Текст книги "Эра цепей (СИ)"

Автор книги: Антон Гудой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Он согнулся, едва сдерживая рвотные позывы. Возможно, его бы уже и вырвало, да только сразу после рождения в нем не было ничего, что можно было бы исторгнуть. Пуповина скользила меж пальцев, ухватиться за нее было тяжело, но послеродовая пульсация уже прекратилась, а это, насколько Женя помнил от пьяных разговоров на кухне со студентами-медиками, верный знак того, что ее можно перерезать. Едва справляясь с отвращением, он вцепился зубами к скользкую плоть, вгрызаясь в нее, как зверь, отделяя свое новое тело от своей “матери”. И, наконец, когда путь к свободе был открыт, он, перевалившись через край саркофага, упал на холодный пол, пока его тело пыталось вызвать рвоту, которой не было.

Какое-то время он просто лежал на холодном полу, пытаясь прийти в себя. Холода он пока не чувствовал, сердцебиение было слишком сильным и его собственное тело согревало его. Оставалось лишь сжимать в кулаке конец оторванной пуповины и пытаться не думать о том, что она прямо сейчас торчит у него из живота. И по мере того, как охлаждалось новорожденное тело, возвращались в разум и те мысли, которые были с ним на момент смерти.

– Срань… Какая… – сквозь зубы прошипел Женя, медленно поднимаясь и чувствуя неприятную резь в животе при каждом движении. – Отче наш… Иже еси… Да как там тебя..?

Но он не был религиозен, не поклонялся ни идолам, ни иконам, и молитву вспомнить не мог. Слишком едким был укоренившийся в его сознании скептицизм, слишком отчаянно он раз за разом доказывал, как он прав и как неправы остальные. Но сейчас, сжимая в руке собственную пуповину и медленно, опираясь на стенку, продвигаясь по сырому каменному залу, он был готов поверить в кого угодно, лишь бы проснуться от этого кошмара.

И вдруг – голоса. Его молитвы, неумелые и бессвязные, казалось, были услышаны. Но голоса все приближались, их отзвуки становились все громче и четче, но ни единого слова он понять не мог. То, что он слышал, звучало как странная насмешка над всеми языками мира сразу – в звонкой, резкой речи нельзя было разобрать даже примерную сторону света, в которой могли бы так говорить.

– Хм, а это что за… Что за вонь? – по длинному, темному коридору продвигались четверо. Во главе отряда шел мужчина в ярких красных одеждах, с ладонью на рукояти меча. – Лепцаг, опять ты? Ну, жаба немытая?

Его голос звучал бойко, насмешливо, а со светлого лица не сходила самодовольная улыбка. Золотые кудри лишь дополняли образ нахала, от которого его спутники то и дело что-то тихо ворчали себе под нос.

– Нет, шеф, – буркнул Лепцаг, приземистый полноватый мужчина, приподняв фонарь.

Человек в красном остановился, обернулся, кинул на спутника насмешливый взгляд белых глаз:

– Врешь ведь. Врешь, земноводное. Это чтобы у меня с крышей поехало все остальное, так ты меня уважаешь?

Лепцаг съежился, тяжело вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно, и не поднял жабьих глаз с горизонтальными зрачками на своего командира. Лишь снова качнул фонарем в руке, сжимая ручку пальцами с кожистыми перепонками.

– А вроде говорят: ну культура, ну общество на Темиле, так нет! Образования вам не хватает, и банального воспитания… Ну и чего вы встали? Давай-давай, шлеп-шлеп своими лапами. Ау?

Трое темильцев, широко раскрыв жабьи глаза, застыли, не в силах сделать и шаг. Они смотрели куда-то в темноту, за спину ярко разодетого молодого человека. Тот нахмурился, чувствуя, как странный запах стал сильнее, и лишь стоило ему повернуться, как и он застыл, шокированный. Впрочем, в отличие от спутников, ему хватило умственных сил тут же пасть ниц перед вышедшим им навстречу Женей. Его примеру последовали и люди-жабы.

– Голову не поднимайте, головастики! – шикнул на них командир. – Повелитель, мы..!

Но не успел он закончить фразу, как Женя, удивленно смотрящий на них сверху вниз, вдруг споткнулся, упал на колени и зашипел от боли. Что-то было не так помимо сильного головокружения – пропорции тела были совсем иными, да и зрение было на удивление четким, не то что в старом теле. Снова подступала тошнота, и он согнулся вдвое, уткнувшись лбом в пол, а руками хватаясь за живот и тяжело дыша.

– Госпо-... дин? – неуверенно обратился к нему юноша. – Вам нужна помощь? Я могу подать вам руку?

Но Женя его не понимал. Отдельные искорки сознания нет-нет да вспыхивали в его голове, но полная картина никак не собиралась. “Рука” было единственным словом, которое он почему-то мог понять.

Человек в красном медленно приподнялся, встал сперва на одно колено, а затем и вовсе поднялся на ноги. Люди-жабы, глядя на него, затряслись в ужасе, но хитрый лис уже смекнул кое-что куда быстрее них, оставалось лишь проверить теорию.

– Гидон! – испуганно взмолился один из них. – Ты чего?! Пади ниц, он же всех нас..!

– Цыц! – оборвал его на полуслове мужчина. – Ну-ка… Господин, если вы меня слышите – поднимите, пожалуйста, руку.

– Да я не понимаю… – застонал Женя и завалился набок. – Чего руку? Что..?

– Господа, – ухмыльнулся Гидон. – Прошу всех встать. Кажется, мы сорвали банк.

Услышав это, Женя устало прикрыл глаза. Не было больше сил куда-то ползти или сопротивляться боли, не было ни капли энергии в его новом теле. И хитрым темильцам понадобилось лишь несколько мгновений осознать и переварить услышанное, прежде чем они дружно окружили стонущее тело, поднимая и бодро утаскивая его назад по длинному коридору.

– Ну что ж вы так, дорогие партнеры! – засмеялся Гидон. – А где же ваш страх, где же трепет? Не дрова ж несете!

– Дуй в жопу, петух напыщенный! – прикрикнул ему в ответ Лепцаг. – Ты нам не партнер! Исчезни!

Но молодой человек лишь посмеивался и, прицокивая языком, шел за ними, неся за собой фонарь. Конечно же, вот и проявилась главная черта этого народца – как только запахло большими деньгами (пусть запах и был в этом конкретном случае не из приятных), так сразу же закончились все разговоры о партнерстве и справедливых долях. Впрочем, проблемы все еще не было, Гидон прекрасно умел заговорить зубы любому.

Вскоре коридор вышел на огромный, сверкающий отблесками вод зал с массивными каменными сводами. В самом центре его располагался бассейн, являвшийся единственным проходом в это место, и соединенный с большой водой запутанной сетью пещер. В три стороны из зала уходили вдаль темные, узкие коридоры, и из одного из них сейчас бежали к воде трое темильцев, таща к транспорту большое, ослабевшее тело.

– Давай, давай, скорее в паланкин его, ну! – поторапливал один из людей-жаб.

– Сам знаю! Открывай люк!

Третий ловко запрыгнул на крышу вытянутого, цилиндрического транспорта и принялся откручивать крышку люка. Под водой, прикованный к упряжи, заклекотал тайнаг, водяной змей.

– Господа! – улыбнулся, поставив фонарь на пол, Гидон. – Ну что же вы так сразу? Хорошо, подождите-подождите, давайте просто прикинем на секундочку!

– Зубы нам не заговаривай! – проворчал один из темильцев.

– А я и не пытаюсь. Хочу только уточнить: вот вы его продадите, скорее всего как зверушку Кольфенам, а как делить будете? Паланкин Лепцага, так? Нашел место Гальм, а третий… Как ты там? Все время забываю.

– Сурбан, – нахмурился третий.

– А, ну вот поэтому и забываю, спасибо. Так вот, ты это все дело проспонсировал. Ну, там еще я немного похлопотал, но… Как делить собираетесь? Поровну?

Улыбке Гидона сейчас мог бы позавидовать и самый наглый кот. Он прекрасно видел, как переменились в лицах его спутники. Еще бы, каждый прямо сейчас, в этот миг думает лишь о том, как нагреть остальных и забрать как можно больше себе. В жабьих глазах засверкала жадность, один за другим они потянулись к ножам, переглядываясь и понимая, что никто из них не отступится.

– Ну так что?

– А чего… Тут и так все понятно, – Лепцаг вытащил из-за пазухи длинный нож, кивнул товарищам: – Сначала надо разобраться с тобой, хер блудливый.

Гидон мгновенно переменился в лице. Отвлечь их внимание друг на друга не удалось, мужчины медленно, но верно обступали его, отрезая пути к отступлению. И теперь, когда при них была столь ценная награда, никто не хотел оставлять подобный хвост за спиной.

– Ну же, друзья, все можно решить мирно, – Гидон криво улыбнулся, но все-таки крепко сжал рукоять меча. – Я, в конце концов, всего-лишь исследователь, поэт!

– Ага, любитель почесать языком, не без этого, – ухмыльнулся Гальм и сплюнул себе под ноги. – Я с тобой еще за свою сеструху не поквитался, урод. Чего, думал я не узнаю как ты ей под юбку лез?

– Нет-нет, это была его сестра, не твоя! – улыбнулся кудрявый, кивнув на Сурбана. – А, или нет… Точно, твоя тоже была, извини.

– Моя сестра?! – возмущенно захрипел Сурбан. – Гад такой, иди сюда!

Но Гидон лишь рассмеялся, и даже не стал давать волю мечу. Темльцы непонимающе переглянулись, а он в ответ лишь кивнул в сторону паланкина, люк которого только что закрылся.

– Уходит ваша добыча, красавцы!

– Стой! – в один голос завопили люди-жабы.

Но Женя, прислонившись лбом к холодному металлу и глядя в узкое окошечко спереди уже схватился за поводья. Надеясь на то, что в фильмах и играх все показывают так, как оно и в самом деле работает, он резко взмахнул ими, и, к его собственному удивлению, морской змей потянул его вниз, под воду.

Темильцы тут же попрыгали в воду вслед за ним, но лишь один из них, старший, Лепцаг успел схватиться за поручень паланкина. Вода ударила по его лицу, он едва мог удержаться, а змей все набирал скорость, подгоняемый сидящим внутри прикованного к спине зверя транспорта.

Медленно, но неумолимо Лепцаг полз все выше и выше, хватаясь перепончатыми ладонями за поручни, подтягиваясь и все приближаясь к крепко закрытому люку. Он прекрасно знал как его можно открыть снаружи, и готов был убить сбежавшую добычу, лишь бы не раскрыть свой факт присутствия в столь запретных водах.

А глубины становились все темнее и темнее. Женя потянул за поводья, надеясь заставить зверя вынырнуть на поверхность, но тот непослушно тянул все глубже. Заскрипели крепко сбитые просмоленные доски, на узком, крохотном стеклянном окошечке пошла трещина.

– Да плыви ж ты вверх! Ну, вверх! Наверх! – закричал, что есть мочи, Женя, надрывая и без того болящий живот.

И, наконец, заклекотав, тайнаг потянул вверх, отталкиваясь от водной толщи могучими плавниками. От перепада давления потемнело в глазах, Женя упал на дощатый пол, продолжая крепко сжимать поводья. Лепцаг, едва держащийся за поручни снаружи, стискивал зубы в последней, отчаянной попытке добраться до люка, но в миг, когда его рука легла на крышку, змей, взмахнув хвостом, выпрыгнул из воды, подбрасывая его вместе с паланкином в воздух. Женя, не удержавшись, резко подскочил вверх, ударился об потолок и снова приземлился на пол, лишь для того, чтобы увидеть, как крышка люка отворачивается, и в полуночной тьме, среди незнакомых звезд, под лунным светом сверкает лезвие ножа.

Лепцаг запрыгнул внутрь паланкина, занес нож над юношей и со всей силы обрушил на него удар. Все, что успел сделать Женя, так это схватить его за запястья, не позволяя так просто вонзить нож себе в грудь, и, стиснув зубы, стал пытаться оттолкнуть его. И с каждой секундой, как он тужился, прикладывал все силы, которые давало его новое тело, нож все отдалялся и отдалялся от него. В глазах Лепцага вспыхнул тусклый огонек страха, он цокнул языком и приказал зверюге:

– Вниз!

Но та не послушалась, а Женя все напирал. Неожиданно много силы было заключено в руках новорожденного, пусть и настолько большого. Лезвие медленно поворачивалось под напором Жени, острие вскоре уже смотрело не на него, а на его противника. И в момент, когда темилец готов уже был взмолиться о пощаде, холодное железо медленно, с нажимом вошло в его грудь. Юноша с ужасом наблюдал, как жизнь угасает в глазах живого существа. Он стиснул зубы, не ослабляя напора и понимая, что мог погибнуть сам, но даже осознание этого не помогало. По его руке побежала тонкая струйка крови. Жаболюд встал на колени, влажными ладонями тщетно цеплялся за руки новорожденного, и, вскоре, перестал дышать.

Женя в ужасе отшатнулся от быстро охладевающего тела. На его руках была кровь, кровь убитого им существа, а там, внизу, среди подводных скал, остались и другие, которых он наверняка обрек на смерть. Внезапно стало так тихо, как, наверное, не было еще ни одно мгновение, что он провел в этом странном мире. Лишь снаружи тихо раздавались тихие, звеняще-булькающие звуки. Он вздохнул, пытаясь привести самого себя в чувство, поднялся на ноги и вылез из люка.

Но как мог он промолчать, когда над его головой, прикованная цепью к морю, поднималась целая планета? По водной глади пошли могучие волны, пока гигантская цепь, прорезая себе путь через океан, медленно двигалась с востока на запад. А от водной глади медленно поднимались капли воды, устремляясь в небо и быстро образуя над головой юноши серые тучи перевернутого дождя.

– Какого… хрена? – только и смог произнести он, и так и не смог поднять упавшую от удивления челюсть.

Глава 3: Высокие поля

А дальше – бежать. Бежать в еще густые тени, меж холмов и по впадинам, вдоль скользящих по низинам оврагов, стаптывая не привыкшие к подобному ноги. Сперва она могла бежать сама – мужчина в маске грубо хватал ее за руку, заставлял продолжать, но вскоре силы стали покидать девушку, она все чаще спотыкалась, падала, разбивая колени. Наконец, села, едва не плача от бессилия и кутаясь в рваный шерстяной плащ с плеча своего спутника.

– Вставай, ну! – рявкнул он, дернул девушку за руку, но та не поддавалась, падала. – Да чтоб тебя…

Ругаясь себе под нос, он вдруг склонился над обессиленным бледным телом и легко, под громкое “Ой!” вскинул Любу себе на плечо. Медлить было нельзя, дорогие родственники идут налегке, а поля лежали далеко внизу. Слишком далеко.

Другие не отставали. Это было похоже на охоту, где зверя нужно не столько ранить, сколько загнать, вымотать, не дать скрыться и передохнуть. Прав был молодняк – изгоя можно прирезать и во сне, ничего за это не будет. А сон приходит, рано или поздно.

Люба же, покачиваясь на плече своего то ли спасителя, то ли пленителя, с каждой минутой все больше понимала, что и он не совсем человек. И дело тут было не только в слишком уж жестком, жилистом теле, но и в более заметных быстрому взгляду вещам: строению ушей, цвету кожи, маске, тонкие, жукоподобные лапы которой скрывались под кожей на лысом затылке мужчины.

– Ну-ка, хватит! – закричала она, когда от тряски и нескончаемого бега ее начало подташнивать.

Так продолжать было нельзя. Куда бы он ее ни тащил, такую дорогу она банально не переживет. Девушка стала брыкаться, пытаться вырваться, и апогеем этого стала потянувшаяся к рукояти меча тонкая ручка. Устало зарычав, кардийец грубо сбросил ее со своего плеча, и зло процедил сквозь зубы:

– Ты совсем идиотка?! Знаешь, что они с тобой сделают, если догонят нас?!

– Догадываюсь! – в ответ она показала язык. С голода и усталости в голову лезут всякие глупости, да и нужно было прощупать границы допустимого в общении со своим спутником. – Но если продолжим так бежать, то их помощь скоро и не понадобится.

Кардиец тяжело вздохнул, нервно оглядываясь через плечо, туда, откуда они бежали. Тропа петляла меж холмов, то и дело круто поворачивая, и в запасе были лишние пять-десять минут, пока другие их не нагнали. Неподалеку шумела мелкая речка, холодная и чистая, а впереди, вдалеке, на ветру зелеными волнами мерцали бесконечно уходящие вдаль поля.

– У них лица, – он постучал пальцем по своей маске. – Свежие и отдохнувшие. Они нас и за целую речь разглядят.

– Это как? Там же не видно ничего.

– Совсем ничему вас не учат, да? – хрипло усмехнулся кардиец и присел на корточки рядом с Любой, переводя дух. Его рука потянулась к маске, пальцы крепко захватили ее, и тонкие “лапки” медленно вышли из-под кожи на затылке. – Лицо. Дают подобие зрения.

Девушка от страха затаила дыхание. Зрелище и для местных было не самым приятным, а для человека, что еще час-другой назад разогревал лапшу в микроволновке – тем более. И дело было не в том, что скрывалось под маской – лицо как лицо, ничем не примечательное, даже слишком… Обычное. На вид, наверное, около сорока, морщины и хроническая усталость, ничего особенного. Вот только глаза были странные, что-то было в них такое знакомое, что Люба точно уже видела, но никак не могла вспомнить.

– Погоди, это же…

Она подняла руку, медленно провела ей у лица мужчины. Ноль реакции, как у мертвеца. Щелкнула пальцами, и длинные, острые ребристые уши забавно дернулись.

– Ты слепой. И они такие же?

Кардиец коротко кивнул, надевая маску обратно. Лапки того, что теперь напоминало странного строения насекомое услужливо проникли под кожу, в плотно сомкнутые полости на затылке. Он слегка повел головой, словно заново привыкая к ощущениям, и через несколько секунд повернул голову “лицом” к Любе, словно вновь обретя способность видеть.

– Я вижу твое тепло. И они увидят. Надо уходить.

– В реку!

Кардиец не послушал, дернул девушку за руку, но Люба непреклонно тянула его в сторону воды.

– Прыгай в реку, она же холодная!

Прятаться вот так, буквально у врага на виду, было бы настоящим самоубийством, но все же толика смысла в этом плане была. Ар сомневался, его тянуло просто убежать, как он делал много раз до этого, но с обузой, какой была Люба, это было очень и очень непросто. Наконец, плюнув на все, он подчинился, и они вдвоем ступили в ледяной поток бурной, мелкой речки.

– Холодная, бляха-муха..! – ахнула девушка, но пошла дальше, все глубже и дальше заходя в воду.

– Живей, живей! – подгонял ее кардиец, то и дело прислушиваясь к уходящей вдаль тропе. – Вниз!

И резко, бесцеремонно уронил девушку, падая за ней в воду. Маска на лице завибрировала, стала вырываться, но он крепко держал ее рукой, не давая всплыть. Мысленно он лишь умолял старушку выдержать, не захлебнуться. Всего минуту, пусть пройдут и, а дальше – бежать…

Люба же, лежа спиной на каменистом дне, кое-как сумела открыть глаза. Сквозь бурлящий поток воды она видела, как отряд кардийцев бодро сбегает вниз по склону холма, след в след преследуя их. Они все приближались, и впереди прочих следовал самый умелый следопыт, что чувствовал малейшую разницу в температуре грунта – Люба все-таки бежала босиком, следы ее еще были теплыми. А воздух медленно, но верно заканчивался.

Воины остановились ровно там, где двое остановились перевести дух. Следы обрывались, а значит, нужно было искать здесь. Они стали расходиться в разные стороны, проверять каждую кочку, вынюхивать, высматривать. Один уверенно пошел в сторону бурлящего потока реки, держа меч наготове. Шаг, удар – стал проверять воду, методично и неспешно. Еще шаг, еще удар, совсем рядом с Аром, что едва мог удержать вырывающееся из рук лицо. Еще шаг… Но не было удара. Кто-то из кардийцев прикрикнул, остальные стали сбегаться к нему. Ар хотел было вынырнуть, но Люба положила руку ему на грудь. Еще немного, рано, рано!

Наконец, когда преследователи скрылись за возвышенностью, беглецы, как рыба на нересте, выскочили из воды, глотая воздух и откашливаясь. Даже маска беспорядочно махала лапками в воздухе, радуясь тому, что жизнь ее не оборвалась под водой безымянной реки.

– Уходим, – отдышавшись, коротко сказал Ар, вновь хватая Любу за руку.

***

Дрожа, Люба тянулась к костру тонкими, бледными ручками, поджав колени, и вместе с тем разглядывала собственные конечности, с каждой минутой находя все больше и больше отличий от того, к чему она привыкла. И дело тут было не в грязи, забившейся под ногти или разбитых костяшках – само строение рук говорило о том, что они никогда не держали ничего тяжелее столовых приборов. Это было непривычно для той, чья одежда вечно пахла канифолью и жженым припоем, а пальцы годами не были в полном составе здоровыми и целыми, без царапин, ожогов и заусениц.

– Т-так… – стуча зубами, обратилась она к спутнику. – Ты – Ар, да?

– Ага. – коротко буркнул в ответ кардиец.

Обстановка для знакомства была, мягко говоря, странноватая. Пришлось остановиться на привал за холмами, сделав крюк, не уходя в поля, куда изначально кардиец тащил изможденную девушку. Нужно было обсохнуть и передохнуть, прежде чем двинуться дальше, и теперь это понимал даже он.

– А что это значит? Ну, твое имя, – большие, янтарные глаза бесстыдно пялились на вытянутое, жилистое тело, туго обтянутые сероватой кожей мышцы. Обстановка была неловкой именно потому, что всю одежду после реки нужно было просушить.

– “Десять”. – все так же нехотя отвечал он.

– Десять? Как…

– Прекращай, – грубо оборвал ее на полуслове мужчина, проверяя, высохла ли подвешенная над небольшим костром рубаха. – Надо будет – спросишь у своего учителя, или кто там у тебя. Я не собираюсь тратить время на разговоры с избалованной белоручкой, и тебе советую не тратить время и силы на меня. Уяснила?

От такого внезапного, однозначного отказа, Люба даже немного опешила. Еще несколько секунд она могла лишь удивленно хлопать густыми ресницами, уставившись на кардийца, а затем, резко встав и схватив плащ с веревки, натянутой над костром, укуталась в него и возмущенно воскликнула:

– Вот поэтому тебя, засранца, и выгнали! – оскорбление пришлось взять из русского языка, память никак не хотела подкидывать нечто похожее из местного лексикона. – Посмотрите-ка на меня, я крутой, как яйца, молчаливый и загадочный. Дурак ты, Ар, и ведешь себя как подросток в трудном возрасте.

Кардиец снял маску. Лицо перечеркнула кривая линия улыбки, обнажились острые зубы. Он тихо посмеивался, и от этого у самых уголков глаз стали глубже лучистые морщинки. Облизнув сухие губы, он негромко добавил:

– Проворачивали б тебя, взрослую, уже на десятом гухе, если б не была такая ценная. Не думай о себе слишком много, а обо мне – тем более. Отведу тебя к Кольцу, мне за тебя заплатят местные богатеи, а там ты уже перестанешь быть моей проблемой. Все.

Крохотный огонек догорал, трещали последние брошенные в очаг ветки. Вскоре, когда солнце уже стояло в зените, остался лишь белый, холодный пепел.

***

До полей добрались чуть меньше, чем за час. Идти все еще было тяжело, не было обуви, а плотная тропинка превратилась в мягкую землю, которая, как ни странно, для стоп была куда хуже даже острых камней. Здесь, среди высоких зарослей неизвестного Любе растения, каждый шаг отдавался огнем в разодранных стопах, земля была едкая, будто бы пыталась поглотить девушку живьем.

– А это что за растение? – несмотря на обиду и сказанное ранее, она никак не могла успокоиться. Все вокруг было для нее новым, интересным, а единственным проводником в этот мир для нее оставался кардиец.

– Окаль.

– А что такое окаль?

– Это растение.

– Какое?

– Такое.

Ясное дело, что он пытался дать понять, что не хочет говорить, но Люба аж прыснула от такого ответа. Для своих лет Ар вел себя даже слишком по-детски, будто бы подростка запихнули во взрослое тело и наказали никому не попасться на обмане. Тем смешнее было то, что ее, взрослую женщину, запихнули, кажется, в тело подростка – даже передние зубы, что она то и дело трогала кончиком языка, еще все были ребристые, “заборчиком”.

Чтобы не травмировать и дальше уставшие ноги, он нес ее на спине. Для него такая ноша, кажется, не была чем-то особо тяжелым или даже непривычным, а Люба могла немного отдохнуть и, наконец, как следует подумать.

– Ну, смотри. Вот тебе сколько за меня заплатят?

– Не знаю. Много. – буркнул Ар.

– Много – это сколько?

– Я не темилец, я не считаю деньги, которых у меня нет.

Люба присвистнула. Случай интереснейший.

– Сам говорил о том, что тебе только оплата и нужна, а теперь даже прикинуть мою цену не можешь? Ну ладно, ладно, погоди. Вот ты меня вернешь, получишь награду, а дальше что?

– На Эрцилль. Или на Темиль. Или Мельхию.

– Ого, сколько ты слов знаешь, – ухмыльнулась Люба. – Так-так, хорошо. Получил денег, уехал… А дальше?

Ар что-то бессвязно проворчал, шумно фыркнул. Внятного ответа у него не было, да и выдумывать его он не хотел.

– А вот ты представь: ты меня героически притаскиваешь в отчий дом, с порога заявляешь, мол: “Я вашу дочь спас от десяти”... Как ты сказал, гухов?

– Ага.

– От десяти, нет, пятнадцати гухов! Ну, мои дорогие родственнички, разумеется, обомлеют от такой цифры. Они-то про один-два гуха думали, небось, максимум три, а тут аж пятнадцать!

Ар, мотнув головой, невольно ухмыльнулся под маской. Фарс и ерунда, но сказанные настолько театрально и беспечно, что это было даже забавно.

– И я, бросаясь в объятья дорого папаши… Или кто там у меня, говорю: “Вот он, рыцарь мой, защитник!”. Ну, и как думаешь? Сразу же у тебя появляется цель, появляется свет в конце тоннеля! А всего-то надо не быть занозой в гухе и поговорить со мной.

– Так, – от последних слов мужчина вдруг помрачнел, выгнулся назад, заставляя Любу слезть. – Сама пойдешь. Надоела.

Девушка зашипела, переступая с ноги на ногу. Что-то было не так с этой землей, это и без детального исследования было ясно, но что – сказать она не могла. И теперь, как назло, ее длинный язык привел ее к тому, что это “что-то” ей приходилось ощущать на себе. А кардиец все шел, не замедляя шаг, и ей оставалось лишь бежать вслед за ним, приговаривая:

– Ну Ар, ты чего? Погоди ж ты..!

Он все продирался сквозь высокие заросли, тяжело топая ногами и что-то тихо про себя проговаривая. Терпеть настоящую занозу больше не было сил, и он лишь бросил напоследок:

– Окаль – хлеб бедняков, жизнь тагацита. Пришли.

Догнав спутника, Люба оказалась на краю пологого спуска вниз. Здесь, в низине, вдоль все той же мелкой речушки протянулась вереница разноцветных, сотканных из мириады различных лоскутов шатров. Где-то там, среди них, мелькали мелкие, едва различимые отсюда фигуры людей, и особенно большое скопление было у вереницы повозок на самом краю поселения. Широко раскрыв глаза, Люба могла лишь восхищенно вздыхать, а затем, не дожидаясь Ара, сама, уже не обращая внимания на боль, чуть ли не бегом понеслась вниз, к цивилизации.

– Погоди ты! – прикрикнул ей вслед кардиец, вскоре ее нагнав. – Стой. Держись ближе, шурры только кажутся простыми и дружелюбными.

При слове “шурр” в голове вспыхнуло новое воспоминание. Запах свежего хлеба и горьковатого молока, вечно заляпанный фартук, смешные рога на голове, болтающийся хвост. Совсем как у детей, что выбежали навстречу причудливой парочке – те были, конечно, в основном, без рогов, но те, что постарше, особенно мальчишки, уже обзавелись крохотными отростками. Самые маленькие тут же обступили Любу, кто-то игриво пытался задрать шерстяной плащ – единственное, чем девушка могла прикрыть наготу, но на них тут же начинал рычать Ар, и дети, хохоча, тут же разбегались в разные стороны.

За теми, что были постарше, вскоре пришли и взрослые. Тут и там из шатров выходили невысокие, крепко сбитые мужчины. У каждого – сверкающие железные серьги в длинных, скрученных в трубочку ушах, а на острых рогах – кольца и разноцветные ленточки. Кто-то намекающе сжимал в руках короткие дубинки, другие просто выжидающе смотрели вслед путникам, то и дело притопывая раздвоенными копытами по земле.

Ар вел свою пленницу к остановившемуся на краю поселения каравану. Для них это был шанс убраться подальше отсюда, скрыться от преследователей, если получиться договориться о цене. Люба же, напрочь забыв о том, в какой ситуации она оказалась, вытаращив от изумления глаза, разглядывала каждого прохожего, каждый шатер и выставленные на улице глиняные посудины самых разных форм и размеров. Пусть она и не была антропологом или культурологом, но сейчас, оказавшись впервые в настолько отличавшейся от привычной ей культуре, едва ли могла думать о чем-либо, кроме возможности узнать побольше обо всем и обо всех, что ее окружают.

– Нет, мне уехать нужно уже завтра. Зав-тра, слышишь? Понимаешь меня, нет? Слово такое, “завтра”! Тьфу! – посреди столпотворения, на составленных друг на друга ящиках, возвышаясь над всеми, сидел, яростно потрясывая трубкой, темилец, человек-жаба. – Слушай, да мне плевать как, это земля вашего хозяина! Свяжитесь с ним, отправьте человека, не знаю. Мне нужно уезжать. У-ез-жать!

Не сразу завидев направляющегося к ним кардийца, шурры вскоре стали расступаться, сперва от легких толчков и похлопываний, а затем сами, не желая хоть как-то оставаться на пути воина. Затянувшись едким, пахучим дымом, темилец, наконец, заметил путников, и, забавно надув щеки, аж подскочил на месте:

– Ну вот, вот! Молодцы! Вот всегда ж с вами так, только ором и матами! Деревня, тьфу! – выбив курительную смесь из трубки, он протянул перепончатую ладонь кардийцу: – Цуйгот Ляшас, очень приятно, очень приятно! Так, вы, быстро, давайте, отмойте и приведите рабыню в порядок. Живо-живо, я пока поговорю с воином!

Не успели ни Люба, ни Ар отреагировать, как девушку обступили местные жительницы из числа шурров. Одна, пожилого вида, безрогая, но с красивым, темным от татуировок хвостом, нежно взяла Любу под локоть и, улыбнувшись, сказала:

– Пойдем. Не бойся.

И когда ее увели в шатер, Цуйгот, наконец, ловко спрыгнул со своего насеста, позвякивая металлическими кольцами в проколотых перепонках, и глядя на кардийца снизу вверх, вздохнул:

– Ну, поторгуемся. Надо кое-кого прибить.

Глава 4: След в небе

С жаром палящего солнца за горизонтом таяли тревоги и сомнения. Только сейчас, когда заботливая хозяйка обтирала ее влажной тряпкой, Люба почувствовала, как же сильно она устала. Хуже того, ощущения были такие, словно усталость перенеслась еще с того, привычного ей тела, а это… А сколько же она не спала?

– У тебя такие красивые волосы… Зачем их так криво обрезали? – вокруг все крутилась дочь хозяйки, веснушчатая девчушка в теле с, наверное, самым глупым и добрым лицом, что Люба когда-либо видела.

– Если бы не срезала – могли бы отрезать по шею, – усмехнулась она в ответ. – Поможешь мне с ними?

– Угу! – радостно промычала веснушка, убегая за полупрозрачную занавеску в другую половину шатра.

Хозяйка, женщина по имени Манья, была совершенно непохожа на свою дочь. Внешние сходства, конечно, имели место быть, но ограничивались полнотой тела, какая свойственна по-сути дела всем шуррам, да потемневшими с годами веснушками у самого носа, прямо под светлыми морщинками. Вздохнув, она бросила тряпку в бадью с водой, и обтерев руки о подол платья, подала Любе свежую одежду. Ничего изысканного, простейшего покроя свободное платье, но после побега, фактически, нагишом, это казалось настоящим спасением.

– Спасибо вам, – улыбнулась Люба, затягивая шнурок на поясе. – Если бы не вы, он бы меня и дальше в рваных тряпках таскал.