Текст книги "Южане куртуазнее северян (СИ)"

Автор книги: Антон Дубинин

– Хорошо… – Мари взяла его руку, прижалась к ней щекою и прикрыла глаза. Кретьен смотрел на нее, на тонкую линию ее скул, чуть золотящихся от неверного света, на волосы цвета каштанового плода, струящиеся с подушки, как складки шелка, почти до самого пола. На стенах в лиможских дорогих коврах плясали тени – ее профиль, ее хрупкое плечо.

– Ты помирился с Анри? – спросила она, не раскрывая глаз. Он кивнул, потом спохватился, что отвечать надо вслух, и сказал «Да».

Они еще помолчали. В душу Кретьена снизошло теплое спокойствие, и кажется, более в жизни он ни в чем не нуждался. Разве что в… дальнее видение, тревожный перистый свет над лесом… что это было?.. Впрочем, неважно. Это было очень давно, и, кажется, даже не с ним.

– Ты не мог бы… – одними губами попросила Мари, и он без слов понял, о чем она. Повернул ладонь, нагибаясь чуть ниже, чтобы ей стало удобнее лежать. Теперь левая кисть Кретьена покоилась между подушкой и шелковистой щекой его госпожи, и ощущение ее кожи наполняло его каким-то смутным теплым восхищением, через ладонь проникая до самого сердца.

– Так?..

– Да… – и еще что-то неразличимо-тихое, шепотом.

– Что ты говоришь?..

– Ты всегда знаешь, что мне нужно… Как для меня хорошо, – повторила она чуть громче, открывая глаза. Золотые свои глаза, внутри которых словно бы горели два луча. Сквозь тень ресниц она устремила золотой взгляд в глаза друга, и щеки ее чуть тронула рассветная краска. Будто яркая юная кровь встрепенулась в ней.

– Кретьен…

– Что… Мари?..

Все казалось слегка нереальным, очень стихотворным, романным, и странное чувство – сквозняк из другого мира – коснулось его спины. Как легкая дрожь. Не говори громко, а то спугнешь. Задержи дыхание и слушай кожей…

– Я хотела сказать тебе… О нас с тобой.

– Скажи.

– Хорошо, что ты помирился с Анри… И что случилось все, что случилось. Это было зло, но оно… приводит к добру.

– О чем ты… Мари?.. – холод стал сильнее, и сердце поэта болезненно сжалось.

– Анри, сам не желая того… открыл нам путь. Теперь все может быть так… как мы хотим.

– О чем ты? – повторил он уже громче, начиная понимать – против собственной воли. Но она сказала-таки, и светлый румянец проступил еще сильнее, а лицо на короткий миг стало трагическим и детским. Как у девочки, которая в мистерии играет деву Марию. И – отчаянно смущенным, как… тогда. Тогда, в Пуатье.

– Я имею в виду… что теперь мы могли бы… быть вместе. Анри более не станет нас подозревать… никогда.

Словно темный шар взорвался в глазах у Кретьена. На миг он задохнулся и не смог говорить; потом мгла рассеялась, и он увидел обостренно-плотные, четкие очертания мира вокруг – каждую ворсинку ковра над кроватью, темные складки простыни, отчаянно-прекрасные глаза Мари, приподнявшейся в постели.

– Ведь ты… этого тоже хотел, я знаю. Ты же сказал мне тогда, что…

Он вскочил бы, если б мог. Но левая ладонь его сейчас была прижата к подушке локтем Мари, на который та оперлась, поднимаясь. Странный, тонкий жар, вытекая из сердца, охватил все его тело, и время расслоилось и стало как тягучая вода той реки (и замок, замок, там стоял замок на холме), в которую он когда-то входил во сне.

…Первый Кретьен свободной рукой загасил чадящий фитилек светильника, и пламя на миг просияло сквозь живую плоть алым огнем. И – упал в объятия своей возлюбленной, единственной женщины, которую он в жизни желал, в аромат ее кожи и теплых волос, чувствуя, как расползается под жаждущими пальцами тонкое полотно ее покровов…

Второй Кретьен поднялся легче тени, задвинул тяжелый засов на двери. Тот со скрежетом лег в паз, и двоих отрезало от мира, который теперь перестал быть им нужен. Потом, закусив губу от нежности, нестерпимой, как боль, он направился к ней, – глаза в глаза, я растворяюсь в твоем взгляде, я – это ты – по пути распуская завязки на вороте рубашки…

Третий Кретьен – тот, который был настоящим – сглотнул с трудом, будто в горле стоял горький комок – и сказал тихо, но раздельно, так, что она услышала:

– Госпожа моя, будь я проклят, если это сделаю.

…И дернулась Мари, и вспыхнула от боли. Он почувствовал эту боль – ту же, что от пощечины – так остро, что стиснул зубы. Он знал, что будет именно так, но, покуда оставался собой, иначе сделать не мог. «Молись, дурак», – внятно сказал ему на ухо ангел-хранитель, уже изрядно покусавший губы за эту ночь – но Кретьен не внял. Кажется, он забыл сейчас все молитвы.

Оскорбленная женщина не знает милосердия. Она помнит о нем, но отстраненно, она вспомнит о нем, когда пройдет острая боль; Мари резко села в кровати, вскинула прекрасную голову движением королевы. Глаза ее стали совсем светлыми, почти прозрачными, как лед.

– Мессир. Извольте тотчас же… убираться вон.

Голос ее резанул, как острая льдинка, звонкий и… королевский. Это была не просьба – нет, приказ. И вассал, сидевший у ее изголовья, встал, не смея ослушаться – бледный, с красными пятнами на скулах, и коротко поклонился – будто дернулся.

– Да, моя госпожа.

Он пошел прочь, спиною чувствуя ненавидящий холод ее взгляда и более всего желая обернуться, броситься к ней, сжать униженную девочку в руках – и держать, пока лед не растает… Но он не сделал этого, он снова не сделал этого, потому что слишком сильно презирал себя и не доверял своему сильному, до отвращения живому, целомудренному телу. Он только от самой двери оглянулся, набирая в себя ее образ – наполняя свои глаза всем тем, что было для него – Мари. Поэту полагается быть влюбленным в Донну. Эн Бернар де Вентадорн. Fin Amor. Но я всего лишь северянин, я грубый франк, Ростан, ты остался прав, я ничего не понимаю в любви, и это все не для меня, я так не могу.

(О Господи, а как бы им было хорошо вдвоем. В каком тонком огне замерли бы их тела, созданные друг для друга, а что будет потом – неважно, у чести много путей, а любовь, отвергаемый дар небесный, и в земном своем варианте стоит того, чтобы за нее умереть…Он только сейчас понял это до конца, и до конца представил, как хорошо бы им было вдвоем, позволив себе навеки потерять себя – хотя и в мыслях – и теперь выхода уже совсем не осталось.)

– Прощайте, моя госпожа. Я…

Я люблю вас, только вас на целом свете, и всегда буду любить – что бы не случилось, вот что он хотел сказать, но не смог – верно, ангел-хранитель на этот раз все-таки успел и зажал ему рот. Кретьен вышел. Мари еще несколько секунд сидела в постели, дыша, как едва не утонувшая, и закрывшаяся за ушедшим дубовая дверь обледенела под ее взглядом. Потом дверь накренилась и мягко поплыла вбок, – юная графиня упала лицом вниз и заплакала.

Кретьен нашел Анри в его спальне, где тот сидел без сна, обхватив голову руками. На столе перед ним высилась едва початая бутылка и золотой кубок. Святой Тибо и дева Мария неодобрительно поглядывали на графа из своего угла, застеленного золотой парчой. В канделябре горело штук семь свечей.

– Анри… Это я. Можно?

– А, заходи. Что это ты… какой-то не такой?.. Не то больной, не то…

– Анри… Отпусти меня. Бога ради. Мне нужно уехать.

Граф некоторое время смотрел в лицо своему другу, потом криво улыбнулся.

– Вот, значит, как?.. Ну… езжай. Не буду же я тебя удерживать силой, ты знаешь.

Кретьен сел рядом с ним на короткую скамью, закрыл глаза. Анри, еще раз покосившись на него, наполнил кубок вином и сунул ему в руки. Тот, не глядя, осушил до дна длинным глотком.

– Кха… Спасибо.

– А что, в самом деле… тебе так надобно уезжать?..

– Да, Анри. Я… клянусь, надобно.

– Но между нами с тобою… все хорошо? – спросил граф мучительно неловко, глядя в сторону. Вино внезапно ударило Кретьену в голову, и он почувствовал себя очень пьяным. Просто как Годфруа какой-нибудь.

– Анри… – выговорил он слезно, приваливаясь к другу, как подгулявший виллан на ярмарке. – Милый мой… Да ты лучший человек на свете, я всегда так считал, и… буду считать! Кто думает иначе, тот мне враг, да… враг! – Кретьен стукнул кулаком себя по колену, но в замахе попал Анри по ребрам. – Просто мне надо, черт возьми, уехать!.. Н-надо мне…

Анри дружески облапил его за плечо, и хмель улетучился так же внезапно, как и проявился. Друзья молчали, не глядя друг на друга, и говорить им было не обязательно.

Первым нарушил молчание Анри.

– Куда ты поедешь-то?.. Уже придумал или… хочешь, я тебя куда-нибудь отправлю, в какой-нибудь свой замок помельче?.. Вот в Провен, например. Поживешь там с месячишко, напишешь что-нибудь…

– Нет, я – во Фландрию.

– Это зачем?..

– Да тамошний молодой граф зовет… Он женат на очень образованной донне, Изабелле. Ты ее, наверно, даже видел – она кузина (выговори это имя, выговори…) кузина… Мари. Хотят у себя устроить такой, знаешь, светски-литературный двор, как в Вентадорне каком-нибудь или еще где на юге…

– А, понятно. Молодой граф – это сын Тьерри, что ли?.. Надеюсь, он в матушку пошел.

– Говорят, мессир Филипп Эльзасский очень достойный рыцарь…

– Ему, небось, лет восемнадцать?

– Двадцать пять. Или около того.

– Вот ведь, как время летит… Сын Тьерри – уже взрослый мужчина! Надо бы мне тоже наследником озаботиться… Кстати, – Анри поднялся со скамьи, – у меня же к нему дело есть. С его папенькой была одна тяжба… Давай-ка я тебе продиктую письмо к Филиппу, и пусть с ответом не медлит! Пусть гонца какого-нибудь до конца осени пошлет. Или… – он бросил на Кретьена быстрый взгляд, – может, ты сам ответ и привезешь. Как ты думаешь?..

– Может, и я сам.

…Когда с рассветом Кретьен уже собирался выходить из своей комнаты, неся плотно набитые вещами седельные сумки, его за этим застал Годфруа. Тот, видно, только что вскочил с постели – обычно дворянин из Ланьи не вставал раньше полудня. Новая его сердечная привязанность, служаночка по имени Анет, разбудила его ни свет ни заря жуткими вестями. Ничего про госпожу и тайную любовь Годфруа не понял; в то, что мессир Анри гонялся за его другом Кретьеном по всему замку с обнаженным мечом, не поверил; но вот услышав о том, что мессир Кретьен, вот ей-же Богу, прямо сейчас уезжает – вскочил и вылетел прочь, едва не забыв натянуть чулки.

И успел вовремя. Кретьен как раз оглядывал прощальным взглядом комнату, пытаясь понять, не забыл ли он взять что-нибудь важное.

– Кретьен! Куда это ты собрался?..

– Да, – невпопад отозвался тот, слегка вздрагивая от неожиданности.

Заспанный и порядком всклокоченный Годфруа возник в дверях, как воплощение мировой совести, и воззвал тоном ветхозаветного пророка-обличителя:

– О, ты, подлейший из труворов! Я вижу, дурные слухи оправдались, и ты и впрямь нацелился бежать!

– Годфруа, так получилось, – ощущая смутный укол раскаяния, защищался Кретьен, выставив перед собою седельную сумку, как щит. – Я хотел с тобой попрощаться, да только ты обычно в такое время спишь…

На самом деле, как ни жаль, но безмерно уставший за эту ночь Кретьен попросту забыл о своем возлюбленном ученике. Как, впрочем, почти обо всем на свете.

Годфруа выпучил синие глаза в изумлении, которое показалось бы комичным, если б не искреннее волненье в голосе.

– Кретьен! Так ты это… что, серьезно? И куда же ты, на сколько? А главное – почему?

– Отсюда. Надолго. Не знаю, на сколько. Потому что… так надо.

– А как же… твой сеньор?.. Слушай, это правда, что он за тобой с мечом гонялся? – внезапно вспомнил Годфруа россказни подружки, и ему показалось, что в них содержится зерно истины. Его друг-чистоплюй неожиданно предстал перед ним в ином ракурсе, вполне понятном и достойном всяческого сочувствия. – Это что, из-за…

– Нет, неправда! – скривившись, как от зубной боли, вскричал Кретьен, взмахивая тяжелой сумой. – Кто… сказал тебе такую чушь?..

– Девушка одна, неважно, – уклончиво отвечал рыцарственный дворянин, девиц под удар не подставляющий. – Не гонялся – значит, не гонялся, и отлично. Но… почему ж ты тогда уезжаешь?..

– По делам. Могут у меня быть свои дела?..

– А как же госпожа? А… я? – и, цепляясь за последний весомый довод, Годфруа вопросил отчаянно: – А как же «Ланселот»? Ведь ты его еще не дописал…

– Вот ты и допишешь, – Кретьен кивнул на свой заваленный бумагой стол и раздраженно отодвинул плечом с дороги невыносимого приятеля. – А теперь, будь добр, дай мне пройти. Я жутко спешу, счастливо оставаться.

Ошеломленный Иоканаан, гласу коего в пуcтыне, как водится, никто не внял, посторонился, не переставая таращиться. Глаза его, синие, добрые и смелые, погибель многих окрестных вилланок, метнулись внутрь комнаты, к столу. Жадно, как коршун на добычу, он кинулся на драгоценную рукопись – да, это она! Чистовик! Le chevalier de la charette, «Рыцарь телеги», знакомые твердые строчки, почерком, сильно кренящимся вправо… Нет, неужели он серьезно – чтобы Годфруа это дописал?..

Лица его, гурмана-стихолюбца, коснулась улыбка. О, какая высокая честь! Неужели Кретьен… мессир Кретьен де Труа и впрямь доверяет ему закончить свой лучший роман?.. Мессиры Кретьен де Труа и Годфруа де Ланьи, авторы «Ланселота» – а ведь это недурно звучит!..

Кретьена в самом деле тошнило от своего романа. Он его не то что дописывать – видеть не хотел. Ланселот, Ланселот, история, посвященная Мари… «Как хорошо, что я не Ланселот, – неожиданно сказал он сам себе, замирая в замковом коридоре. – Нет, я не Ланселот. Ни в жизни, ни в сказках. И никогда им не буду, слава Господу… Впрочем, о чем это я? Нашего Логриса более нет. Есть только я. И, может быть, Аймерик…»

Годфруа радовался оказанному доверию, слегка примиряясь с мыслью о разлуке, а мессир Ален, вассал короля Артура, тем временем на дворе навьючил сумы на оседланного коня. Это был тот самый Морель, Мавр, огромный черный испанец, на котором поэт ездил в Пуатье – когда все еще обстояло очень хорошо…

Анри пришел попрощаться с Кретьеном; он тоже не спал всю ночь – видно по огромным черным кругам вокруг синих глаз. Два друга обнялись и поцеловались, прощаясь на неопределенный срок.

– Ну, с Богом… Постарайся все же вернуться поскорее. С Мари прощаться не пойдешь?..

– Н-нет, я уже попрощался… Погоди, – Кретьен полез в мешочек на поясе, вытянул сложенный во много раз листок бумаги. – Вот, передай ей, хорошо?..

– Это что, стихи?

– Ну да. Если хочешь, посмотри.

Анри развернул бумажку, сосредоточенно воззрился на нее, шевеля губами. Читал он не очень хорошо, а со стихами дело и вовсе обстояло скверно: продираясь сквозь дебри букв, граф не успевал поймать за хвост ускользающий смысл и размер. Однако он добросовестно дочитал до конца, кивнул понимающе.

– Хорошие стихи. Мне показалось, или правда похожи на этого… Ну, которого ты очень любишь?..

– На Бернара Вентадорнского? Может быть. Ну, что ж тут поделаешь, я плохой лирический поэт, приходится подражать…

– Да нет. Ты хороший поэт. Лучший поэт на свете.

– Анри…

– Не смей возражать, ты, вассал! Я знаю, что говорю. И если эти фландрцы тебя не оценят по достоинству… немедля плюй им в глаза и тут же езжай обратно. Понял?..

– Да, монсеньор… да, мессир Оргелуз.

…И растворились перед черным конем внутренние ворота, и его здоровенные копыта тяжело застучали по мощеному пути. Кретьен оглянулся от самого палисада – но уже не увидел Анри, а солнце в тумане и дымке вставало над землей, и колокола рассвета зазвенели чуть раньше, чем затихла труба утренней стражи, та самая, воспетая в обадах[41]41
  Обада – северофранцузский вариант названия «Альба», утренняя песня, когда сторож трубит рассвет, и влюбленным пора расстаться.


[Закрыть]. Больше в этой жизни они с Анри не встречались.

 
   «Лишь для разумных и учтивых
   Любовь – наставница благая:
   Она преследует строптивых,
   Непобедимых настигая…
  …Напрасны предостереженья:
   Я снисхождения не стою.
   Нет, я не выиграл сраженья,
   Хоть жизнь моя была войною.»
 

Давай, спеши, мессир Простак, беги от нее, – да впрочем, чего уж там, от себя… Беги, чтобы не стать предателем, спасайся от того дня, который пришел бы неминуемо, и ты знаешь это сам – того дня, когда ложь обернулась бы правдой, и вы соединили бы губы, закрывая глаза… Тебе нужно уехать – ради вашей любви, ради ее чести, ради твоего друга, ради смешных имен и стишков, которые вы придумывали вместе с ней. Так должен делать тот, кто хочет оставлять за собой – что бы ни было – чистый путь.

Оставлять чистой тропу позади.

Оставлять чистой дорогу до воды. И до того, что за ней…

Тем же вечером Годфруа из Ланьи в окружении замковых дам и почтительно внимавших оруженосцев стоял в рыцарском зале после воскресной мессы, похлопывая себя по ладони какой-то свернутой в трубку толстой рукописью, и речь его текла легко и весело:

– И мессир Кретьен, уезжая, попросил меня закончить его роман о Ланселоте – мы, в общем-то, иногда работали вместе, вот он и доверил. Ну да, я думаю, что это, пожалуй, лучший его роман…

– Мессир Годфруа! Вы ж его ученик, вы, наверное, знаете, – встрял один тоненький любопытный юноша по имени Эдмон, – что это за слухи, будто монсеньор Анри вчера серьезно ранил Кретьена в поединке?..

Несколько дам переглянулись, понимающе покивали.

– Ах, ну да, госпожа наша Мари…

– Не стоит, Матильда, милая – я знаю, да, да…

Годфруа стрельнул ярким синим взглядом в их сторону и заметил, как ни в чем не бывало:

– Да, кухонные служанки чего только не выдумают. Вилланки, сами понимаете! Я сегодня утром провожал мессира Кретьена в дорогу, и совершенно никаких увечий у него не наблюдалось. Куда-то поехал по поручению графа, и все тут…

О, верный и честный Годфруа, что бы он сам по себе не думал, крепости сдавать не собирался.

Конец 2 части.

© Copyright Дубинин Антон О.П. (chretien@mail.ru)