Текст книги "Корона из незабудок (СИ)"
Автор книги: Аня Климовская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
– Вы говорите это из-за любви к Эдварду?
– Я не люблю его, – я удивленно охнула, и она тихо рассмеялась. – Но люблю власть. К сожалению, у женщин не так много возможностью этой властью воспользоваться. Поверь мне, рядом с тобой королю Эдварду грозит большая опасность, чем от ищеек короля Георга. Он падет, и кто знает, что это значит для страны – очередную войну за наследование? Вторжение наших врагов, которые, словно голодные волки, только и ждут, когда власть ослабнет? У меня есть способы заставить тебя исчезнуть сей же миг, стоит мне только щелкнуть пальцами. Но я пришла, лично, просить тебя. Ты кажешься хорошим человеком, я не хочу тебе угрожать. Вот, – она протянула на вид тяжелый мешочек, со звенящими монетами. – Это поможет тебе решиться. Но учти, препятствий на своем пути я не потерплю. Хорошенько подумай о моих словах. А теперь мне пора. С этими переворотами и коронациями всегда столько хлопот!
Все следующие три дня, пока Джон медленно поправлялся, я размышляла. Что мне дороже – любовь или мечты? Так ли крепка моя любовь, чтобы простить ему ложь последних месяцев? Любит ли он меня на самом деле, или поддался страсти? Может ли любовь быть единственным смыслом моей жизни?
Как же мне не хватало матушки, ее советов и слов поддержки! Как жаль, что мы не можем всю жизнь полагаться на мягкий голос наших матерей, и быть защищенными от мира в их крепких объятиях.
Но я знала ответ. Знала с самого начала. Мои чувства к Джону не изменили меня. Сделали глубже, больше, открыли глубины, о которых я раньше и не подозревала, но саму суть не изменили.
Потому на утро четвертого дня я взяла оставленный леди Изабель мешочек с деньгами, в последний раз поцеловала Джона, и ушла. Джона впереди ждал сложный путь, но он сделал свой выбор и боролся до последнего. Я тоже хотела побороться за себя.
У замка меня ждали ректор Жак и Вив.
– Что вы тут делаете? – растерянно спросила я. Прощание далось мне тяжело, и хотелось уйти молча.
– Давно хотел поездить по стране, применить знания на практике, так сказать.
– А как же Университет?
– Гийом о нем так печется, вот пусть и достается этому мальчишке с потрохами.
– А ты?
Вив потянулась, словно кошка.
– А мне заплатили, чтоб я позаботилась об удобном транспорте и охране. К тому же, давно думала расширить свое дело. С удовольствием посмотрю, что могут предложить деревни нам на пути. Ну так что? Ты знаешь, куда мы едем?
Я сжала медальон шаманки, и сощурившись, улыбнулась первым лучам солнца.
– Да.
Мы отправлялись в будущее. И я приложу все усилия, чтобы сделать его светлым.
Глава 16
– Давай-давай, не кричи! У меня роженицы не так верещат, как ты! – приговаривала моя ученица, привязывая Уила к столу. Мальчишка умудрился спозаранку залезть на необъезженного коня, да так с него свалился, что себе ногу переломал. Нужно было вправлять кости. Уил смотрел на меня с ужасом, Лиззи – с предвкушением, ожидая понаблюдать за процессом. Костоправление было ее любимым разделом, но в деревушке часто его не применишь. Поэтому и просилась уже полгода в дорогу, все ворчала, что засиделись мы на месте. Я тщательно вымыла руки. Перелом был нехороший, открытый – придется вытягивать кости и вставлять обратно. Что ж, хотя бы энтузиазма Лиззи должно хватить на всю процедуру.
Девочка меня не подвела. Пару лет назад ее привела Вив, говоря, что в деревне сжечь как ведьму хотели. Дядюшка Жак еще тогда посмеялся, что всех больно любознательных если жечь, кто ж тогда лечить да науку развивать будет, сжалился над ней и взял. Лиззи в нашу компанию влилась быстро – бойкая, не боявшаяся работы, и любознательная, она пришлась в пору и в трудные времена, и в веселые. Вправив ногу Уилу, я только думала присесть, как прибежали от Матии – та рожать начала раньше времени. Лиззи пришлось оставить с мальчиком – первые часы за ним нужно было следить, чтоб ни заражения, ни лихорадка не началась, да чтоб дуростью своей повязку фиксирующую не сбил, ну и поить лекарствами. Она поныла, конечно, но осталась. Наверняка все правильно сделает, она девочка хорошая.
Матия рожала немного раньше срока, но я за них не переживала. Только вот зря я раньше времени расслабилась – ребенок-то не шел никак. Я уж с Матией и за руку вокруг дома прошлась, и положение мы меняли, и на живот нажимала – все никак. Муж-то ее, кузнец местный, в два раза девки был больше, не удивительно, что и ребенок большой. Я послала за дядюшкой Жаком. Тот пришел, осмотрел, поохал, да приказал родовые палочки тащить. Я напряглась – таким инструментом раньше не пользовалась, а он мне их в руки протянул.
– Мои-то дрожат, вреда больше причиню. Так что слушай и делай.
Ребенка с трудом удалось вытянуть. Крови было – море, думала роженица у нас на руках и помрет, но умелая повитуха, да советы дядюшки ей жизнь спасли. Только вот сможет ли Матия детей других родить, я не знала. На всякий случай сказала, чтоб за малышом приглядывали, как за зеницей ока, и чуть что – сразу ко мне бежали, даже в самую глухую ночь.
– Не бережешь ты себя, Мария. Смотрю на тебя, и думаю, сколько можно отдавать доброты, любви и заботы людям – ведь должен же когда-то источник иссякнуть. Но в тебе он неисчерпаем, – дядюшка Жак потрепал меня по голове, словно малое дитя. Я закрыла глаза и прислонилась к нему. Помощь людям в дороге, наставление деревенским лекарям, повитухам и травницам словно вливали в него жизнь. Бывшего ректора Университета было не узнать.
Но о любви и заботе, то было неправдой. Бывали времена, когда я опускала руки, и могла только плакать. Когда тоска по Джону становилась невыносимой, и хотелось выть от чувства одиночества. Особенно в снежные зимы, когда за окном бушевала метель, и казалось, что она не закончится никогда. Или когда мой пациент, которого я лечила, не спав ночами, умирал. Чувство бессилия наливало мои руки железом. Я постоянно задавалась вопросом – стоит ли пытаться, если результат моих стараний лишь замедляет смерть на пару мгновений? Но дорога, новые знания, старые и новые друзья, и благодарность людей, спасти которых нам удалось, заглушали эту черную тоску, постепенно превращая ее в легкое сожаление. Рядом со мной были люди, которые любили меня, и в каждом из них я черпала силы и любовь.
Вновь наступила весна. Мир укутался яркой зеленью, зацвели яблони и первые цветы. Кругом стоял аромат сочных трав, мокрой земли и свежей воды. В такие дни как сегодня, когда удалось спасти и мальчонку, и Матию с малышом – бессовестно хотелось жить и смеяться. Обнять весь мир, подняться в горы, изведать неизведанное.
Дядюшка Жак чуть отстал, и я взяла его под руку, помогая идти. Он бросился в это путешествие с энтузиазмом, который и представить было сложно. Встречаемые нами ученицы шаманки, стоило показать им медальон, свободно делились знаниями, вступая с дядюшкой в жаркие перепалки. Бывший ректор не верил в духов, только в науку. Шаманки же полагались на шепот природы и ее волю. Дядюшка Жак часто посылал письма новому ректору Гийому со своими находками. В доме мы оборудовали ему лабораторию. Сама бы я в жизни не догадалась, как все эти склянки можно использовать, и творимое бывшим ректором больше походило на магию, чем на медицину, но результаты не переставали меня удивлять. Он открывал неизведанные травы, новые свойства известных трав, а так же измененные действия препаратов, в зависимости от их пропорций и сочетаний. Эту деревню он особенно полюбил – рядом были и горы, и речка, и пресное озеро, так что всяческой живности и трав поблизости было предостаточно. Летом и осенью он уходил на целые дни на поиски, и возвращался довольный. От бывшего ректора я научилась тому, чему за года не смогла бы выучить в Университете. Я была ему бесконечно благодарна, и заботилась, словно о собственном батюшке. С его любознательностью, любовью к природе и лекарствам, он словно заново расцвел, уехав из столицы. Если бы еще боль в суставах его так не мучила! Не он, ни я не могли придумать, как от нее избавиться – только уменьшить. Дядюшка Жак смеялся и говорил, что от старости нет лекарства.
Мы дошли до склона, который оба так любили. Тут цвели раскидистые старые яблони, сладкий аромат которых кружил голову. Весь склон был усеян ярко-красными маками, а внизу расположилось озеро, в котором купалась ребятня и взрослые, после полевых работ. Феодал деревни был рыцарем, и все время проводил на службе короля. Деревня управлялась его наместником, и, в отличии от нашей, хоть работы было не меньше, жители искренне любили хозяина. Он помогал едой в голодные зимы, лекарствами в поветрия, слушал людей и судил по справедливости. Удивительно, что такой человек существовал. По моему опыту общения с знатью, все они были лжецами, лицемерами и убийцами. Мы уселись на поваленное дерево, наблюдая за детьми. Несколько мужчин подкидывали мальчишек и девчонок, и те с довольными визгами плюхались в воду. Солнце садилось, и я могла видеть лишь очертания, но даже так, моего сына было видно и слышно прекрасно. Он был заводилой среди ребятни, постоянно чему-то их учил, хотя мне казалось, что сам он ходить и говорить выучился вот только вчера.
– Жалеешь? – дядюшка Жак был в ужасе, узнав, что я в тяжести. Все говорил, что надо в город вернуться – там и врачи хорошие, и лекарств разных много. Я же скорее чувствовала себя в ступоре – с животом-то, да с младенцем на руках много не попутешествуешь. Мы остановились в деревне на год, на последних месяцах ходить в дальние дороги стало совсем тяжело. Да и мальчонка у меня получился бойкий – чуть что, сразу рыдать или кричать. С первых дней было видно, характером пошел в отца.
Я тогда про Джона, или как его все теперь звали – короля Эдварда Железного, старалась сплетен не слушать. Не хотелось знать о его браке и счастливой семейной жизни. Да молодой матери и не так много нужно, чтоб новостей не знать – ребенок отвлекает и день и ночь. Это позже я узнала, что брак с леди Изабель так и не состоялся. И ни с кем другим не состоялся, и переворота, в отличии от ожиданий леди, так и не случилось. Генри тогда три было, и я всерьез задумалась – не увидеть ли короля Эдварда? Рассказать о сыне. Желание обжигало изнутри, но я не знала, что и как ему сказать. А если он не помнит меня? Все-таки какой же была трусихой.
Жалела ли я? Нет, ни одного дня. Я любила Генри так, как неспособна была любить никого на свете. Его смех, слезы, первые шаги, первые оцарапанные коленки, первые слова – все в нем было для меня драгоценным. И я любила свою жизнь, такой, какой она стала. Единственное, о чем я хоть немного сожалела, что у меня не было возможности узнать Эдварда. Вдруг он и его чувства были бы похожи на Джона? Вдруг не было бы такой сильной разницы как между Этьеном и Ришаром?
– Сожаления – лишь путь к накоплению желчи в организме. Она нас отравляет, и мы страдает от желудочных болезней и простуд.
– Хм. Домыслы.
– Вы же сами говорили, что о том пишут заморские ученые!
– Писать о чем угодно можно, я в этом убедился. Вот доказательства, это совсем другое дело! Хоть один написал, где эта вся желчь в организме скапливается?!
Любимое дело дядюшки Жака – проверять, все ли изученное им на протяжении жизни применимо на практике. Так мы и живем – он делится своими знаниями, а встреченные нами лекари, ученицы шаманки, травницы да повитухи – своими, и вместе мы ищем лучший способ поставить на ноги больного человека.
– Пойду я, как раз мой очередной цветочный эксперимент должен был созреть.
А еще дядюшка Жак оказался мастак на своих склянках да моих травах делать различные настойки, что сразу завоевали сердца деревенских. Настойки эти приносили нам немалую сумму дохода, а Вив даже парочку возила на ярмарки.
Вив приезжала нечасто, и не засиживалась надолго. В первый из своих визитов она привезла мне ткани, что матушка откладывала мне в приданое, не забыв стребовать с меня пять монет, которые когда-то давно дала на похороны матушки. Монеты у меня уже водились, а вот на белую, вышитую незабудками ткань, я совсем не могла смотреть. Все плакала, глупая. От тоски по матушке, по Джону, от сомнений, что терзали мою душу ночами. Сейчас в этих тканях ходили и я, и Лиззи, и Генри, и даже дядюшке Жаку из коричневой шерсти м я сшила прекрасную зимнюю рубаху. Матушка копила эти ткани для моей семьи, и я ни мгновенья не сомневалась, одаривая ими не только Генри, но и Лиззи с дядюшкой. Приезжая, Вив часто рассказывала о нашей деревне. О Томе, который теперь стал трактирщиком, вместо отца, и готовил из котелка матери вкуснейшую кашу. О баронессе де Плюсси, что управляла землями разумнее барона. Об отце Госсе, которому поддерживать сирот стало легче, ведь баронесса помогала, выделяя деньги на книги и еду. В последний визит и вовсе говорила о молодом нахальном дворянине, что притворяется вором, который только и знает, что лишает покоя почтенных дам. У меня было столько вопросов, так хотелось увидеть его, убедиться, это это Этьен, посмотреть, как он изменился за эти года. Но я лишь спросила, в порядке ли он, и улыбнулась, получив утвердительный ответ.
– Возьми Лиззи, да проверь мальчонку сам. Как бы она в порыве вдохновения ему вторую ногу да руки не перевязала для практики.
– Ну, не ругайся на нее. Лиззи хорошая девочка. Да и с Генри ладит преотлично.
Это уж точно. Лиззи была вдвое старше Генри, но от их дружбы вся деревня стояла на ушах. То они на сарай залезут и спрыгивать с него начнут, держа над головой тряпки и крича, что это крылья, то из курятника всех кур выпустят, привяжут к одной ленточку и давай все деревенской ребятней ловить – а кто с ленточной поймал, тому слава, почет, и все за день собранные детьми драгоценности. У кого палка особой формы, как меч заморский, у кого нитки яркие, а кто первыми – кислющими – яблоками делится. А Лиззи их всех подначивала и носилась без зазрения совести с детворой, словно ей самой было пять. На прошлое зимнее солнцестояние я подарила ей гребень своей матушки, надеясь, что начав прихорашиваться, этот бесенок хоть немного успокоиться. Лиззи к гребню относилась бережно, тщательно теперь заплетала ленты в косы, но все так же носилась с ребятней, сверкая пятками. Я о прошлом ее не спрашивала, и веселится разрешала. Помнила, какой ее Вив привела – живого места на ребенке не было, руки от синяков синие, глаза едва видны. Пусть веселиться, пока есть возможность. Вырасти и столкнуться с нерешаемыми задачками и сложными чувствами она еще успеет.
Солнце садилось. Детвора постепенно разбредалась, и я начала спускаться к озеру. От юбки маки колыхались, и их яркий аромат ударял в голову. Я сняла обувь, побежала, и сама забежав в озеро, поймала плещущегося там Генри и подняла над головой. Она завизжал и засмеялся.
– Мама, мама, отпусти!
– Нет. Это чудище морское поймало зазевавшегося рыцаря! И теперь оно его съест! – Я поцеловала Генри в его носик. Волосы у него были мои – густые, кудрявые, и росли так быстро – постоянно приходилось стричь! А вот лицом он весь в батюшку пошел – такой же орлиный нос, и ясные голубые глаза. Красавцем вырастит, ох, сколько ж девиц на него засматриваться будут! Уже сейчас, стоит ему состроить жалобные глазки, как сразу добропорядочные и строгие матроны кто лишний пирожок, кто сладкие ягоды ему давал. А этот бесенок знай пользовался чужой милостью. Я отпустила его, и он побежал, сверкая пятками и забрызгивая все вокруг. Мое и так намокшее платье теперь было полностью сырым. Перестав об этом волноваться, я подняла юбки и с криками: «Поймаю юных рыцарей и съем!» побежала за ребятней. Те бросились врассыпную – кто на сушу, кто постарше и умел плавать – дальше в озеро, а кто просто вокруг меня круги нарезать начал, хватая за ноги и пытаясь остановить чудище. Так мы все вместе и повалились в воду. Берег тут был мелким, но я все равно промокла до волос. Опять дядюшка Жак будет ругать, а Лиззи ворчать, что все веселье пропустила, сидя с мальцом.
Запутавшись в поясе, волосах и юбках, да еще и радостно скачущих на мне детях, я не сразу смогла подняться. Кто-то сжалился надо мной и протянул руку. Я взяла ее. Уверенно меня подняли, и я оказалась лицом к лицу с королем Эдвардом.
– Короны нет, – выпалила я первое, что пришло в голову. Король Эдвард был похож на Джона, и все же неуловимо отличался. Пропала болезненная худоба от дурного питания и ранений. Его коротко стриженные волосы теперь ниспадали до плеч мягкой волной. Он стал чуть шире в плечах, ушел загар от постоянного пребывания на улице. И еще он отрастил бороду. Этого человека уже невозможно было спутать с наемником, пусть и одет он был просто: черная походная одежда, ни одного украшения, кроме кольца-печатки, и пустой перевязи на боку. Обувь он снял, и нижнюю часть брюк закатал, чтоб не замочить, играя с детьми. С детьми?! Черт-черт-черт!
– Следовало придти в короне? – голос его стал глубже, размернее и увереннее. Было понятно, что этот человек привык повелевать. Что он вообще тут делал? Я запаниковала. Нужно было увести его от Генри.
– Прошу прощения, Ваше Величество. От удивления я позволила себе лишнего. Молю, проявите великодушие и простите меня.
Король молчал, а я не знала, куда глаза деть. Не успела я и рта раскрыть, как Генри с хохотом врезался в ноги Его Величества, и не моргнув глазом, протянул руки, просясь, чтоб его взяли на ручки.
– Вверх! – приказал он, смотря Его Величество его же глазами. – Ну!
Король Эдвард ловко, словно делал это уже не в первый раз, подхватил ребенка на руки. Генри улыбнулся, и король улыбнулся ему точно такой же улыбкой. Слова застряли у меня в горле и я нервно облизала губы. Картина, которую я так часто видела во сне, теперь стояла у меня перед глазами. Король нежно погладил Генри по голове, и в его улыбке было столько любви, что у меня защемило сердце. Хотелось кинуться ему в ноги и молить о прощении. Хотелось поцеловать. Сны с Джоном посещали меня часто, заставляя не спать ночами напролет. Обернется ли этот чудным сновидением или кошмаром?
– Тебе и вправду есть за что просить прощения, Мария. Ты ведь была так против любого обмана. Я еще не решил, как поступлю.
Кошмар. Все внутри у меня упало, руки потяжелели, и если бы не крепкая хватка его величества, я бы точно упала. Не мог же он объявится, чтобы отобрать у меня ребенка? Через столько лет? Зачем ему вообще Генри? Уверена, любая аристократка с радостью одарит его сыном.
– Думаю, нам стоит пройти в твой дом. Скоро стемнеет, и детям в воде станет холодно.
Генри всю свою маленькую жизнь прожил рядом с водоемами, и купаться мог даже в холодных горных реках. Иногда я думала, не медальон ли шаманки превращает его в дикого зверька, готового днями и ночами бегать по лесам и полям, купаться в реках и озерах, или играть в снежки. Холодно ему точно не станет.
– Ну мамааа, – протянул Генри, совершенно не чувствующий настроения окружающих. – Ну еще немного.
– Не сегодня. И ты уже взрослый, иди сам.
– Ножки мокрые, – скривился Генри. – И обувь.
– И кто в этом виноват?
– Не знаю, – поднял Генри на меня свои честные-пречестные глазенки. – Лиззи?
– Лиззи сегодня весь день работала, а не скакала, точно горная овечка.
– Я донесу его, – встрял Его Величество, и стало ясно, что возражения не принимаются. Генри показал мне язык, и я ущипнула его за ухо. Он спрятался, обняв короля и уткнувшись ему в шею. Только один хитрющий глаз блестел из-под челки.
В тяжелом молчании мы прошли до дома. Чего хотел король? Забрать у меня ребенка? Один ли он тут? Если один – я смогу опоить его и сбежать. Но быстро с дядюшкой двигаться мы не сможем. Просить о помощи Вив, и уехать в другую страну? Но Вив, как назло, к нам приехать хотела лишь в начале лета. Умолять на коленях, чтоб пощадил и оставил ребенка мне? Я переживала, не зная, куда себя деть. На короля я старалась не смотреть, чтоб лишний раз не бередить в себе так и не ушедшие чувства.
Мы жили в добротном, пусть и маленьком доме. Я, Лиззи и Генри спали в одной комнате. У дядюшке Жака была своя, с пристройкой, где он проводил эксперименты. Да небольшая комната с печкой, столом, на котором всегда были то свежие цветы и травы, то ветки деревьев, лавкой, веретеном для Лиззи, и различные деревянные игрушки для Генри. Хотя в его возрасте он больше увлекался палками – то одна была мечом, то вторая – луком, а третья и вовсе, верным скакуном.
Дядюшка Жак разбирал высушенные травы, что-то размеренно объясняя Лиззи.
– Вернулись? Мы как раз ужин в печь поставили.
Тут еды всегда хватало. Мы не жили на широкую ногу, но и зерном с червями, как дома, я не питалась. Простая, вкусная и всегда горячая еда, ароматное вино и детский смех превращали эту добротную постройку в настоящий дом. Лиззи, сидевшая к нам лицом, увидев Его Величество, широко улыбнулась, а в глазах у нее зажегся бесовской огонек. И почему все дети, которых я растила, получались такими своевольными? Лиззи это даже родословной было не объяснить!
– Деда, деда, смотри! Матушка Мария муженька наконец-то привела! – она даже в ладоши хлопнула от радости. Вот же бесстыжая! Я чувствовала, что сейчас сквозь землю провалюсь.
– Да неужто?! – рассмеялся дядюшка, но обернувшись, побледнел и замолк. Дядюшка Жак резко встал, ударившись о стол и поклонился.
– Ваше Величество, – он смотрел настороженно, точно решая не стоит ли хватать детей и бежать. Дядюшка понимал меня так хорошо, но что мы – старик и женщина, могли сделать рыцарю и королю?
Король Эдвард не смутился, спокойно приняв приветствие. Кивнул дозволяя дядюшке сесть.
– Король? Что, прям настоящий?! – спросила Лиззи.
– Ага! Он мне сам сказал! – Генри был очень доволен, что узнал что-то раньше Лиззи, ведь она его постоянно поучала.
– Так короны-то нет. Авось соврал?
– Лиззи! – враз прикрикнули мы с дядюшкой.
– А что? Чегося королю в нашем доме делать, у него ж воот такой замок есть. Огромный говорят, что там целых три наших дома поместиться! А то и пять!
– Лиззи, давай выйдем. Может, и Генри взять, чтоб говорить не мешал?
– Нет, – Его Величество удобнее посадил Генри на руки. А тот и рад, сидит да смотрит на всех с высока.
– Не хочу! Почему ему можно остаться, а мне нет! Это ж целый король, где и когда я еще такого увижу!
Лиззи сопротивлялась, но все-таки позволила утащить себя на вечернюю прогулку. Я ни на минуту не сомневалась, что стоит дядюшке зазеваться, как она примчится под окно подслушивать. На всякий случай закрыла ставни поплотнее.
– Вина? – предложила я королю с надеждой.
Ситуация была какая-то безумная. Чего он хотел? Просто забрать ребенка мог и раньше. Сомневался, чей? Так в деревне ему каждый скажет, что Генри мой, а уж тот личиком – ну точно Его Величество. Не мог же он вернуться за мной? От этой предательской мысли все внутри расцвело отчаянной, безумной надеждой, и пришлось крепко зажмуриться, чтоб прогнать ее.
– Спасибо, у меня свое. Помню я, как ты гостей вином с приправами угощать любишь.
Он достал мехи, и отпил. Я с жалостью отставила вино с дурман-травой, и взяла обычную бутылку. Король это заметил и улыбнулся.
– За неожиданную встречу? – предложила я.
– За сын. – ответил он и выпил.
Значит, все-таки из-за Генри он тут. И явно не терпится об этом поговорить. Я закрыла глаза, выпила залпом вино, и тяжело уселась за стол.
– Зачем вы здесь, Ваше Величество?
Он дал Генри железную, искусно сделанную фигурку рыцаря, припрятанный ранее, и спустил на пол. Тот кинулся играть с ней, знакомя с остальными игрушками, придумывая каждому истории приключений.
– Почему ты ушла, не попрощавшись?
Я могла ответить многое. Начать, наверное, стоило с извинений. При общении с королевскими особами извинений много не бывает, особенно, если на кону твой собственный ребенок. Но когда-то этот человек звал себя Джоном, врал мне в лицо о своем имени и говорил, что любит меня. Именно ложь довела нас до сегодняшнего состояния, поэтому я пересилила себя, и начала отвечать. Правду.
– Испугалась. Все были такие сильные вокруг, – слова давались с трудом, признаваться в собственной слабости было неприятно. Да ведь и прав был Его Величество – я бросила его, не попрощавшись. Хотя бы это стоило извинений. – Барон, что мог убить меня просто как сбежавшую от него крестьянку. Леди Изабель, что могла уничтожить меня за то, что посмела полюбить тебя. Королева-мать, которая, казалось, одним только движением мизинца может навсегда вычеркнуть меня из этого мира. Ты оказался не Джоном – бедным странствующим рыцарем. Этьен оказался не вором, что грабит богатых и раздает все бедным. Я больше не знала, где правда, и эти чувства – постоянный страх и сомнения, угнетали. И я ушла. Туда, где эти разрушающие эмоции не испытывала. Ушла заниматься тем, о чем всегда мечтала.
– Ты любила меня?
Интересно, он из всего моего монолога только это услышал?
– Я любила Джона. Вас я совсем не знаю, Ваше Величество.
– Да. Я от того мальчишки многим отличаюсь. Но моя любовь к тебе неизменна. Даже то, что ты украла у меня сына, хоть и ранит, не заставляет меня любить тебя меньше.
Я сидела, оглушенная. Генри тоже притих, нет-нет да поглядывая в нашу сторону, и что-то шепотом объясняя своим игрушкам. Это были невозможные слова. Прошло шесть лет. Мы были вместе так недолго, толком не успев узнать друг друга.
– А твои чувства? Ушли?
Невозможно. Всегда и везде, в любом мужчине я видела Джона. Его стойкость, доброту, решительность. Глаза, что сияли ярче звезд на небе. Были хорошие парни, что готовы меня с мальчонкой в семью взять. Только я раз за разом отказывалась, зная, что навсегда мое сердце осталось с человеком, увидеть которого в жизни я больше не надеялась. И вот он передо мной. Что же ответить?
Всегда правду.
– Нет. Так и не смогла, перестать любить вас.
Эдвард поднялся, и крепко обнял меня, как никто не обнимал последние шесть лет. Не в силах сдерживаться, я обняла его в ответ. Он зарылся в мои волосы, и тихо повторял мое имя, точно молитву.
Мы простояли так целую вечность. Мое тело так и не смогло забыть тепло его рук, аромат его тела. Хорошо, что я не отдала Генри Лиззи. Под его тихий говор нельзя было потерять голову, как бы не хотелось. Я очень любила Генри, но второго ребенка воспитывать в одиночку не желала.
Мысли о сыне сразу заставили меня придти в себя.
– Что теперь? Заберете Генри?
– Мария, у меня другое имя и титул – но я все тот же человек. Всего этого не было бы, не прояви ты доброту к незнакомцу. Прошу, обращайся ко мне как раньше. Молю, смотри на меня, как раньше.
Я посмотрела ему в глаза. Полные тревог и надежд, словно за ними скрывался шторм. Он просил невозможного. Король и крестьянка, где ж это видано? Его слова вселяли надежду, заставляли сердце отчаянно биться, а его близость пьянила сильнее крепленого вина.
– Все не как раньше. Да и не существовало этого – я была рада обмануться, а ты…,а вы поддерживали этот обман. Вы ведь знали, что семья леди Изабель поддерживает вас в ваших стремлениях, и без нее вы не сможете добиться желаемого. Как я могла противостоять ей?
– Вы с леди Изабель все решили за меня, вашего короля, – Эдвард отошел, вновь наливая себе вина. – Ума не приложу, быть мне в ужасе, восторге, или злиться? Все эти эмоции я испытывал по кругу, и успел от них устать. И все же, вопреки вашим женским планам, я не женат.
Я слышала об этом, но старалась не задумываться. Слишком много ходило вокруг его величества слухов, слишком многие – бередили душу. Поговаривали, во дворце каждый год устраивали пышные новогодние балы, в надежде, что одна из юных дам приглянется королю, и страна обретет свою королеву. Но и по сей день надежды были тщетны.
– Леди Изабель была уверена, что ваш брак – единственное, что поможет вам удержать престол. У меня не было причин не верить ей. Да и помолвку с ней вы не расторгали еще три года.
– Белла-Белла, – король закрыл глаза и на его губах заиграла легкая улыба. Я отвернулась. Не хотелось видеть его чувств к его Белле. – Мы с ней пришли к взаимовыгодному сотрудничеству. Оказалось, что она куда больше меня любит власть. А власть королевы совсем не тоже, что управление собственным графством.
– Но как же ее отец?
– Не недооценивай Беллу. Ее отец уехал поправлять здоровье на юга, и она позаботилась о том, чтоб он не возвращался. Что же до старшего брата, а на пути ее становления главой графства стоял еще и он – тот с детства был болезненной и меланхоличной натурой. Сейчас он наслаждается своими стихами в их загородном доме, устраивая там книжные вечера на деньги, щедро выделяемые Беллой.
И все это менее чем за три года и с ближайшими родственниками. Хорошо, что я в свое время послушала предупреждение леди Изабель, и убралась с ее пути. Страшно подумать, что она могла сделать с так не вовремя появившимся Генри.
– Вижу, ты в ужасе. Правильно, леди Изабель следует бояться. Она мой самый сильный союзник. В вопросе брака с тобой – тоже.
Я поперхнулась вином, и помахала обеспокоенному Генри рукой. Все в порядке, малыш. У мамы просто слуховые галлюцинации. Под окном кто-то восторженно взвизгнул, и отстраненно я подумала, что следуют нарвать крапивы и выпороть Лиззи за ее непослушание.
– В вопросе чего?
– Почему ты так удивлена? Я не стал бы прикасаться к тебе, если бы не планировал довести дело до конца. Так ты обо мне думала все эти годы – что я воспользовался тобой, зная, что твое положение не позволит против меня и слова сказать?
Я отвернулась. В самые темные моменты были у меня такие мысли. Ведь заявись я в замок крича, что у меня на руках первенец Его Величества – я дальше порога и шагу бы не ступила. Даже стража могла меня выкинуть на улицу, и хорошо, если при том ребенок бы не пострадал.
– Вот какого ты обо мне мнения? Так и знал. С этих пор я буду говорить тебе только правду, ведь даже молчание принесло нам столько лет разлуки. Мария, ты единственная женщина, которую я когда-либо любил. Умоляю, осчастливь меня, и стань моей женой.
Предательское сердце забилось сильно, точно готово было выпрыгнуть из груди. Эдвард не кричал, не угрожал. Эдвард любил меня и готов был вернуть с собой в столицу. Руки дрожали. Было тысячи причин, почему это было невозможно.
– Прошу, не думай о неслучившихся проблемах. Оставь все условности, и посмотри на меня. Это я, тот же человек, что звал себя Джоном. Я влюбился в твое упрямство, в твое чувство справедливости и твои старания. Простая крестьянская девчонка, что не могла ничего изменить – и все же ты прикладывала усилия, шаг за шагом, день за днем, не отступая от своей совести и мечты. Можно ли было смотреть на тебя и не влюбиться? Прежде чем в твои прекрасные локоны, тонкий стан и яркие, словно драгоценные камни, глаза, я влюбился в твоей характер. Я смотрел на тебя и ты давала мне сил идти дальше, даже когда вся страна преследовала меня, и дядя был так близко к моему убийству. Страсть к тебе была не мимолетным чувством – все эти годы я упорно работал над тем, чтобы никто и слова сказать не смел, когда я приведу тебя во дворец, как свою жену. И все эти годы я вспоминал тебя. Не только в момент страсти, но как ты лечила людей в той сгоревшей деревне. Как пела песни и собирала цветы. Как кормила меня совершенно отвратительной едой, последней, что была у тебя самой. Даже твой уход, так ранивший меня вначале, оказался поступком, к которому я не мог не испытывать уважения. Легко положиться на чьи-то власть и богатства, и куда труднее попробовать добиться своей цели самой. Я восхищаюсь тобой, твоей силой, твоей красотой. Именно такой должна быть королева. Скажи, ты думала обо мне хоть немного?
