Текст книги "Ты - моя тишина! (СИ)"

Автор книги: Ария Шерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 19

Так они и поехали. Впереди – шумный внедорожник Санька, в котором уже вовсю гремел смех. Сзади – серебристая иномарка, внутри которой висела напряжённая, звонкая тишина.

Аня завела мотор, включила печку и осторожно тронулась, следя за красными огнями впереди. Кирилл сидел на пассажирском сиденье, его тело было неестественно прямым, руки лежали на коленях.

– Пристёгнись, – мягко сказала она, не глядя на него.

Он послушно щёлкнул ремень. Звук прозвучал оглушительно громко в тишине салона.

Они проехали несколько минут молча. Снег бил в лобовое стекло, дворники монотонно вычерчивали дуги, будто пытаясь стереть не только снег, но и всё, что осталось невысказанным между ними.

– Анна… – наконец произнёс он. Не «доктор», не «вы». Так, как он сказал тогда, на прощание. – Ты… как ты? По-настоящему.

Она вздохнула, крепче сжав руль.

– Живу. Работаю. Всё как ты и говорил… – она умолкла, потом добавила так тихо, что он едва расслышал: – Скучала.

Эти два слова прозвучали тихо, но для него они были громче любого взрыва. Что-то тёплое и болезненное кольнуло в груди.

– Я тоже, – выдохнул он, и это было самым сложным признанием в его жизни. Гораздо сложнее, чем докладывать о проваленной миссии. – Я ничего о тебе не знал. Где живёшь, чем… Всё время думал, что у тебя там… другой человек. Тот, из прошлого.

– Бывший жених? – она горько усмехнулась. – Появился, как я приехала назад домой. Думал, что я «одумалась». Он… он не ты.

Кирилл закрыл глаза. Эти слова смывали последние остатки льда.

– Обстановка тогда… не располагала к разговорам, – тихо сказал он, глядя на её профиль, освещённый приборной панелью.

– Да, – она кивнула, и в уголке её глаза блеснула слеза, которую она быстро смахнула тыльной стороной ладони. – Не располагала. Но сейчас-то располагает?

Он молчал секунду, будто взвешивая каждое слово.

– Анна, я солдат. Ты понимаешь, что это значит? Что я могу тебе дать, кроме тревоги и ожиданий?

Она резко посмотрела на него, и в её взгляде читалась не злость, а усталая горечь.

– Я знаю, ты не любишь меня. Я слышала твой разговор тогда на базе…

Он вздрогнул, будто её слова ударили его физически.

– Ты… слышала?

– Да. И я, наверное, просто подвезу тебя до дома и поеду.

– Почему? – его голос стал глуше.

– Потому что сердце болит, Кирилл. И мне тяжело быть рядом, когда я знаю, что для тебя это – просто… долг. Или жалость.

– Не говори так, – он резко повернулся к ней. – Ты не понимаешь…

– Нет, понимаю. И будет лучше, если мы просто… отпустим.

– Кому лучше? – его вопрос прозвучал почти резко.

– Тебе. И мне, – она сказала это так тихо, но с такой окончательностью, что в салоне будто выпал иней.

В этот момент из-за поворота на встречу вынесло длинный, загруженный фургон. Водитель, видимо, не рассчитал скорость на гололёде. Заднюю часть фура резко повело, и он, словно неуклюжий мамонт, начал разворачиваться поперёк дороги, прямо на их полосу.

У Ани вырвался короткий вскрик. Её инстинкты сработали на тормоз, но на льду это было смертельно.

– Не тормози! – рявкнул Кирилл, и в его голосе была вся мощь командирской воли, которая в доли секунды перекрыла панику. Его левая рука резко легла поверх её рук на руль, его правая рука потянула руль на себя, в сторону обочины, одновременно его нога ударила по её ноге, убирая её с педали тормоза. Машина, вильнув, проскользила перед самым носом фуры, её боком задело комком снега, выброшенным из-под колёс грузовика, и вынесло на обочину. Они остановились в метре от сугроба, мотор заглох.

Тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Ани и бешено стучащее сердце Кирилла. Фургон, выровнявшись, уехал, даже не остановившись.

Аня сидела, вцепившись в руль, глаза огромные, полные ужаса. Всё её тело тряслось.

– Всё… всё хорошо, – его голос снова стал низким, успокаивающим. Он расстегнул свой ремень и повернулся к ней. – Всё позади. Ты в порядке?

Она не могла говорить, лишь замотала головой, и слёзы хлынули градом – от страха, от адреналина, от всего.

– Анют, – прошептал он, и это новое, ласковое имя сорвалось с его губ само собой. Он притянул её к себе, обнял, одной рукой прижимая её голову к своему плечу, а другой гладя её по спине. – Всё кончено. Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности.

Он чувствовал, как её рыдания постепенно стихают, сменяясь прерывистыми всхлипами. Он осторожно отстранился, большими, шершавыми пальцами вытер слёзы с её щёк. Потом, не раздумывая, наклонился и мягко, чуть дольше, чем нужно, поцеловал её в висок, в ту самую точку, где пульсировал её испуг.

Затем в нём снова включился солдат. Он глубоко вздохнул, и его голос приобрёл чёткие, командные нотки.

– Меняемся. Ты не в состоянии вести.

Не дав ей опомниться, он быстро вышел из машины, оббежал капот (лёд хрустел под сапогами) и распахнул её дверь. Наклонился, расстегнул её ремень безопасности.

– Выходи. Осторожно, скользко.

Он взял её за руку, твёрдо и бережно, помог выбраться и проводил до пассажирской двери, усадил, пристегнул. Потом вернулся на место водителя, завёл мотор. Машина послушно отозвалась.

– Хорошо, что в кювет не улетели, – констатировал он, уже глядя на дорогу. Его руки уверенно легли на руль.

В этот момент зазвонил его телефон. Батя.

– Крот. Где вы?

Кирилл, не отрывая глаз от дороги, ответил ровным, бесстрастным голосом, как на докладе:

– Всё в норме. Небольшой инцидент на дороге. Минуем. Едем.

Положил трубку. И только тогда позволил себе взглянуть на Анну. Она смотрела на него, и в её глазах уже не было ужаса. Было облегчение. И что-то ещё, от чего у него снова перехватило дыхание.

– Поехали? – тихо спросила она.

– Поехали, – кивнул он, включая передачу. И добавил, уже почти шёпотом: – Анют.

Они приехали к уютному кирпичному дому Насти, уже заждавшимся товарищам. Внедорожник Санька стоял у калитки, мотор остывал. Но Кирилл не спешил глушить двигатель и выходить. В салоне, наполненном тихим гулом печки и отблесками уличного фонаря, витало нечто хрупкое и важное.

Аня, всё ещё под впечатлением от происшествия и его заботы, осторожно нарушила тишину:

– Кирилл… а ты откуда сам? Где твои?

Он смотрел в тёмное окно, его профиль был резким в полумраке.

– Север. Архангельская область. Посёлок лесозаготовителей, – ответил он коротко, как на допросе. – Родители там. Отец – ветеран – «афганец», мать – фельдшер. Тишина, тайга, болота. Ничего особенного.

– А как ты… попал туда, в «Гром»? В эту жизнь?

Он помолчал, собираясь с мыслями. Обычно он отмалчивался или говорил общие фразы. Но сейчас, с ней, хотелось найти слова.

– После школы – армия. Потом контракт. Показал меткость. Попал в снайперскую школу. Потом – спецназ. Был… другой отряд. Были потери. Моя вина… косвенная. После этого замкнулся, стал «Кротом». Волков вытащил меня, когда собирал «Гром». Сказал: «Здесь твоя холодная голова нужна, а не покаяние». – Он выдохнул. – Всё.

Они смолкли. Тишина между ними была уже не неловкой, а насыщенной, как густой лесной воздух. Его «броня» – та самая, ледяная скорлупа профессионального отстранения – в этом тёплом салоне, рядом с ней, треснула окончательно и осыпалась, как иней с ветки.

Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горела незнакомая ей уязвимость.

– Аня… – голос его был низким, почти глухим. – Я не знаю, что это. Не знаю, как это называется. Я… не умею это распознавать. В моей жизни не было места для чувств – только задания, прикрытие, холодный расчёт. И когда ты появилась… всё пошло не по плану.

Она замерла, не дыша.

– Я не мог понять, что со мной происходит. На базе – я слышал, как ты говоришь с ранеными. Тихо, терпеливо. Как смеялась с Сашкой, когда он рассказывал ту глупую историю про медведя. И каждый раз, когда ты была рядом… у меня внутри будто что-то сдвигалось. Словно прицел сбивался. И я злился на себя. Потому что у нас не может быть «сбитых прицелов». Не может быть слабостей.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость.

– На прощанье… когда мы говорили тогда… я сказал тебе те слова, потому что боялся. Боялся, что если допущу что-то большее – подведу. Подведу тебя, команду, себя. А ещё… – он замолчал, подбирая слова, непривычные, невоенные. – Я думал, что это просто… реакция на стресс. На опасность. Что пройдёт.

– А не прошло? – она спросила так тихо, что он скорее прочитал по губам.

– Нет. – Он качнул головой. – Не прошло. И когда сегодня увидел тебя… понял, что ошибался. Это не прошло. Оно стало… тише. Но не ушло.

Он посмотрел ей прямо в глаза, уже ничего не скрывая.

– Я не знаю, любовь ли это. Не знаю, как это чувствовать «правильно». Но я знаю, что ты – единственный человек, рядом с которым мне не нужно быть «Кротом». Не нужно считать угрозы и выстраивать периметр. И это… это пугает больше, чем любой бой. Потому что я не знаю, как с этим жить.

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его серых глазах, всегда таких отстранённых, теперь пылал живой, тёплый огонь – смесь боли, тоски и невероятной нежности. Он протянул руку, его пальцы коснулись её щеки, провели по линии скулы, отодвинули прядь волос.

– Анют… – прошептал он, и в этом слове была вся его неприкрытая, хриплая нежность.

Он расстегнул свой ремень безопасности, преодолел разделяющее их пространство и наклонился к ней. Его движения были неторопливыми, полными почти благоговейной осторожности, как будто он боялся спугнуть мираж.

Медленно, почти не дыша, провёл большим пальцем по её нижней губе – грубовато, вопросительно. Она прикрыла глаза, позволив. Тогда он наклонился и коснулся её рта уже по-настоящему.

Сначала – лишь губами, но почти сразу язык нашёл её – не напористо, а ищуще, исследующе. Он впустил в себя её вкус: кофе, зима, что-то глубоко женственное, знакомое до мурашек. Рука его скользнула с её щеки на шею, пальцы уткнулись в основание черепа, под волосы, заставив её слегка откинуть голову. Он поддерживал её так, нежно, но уверенно, полностью контролируя угол и глубину поцелуя.

Второй его рука нашла её бок под распахнутым пальто, большой палец прочертил твёрдую линию по ребрам через тонкий свитер. Она вздрогнула, и он почувствовал это дрожание губами. В ответ прикусил её нижнюю губу – не больно, а предупреждающе, властно, прежде чем снова смягчить прикосновение до ласкового.

Поцелуй стал глубже, медленнее, интимнее. Не было спешки, только тёплое, влажное скольжение, обмен дыханием, который превращался в нечто большее. Он втянул в себя её тихий стон, ответив собственным, приглушённым, животным звуком где-то в горле. Пространство салона сузилось до точки их соприкосновения – губы, руки, согревающиеся друг о друге тела. Запотевшие стёкла отрезали их от всего мира.

Он оторвался первым, но лишь на сантиметр, продолжая водить по её опухшим губам своими, дышать в её рот короткими, горячими выдохами.

– Вот что я чувствую, – прошептал он хрипло, и его голос звучал чужим, натянутым от желания. – Это не долг. И не жалость.

Его рука под её свитером легла плоской ладонью на живот, и он почувствовал, как напряглись мышцы.

– Это – потребность. Такая же базовая, как дыхание. И я не знаю, что с ней делать.

Он медленно убрал руку, будто с усилием отрывая присоску. Его пальцы дрожали – она это видела.

– Теперь ты знаешь, что я чувствую к тебе, – он выдохнул, и в его глазах, тёмных и расширенных, плавала целая буря: голод, страх, обещание. – Я не знаю, как это делать, – прошептал он против её губ, голос охрипший, будто после долгого марш-броска. – Но если ты позволишь… я научусь. Не сразу. Но научусь.

Она не ответила словами. Просто прикоснулась ладонью к его щеке – шероховатой от небритой кожи, холодной снаружи, но быстро согревающейся под её пальцами. В этом прикосновении было больше понимания, чем в любых клятвах.

Их прервал резкий, нарочито громкий стук костяшками пальцев по стеклу со стороны водителя.

– Эй, любовная лодка! Вы там не околели? У нас тут пельмени стынут, и борщ остывает! – Это был Шерхан, пригнувшийся к окну с широкой, дьявольской ухмылкой.

Кирилл медленно, неохотно оторвался от её губ, положив лоб на её лоб. В его глазах на миг вспыхнула ярость – чисто инстинктивная, мужская реакция на прерванный интимный момент. Он тяжело дышал.

Аня, раскрасневшаяся, сбитая с толку, тихо рассмеялась, пряча лицо у него в плече.

Кирилл вздохнул, погладил её по щеке большим пальцем, стирая следы ее слёз, и сказал тихо, только для неё:

– Выходим.

Он вышел первым, обошёл машину. Шерхан, хихикая, уже ждал у пассажирской двери, чтобы «помочь даме».

– Доктор, разрешите! – с преувеличенной галантностью он распахнул дверь и протянул руку.

Аня, всё ещё дрожащая и смущённая, приняла его помощь и вышла. Шерхан тут же обнял её за плечи с братской фамильярностью.

– Ну что, страшный сон снова стал явью, а? – подмигнул он ей.

В этот момент к ним подошёл Кирилл. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но голос звучал низко и опасно:

– Шерхан. Жить надоело?

Игорь замер, отпустил Аню и поднял руки в шутливой защите:

– Ой, простите, ваше леденящее величество! Не хотел нарушать…

Но Крот уже не слушал его. Он аккуратно, но твёрдо взял Аню за руку, отвёл от Шерхана и притянул к себе, одной рукой обняв за талию, заявив без слов своё право. Шерхан только закатил глаза, но в его ухмылке читалось искреннее одобрение.

– Ладно, ладно, иду грешить с Батей, – пробурчал он, направляясь к дому.

Глава 20

Ужин в доме Насти был шумным, тёплым и чудесным. В центре стола дымилась кастрюля с борщом, лежали горы пельменей, соленья, сало. Санёк, недолго посидев и поняв, что его «парни» погружены в своё, тактично удалился, пообещав заехать на следующий день.

Батя сидел во главе стола, как мудрый патриарх, с аппетитом уплетая домашнюю еду и наблюдая за происходящим с лёгкой улыбкой. Настя без умолку болтала, пытаясь выведать у брата и его друзей подробности, но сталкивалась с дружными, но вежливыми увёртками.

Кирилл и Аня сидели рядом. Он отодвинул свой стул ближе к ней, и под столом его нога касалась её ноги – твёрдое, постоянное напоминание: «Я здесь». Он был молчалив, как обычно, но его молчание теперь было другим – не отстранённым, а содержательным. Он накладывал ей самые лучшие пельмени в тарелку, незаметно подливал компот, а когда её рука потянулась за хлебом, он опередил её и подал ломоть.

Шерхан этого, конечно, не пропустил.

– Братцы, вы видите? Наш Крот превратился в супер-официанта! Аня, осторожно, он тебе ещё и вилку в рот положить попытается!

Кирилл лишь бросил на него короткий, но красноречивый взгляд, от которого Шерхан притворно съёжился.

– Ладно, ладно, молчу! Вижу, зря попёр опять в чужую операцию!

Аня краснела, но смеялась. И смех её был лёгким, настоящим, каким не был с того самого дня на базе «Восход». Она ловила взгляды Кирилла, и в этих взглядах был целый мир, который теперь принадлежал им двоим.

После ужина, когда Настя и Шерхан стали мыть посуду, а Батя устроился в кресле с газетой, Кирилл тихо сказал Ане:

– Выйдем? Там веранда.

Они вышли на небольшую застеклённую веранду. Мороз вырисовывал на стёклах причудливые узоры. Он снова обнял её, прижал к себе спиной к своей груди, и они молча смотрели на заснеженный сад. Никаких слов больше не нужно было. Все пропасти были позади. Все «прощай» остались в прошлом. Впереди, в морозной тишине оренбургской ночи, была только общая, хрупкая и бесконечно ценная «завтра».

Они стояли на веранде, и тишина вокруг была густой и звонкой от мороза. Кирилл держал её, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её плечам – не от холода. Вопрос, висевший в воздухе с момента их встречи на заправке, требовал ответа. Солдат в нём понимал: неопределённость хуже врага.

– Анют, – его голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой твёрдостью, с которой он отдавал команды. Он повернул её к себе, чтобы видеть глаза. – Всё, что было… всё кончено. Ты здесь. И я здесь. И это больше не случайность.

Шок медленно отступал, уступая место другим, более яростным и горьким чувствам. Анна вырвала руку из его хватки, отступив на шаг.

– Ты здесь? – её голос дрогнул, но не от слёз, а от нарастающей бури. – Ты здесь?! А как же твоя служба? Твои «не умею», твоя «правильность»? Ты же солдат! Сам же говорил, что тебе там, а мне – здесь! Что это «неправильно»! Что ты не для моего мира! Что ж я, за год твой мир поменялся, да? Или ты просто приехал? Как в гости? На выходные?

Он слушал её, не перебивая, лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз дрогнули тончайшие морщинки от её слов. Когда она замолчала, переводя дух, он шагнул вперёд, сократив дистанцию, которую она пыталась установить.

– Ты имеешь право злиться, – сказал он спокойно, признавая её правоту. – Имеешь право кричать. Бить, если хочешь. Ты имеешь право на любую эмоцию, которая у тебя есть из-за меня. Потому что я был слепым идиотом.

Его признание, сказанное без тени оправдания, ошеломило её сильнее, чем гнев. Она замерла, глядя на него, пытаясь найти в его глазах ложь или сомнение. Их не было. Была та же сталь, но уже не холодная, а раскалённая внутренним решением.

– Анют, – его голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой твёрдостью, с которой он отдавал команды. Он повернул её к себе, чтобы видеть глаза. – Всё, что было… всё кончено. Ты здесь. И я здесь. И это больше не случайность. Это – выбор. Мой выбор. Может, первый в жизни, который я сделал не по приказу и не по тактической необходимости. Только для себя.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, затаив дыхание.

– Ты моя, – сказал он просто, без пафоса, констатируя факт, как если бы докладывал о захвате высоты. – Понимаешь? Моя. И я твой. Остальное – детали, которые нужно решить.

– Какие… детали? – выдохнула она, всё ещё не веря услышанному.

– Первое. Мне нужно встретиться с твоими родителями. Познакомиться. Как положено. Чтобы они знали, с кем их дочь. Чтобы у них не было сомнений и страхов.

В его тоне не было вопроса, это был план. Чёткий, как боевая задача. И от этой старомодной, почти рыцарской прямоты у неё ёкнуло сердце. Но тут же, следом, поднялся другой, старый и знакомый ужас.

– А… а что с твоей работой, Кирилл? – спросила она, и в её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, глубокий, животный. – Ты снова уедешь. Там… там стреляют. Я… – её голос дрогнул, и она снова отступила на шаг, будто пытаясь отодвинуть от себя саму возможность этой боли, – я не хочу получить похоронку вместо письма. Я не переживу этого. Я не могу. Я боюсь потерять тебя, только что найдя. Боюсь этой пустоты, которая была целый год. Она чуть не убила меня в тишине. Я не смогу… я не переживу, если ты снова исчезнешь в этом своём мире, из которого нет возврата.

Она произнесла это шёпотом, и в её глазах стояли не слёзы, а тень той самой пустоты, о которой он говорил Шерхану на вышке. Страх не за себя, а за него. Страх будущего, в котором он мог стать воспоминанием, вырезанным из чёрного гранита. Это был её главный, невысказанный до конца ужас. Не то, что он солдат. А то, что солдата можно потерять навсегда.

Это был главный, самый страшный вопрос. И он его ждал.

Он тяжело вздохнул, его пальцы сжали её плечи чуть крепче.

– Дай время, – попросил он, и в этом была не слабость, а тяжесть выбора. – Это не просто работа. Это моя жизнь. Всё, что я умею. Всё, чем я стал. И бросить это в один день… Мне нужно подать рапорт. Пройти комиссию. Осознать, кем я буду без всего этого. Это трудно. Очень.

– Трудно?! – в её глазах блеснули обида и страх. Она попыталась вырваться, но он не отпустил. – Кирилл, там пули! Ты можешь просто не вернуться! А я должна буду ждать и гадать? Я же говорила тебе – не хочу «коробочку» в памяти! Хочу тебя живого! Здесь!

Её голос поднялся, в нём звенели слёзы. Она била кулачками ему в грудь, отчаянно, беспомощно.

Он не останавливал её, приняв этот удар, как принял бы её боль. Потом поймал её запястья, мягко, но неумолимо прижал её ладони к своей груди, где бешено стучало сердце.

– Тише, – сказал он, и его голос стал низким, успокаивающим, как тёплое одеяло. – Слушай. Я не собираюсь умирать. Теперь у меня есть ради чего возвращаться. Понимаешь? Ты – моя главная точка возврата. Моя единственная необходимая координата.

Он отпустил одну её руку и провёл пальцами по её мокрой от слёз щеке.

– Но я не могу щёлкнуть пальцами и перестать быть тем, кто я есть. Мне нужен переход. План. Тактика. Как в любой операции. Дай мне эту операцию спланировать и провести. Для нас. Чтобы не сломаться.

Она смотрела на него, и гнев постепенно таял, сменяясь мучительным пониманием. Она видела в его глазах не отказ, а борьбу. Борьбу между долгом, который был его плотью и кровью, и любовью, которая оказалась сильнее.

– Сколько времени? – прошептала она, уже не сопротивляясь.

– Не знаю. Месяц? Два? Пока решу с Волковым и Громовым. Пока найду себя в «гражданке». – Он притянул её ближе, обнял, прижал её голову к своему плечу. – Но я даю тебе слово. Солдатское. Я не исчезну. Буду здесь. Буду звонить. Приезжать. Учиться жить заново. С тобой.

Она обняла его в ответ, вцепившись в его пуховик, и просто стояла так, слушая стук его сердца. Его слова были не сладкими обещаниями, а суровой правдой. Но эта правда была честной. И в ней была надежда.

– Ладно, – выдохнула она ему в грудь. – План так план. Но я часть этой операции. В курсе всех изменений. Понял, солдат?

Впервые за весь вечер на его лице появилась настоящая, широкая, немного неуклюжая улыбка. Он откинул голову и тихо рассмеялся – низким, грудным смехом, который она слышала всего пару раз в самых страшных моментах.

– Понял, доктор, – сказал он, целуя её в макушку. – Доклад о каждом шаге будет на твоё рассмотрение. А теперь идём внутрь, замёрзнешь.

И, взяв её за руку, он повёл её с веранды обратно в свет и тепло, где их ждало будущее, которое они только что, шаг за шагом, начали отвоёвывать у прошлого. Вместе.

Шумный ужин постепенно стих. Настя, зевая, объявила:

– Так, народ, на абордаж! Батя, вы в гостевой на раскладушке, всё уже готово. Игорь – диван в гостиной твой. Кирилл… у нас есть кабинет с кушеткой, нормально?

– Нормально, – коротко кивнул Кирилл.

– А я с тобой, Насть, – сказала Аня, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. Она понимала, что не готова к большему, да и при товарищах... неловко. – Как в старые добрые.

– Ура, девичник! – флегматично прокричал Шерхан, уже таская в гостиную дополнительные подушки. – А мы с Батёй ещё посидим. Футбол ночной есть. Да и поговорить надо.