились. В них мелькнуло недоверие, а потом – резкая, хищная догадка. – Шпионы!
И бородач. Его хватка. Боль, острая и унизительная. Запах. И слово «шпионы», прозвучавшее как приговор.
Щелчок.
