Текст книги "Женщина-вампир (Вампирская серия)"

Автор книги: Анри Люсне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

XXII
СЕПРА

Ночь темна.

Сепра медленно катит свои волны в крутых каменистых берегах.

По дороге, спускающейся к реке, идет слон. На нем сидит человек с обнаженной головой.

На огромной шее животного лежит мешок, заключающий в себе, по-видимому, человеческое существо.

Слон останавливается на берегу реки.

– Вперед! – кричит на него человек.

Слон входит в реку. Вода шумит под его огромными ногами.

Он уже почти на самой середине течения и опять останавливается.

– Вперед! – повторяет повелительный голос.

Послушное животное идет далее. Вода доходит до груди.

Его уносит течение, оно борется с ним и боится. Слышно его громкое, порывистое дыхание.

Человек привстает. Он берет в руки мешок, в котором отчаянно шевелится кто-то.

Он раскачивает его над головой и бросает в самую середину реки.

Воздух оглашается отчаянным криком.

Волны с зловещим шумом поглощают мешок.

Слон поспешно выходит на берег и исчезает на каменистой дороге.

Ночь темна и Сепра по-прежнему катит свои глубокие волны.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I
О ЗДАНИЯХ И ЖИТЕЛЯХ УЛИЦЫ КОПО

Кафе Ласепед расположено посреди улицы Копо и долго славилось среди жителей этой улицы.

Окна кафе постоянно задернуты занавесками, за буфетом горят пять ламп с рефлекторами. Буфетчица – госпожа Гудар – расточает строгие взгляды гарсонам и любезные посетителям.

Госпожа Гудар постоянно носит цветы и розовые ленты на голове, могучий же бюст ее постоянно облечен в синий бархатный корсет с гипюровым воротничком.

Ежедневные посетители кафе знавали ее молодой и называли ее по привычке красавицей.

Из них один только никогда ни отпустил ни одной любезности очаровательной буфетчице. Это был старик маленького роста, с черными глазами и тонкими бесцветными губами.

У него седые волосы и порядочная лысина посредине головы. Он постоянно носит широкую шляпу, стоячие воротнички, белый галстук и атласный жилет.

Господин Дюран приходит в кафе каждый день в семь часов, читает Debats и пьет воду с ложечкой рому. Он ни с кем не говорит и ни во что не играет.

Только однажды – давно тому назад – он сыграл партию в шахматы при обстоятельствах, оставшихся достопамятными.

В кафе появился офицер, еще молодой, хвастливый и болтливый, надоевший всем своими рассказами о том, как он играл в шахматы в кафе Регенства. По его словам, никто в Париже, никто даже во Франции не мог сделать ему мат. Он победил архитектора Фонтена и адмирала Дюмона-Дюрвиля. Рассказы эти повторялись каждый день.

Господину Дюрану надоела эта болтовня и он согласился сыграть партию с непобедимым игроком.

Тот расставил шахматы, медленно, методически, как человек, уверенный в себе, бросая по временам взгляды, полные сожаления, на человека, дерзнувшего тягаться с победителем Дюмона-Дюрвиля.

Посетители кафе окружили играющих. Завязались бы даже пари, если б только исход партии не был бы несомненен. Офицер играл действительно замечательно хорошо.

Но, о ужас! после нескольких ходов, господин Дюран разгадал тактику противника и задал ему позорный мат. С этих пор офицер уже не появлялся в кафе.

Это событие произвело такой эффект в кафе Ласепед, что о нем говорили ровно шесть месяцев и день победы стал основой нового летоисчисления. Все говорили: это было за год перед или после того, как господин Дюран победил офицера.

Однако, победитель нисколько не гордился своим торжеством и спокойно вернулся к своим Debats и стакану с ложечкой рома.

Без четверти девять господин Дюран брал свою шляпу и, уплатив что следует и любезно раскланявшись с госпожой Гудар, уходил ровным шагом.

Он подходил к воротам небольшого дома улицы Копо и отчетливо ударял три раза молотом. При третьем ударе ворота отворялись.

Господин Дюран заходил в ложу привратницы и брал свечу.

Привратница была вдовой и носила имя Берлокен. Она постоянно покоилась в кресле и благоговейно читала романы Поля де Кока.

Госпожа Берлокен не всегда проводила время в одиночестве. К ней иногда приходил племянник – Луи Дезире Шапуль – умный, но невыносимый молодой человек, составлявший гордость и мучение своей тетушки.

Ретивый Шапуль боялся на свете только взгляда господина Дюрана.

Он вообразил сначала, что старик служит в полиции и долго следил за ним, но никогда не видел, чтобы тот заходил на Иерусалимскую улицу.

Значит, он не из «тамошних». Таково было мнение Шапуля, с которым не мог не согласиться и Паради.

Но кто такой Паради? А это мы сейчас узнаем.

II
ШАПУЛЬ И ПАРАДИ

Существовало много знаменитых примеров дружбы: Орест и Пилад, Дамон и Пифий, Эвриэль и Низус, св. Элои и Дагобер.

Имена эти известны каждому. Но никто еще не написал ни слова о Дезире Шапуле и Исидоре Паради. И совершенно напрасно!

Шапуль и Паради были друзья, каких мало. Жизнь их, полная приключений, могла доставить материал на десять романов.

Но мы не станем рассказывать ее здесь. Скажем только, что они были неразлучны и что, когда видели Шапуля, видели и Паради, когда являлся Паради, Шапуль был недалеко.

Наши оба героя были еще очень молоды. Шапулю было тринадцать лет, Паради – четырнадцать. Оба олицетворяли собой чистый тип парижских гаменов.

Шапуль был низок ростом, худощав и опрятен. Паради был высок, небрежен и храбр; для него не существовало опасности.

Благодаря тетке Берлокен, Шапуль одевался франтом. Паради же не имел родни и щеголял в чем попало.

Он не знал семьи и не имел определенных занятий. Летом он ночевал под мостом, зимой же – в сараях, строящихся домах, извозчичьих каретах, копях Монруж, кабаках, ложах театра и даже полицейских домах.

Но он всегда умел исчезать отовсюду вовремя.

Шапуль сопровождал своего друга в эти живописные приюты, но предпочитал ночевать в улице Копо, у тетки Берлокен.

Паради был каллиграф и рисовальщик.

Шапуль – поэт и музыкант.

Паради покрывал стены домов и заборы изображениями виселиц, на которых висели непопулярные тогда личности, или изображал в карикатуре какого-нибудь министра.

Шапуль сочинял песенки, которые распевались рабочим людом.

Кроме этих талантов, Шапуль и Паради собирали окурки сигар, отворяли дверцы карет, торговали марками, отыскивали фиакры, продавали газеты и помогали переходить через лужи.

Они били фонари во время восстаний и работали тогда для славы!

Любимое же занятие двух друзей состояло в доставлении венца мученичества господину Дюкателю, лавочнику, торговавшему на углу улиц Копо и Сен-Виктор.

Добряк Дюкатель был положительно обречен им на жертву.

Его круглое, толстое лицо, вечно удивленные глава, огромный живот, тоненький голос и короткие панталоны – все обрекало его насмешкам.

Дюкатель был честолюбив и всеми неправдами добился сержанта национальной гвардии.

С этого дня Дюкатель стал человеком погибшим.

Мужчины возненавидели его за его гордость и честолюбие, женщины – за то, что он наживал на всем и никому не хотел верить в долг.

Весьма понятно, что никто и не думал брать его сторону во время проделок двух друзей.

У лавочника перед дверями стояли два бочонка. Шапуль поклялся, что погубит эти бочонки. Один из них был наполнен черносливом, другой – патокой. Паради обожал последнюю и всегда совал руку в бочонок.

Шапулю пришла в голову мысль.

Он собрал всех мальчишек квартала и они начали играть в шары. Вскоре разгорелся спор, а за спором и драка.

В одну минуту Паради был сбит с ног, схвачен на руки и брошен в бочонок с патокой. Из лавки выскочил Дюкатель с бичом в руке.

Но Паради начал кричать, как будто упал на раскаленное железо. На крик в окнах соседних домов появились головы кухарок. Дюкатель поднял руку.

– Караул! – завизжал Паради. – Дюкатель хочет убить сироту!

Оглушенный визгом и шумом, добряк Дюкатель выпустил из рук свое оружие.

Шапуль воспользовался этой минутой и помог Паради вылезти из бочонка. Мальчишки мигом разбежались.

К платью Паради пристало огромное количество патоки. Ее не могли поглотить за целый день.

Оставался другой бочонок.

Осторожный Дюкатель догадался накрыть его крышкой. Но однажды утром, когда перед лавкой остановилась повозка поставщика масла, Шапуль взял веревку и крепко привязал бочонок к оси.

Паради постарался испугать лошадь и жители квартала увидели нечто неописуемое.

Лошадь понеслась вдоль улицы Кювье, по набережной Сен-Бернар, площади Вальхюбер и Аустерлицкому мосту.

За ней прыгала бочка, из которой сыпался в грязь чернослив. Бочонок оказался разбитым в щепки.

Паради поглотил столько чернослива, что у Шапуля сделалось расстройство желудка. Весь квартал смеялся по этому случаю целую неделю.

Лавочник был поражен. Весь чернослив пропал! А его было на тридцать франков! Лавочник подал в суд.

Паради внезапно исчез. Шапуль же был арестован и брошен на сырую солому тюрьмы.

Перепуганная тетка Берлокен начала метаться туда и сюда. Она поставила свечу у св. Этьен-дю-Моне, сходила к секретарю полиции, в мэрию и к адвокату.

Все было бесполезно.

Госпожа Берлокен проливала горькие слезы. Не зная, что предпринять, она обратилась к господину Дюрану.

Таинственный господин Дюран повидался с Дюкателем, прокурором и через два часа Шапуль был выпущен на свободу.

С этой минуты Шапуль и Паради поклялись друг другу, что, так или иначе, а они докажут свою благодарность господину Дюрану.

III
ГОСПОДИН ДЮРАН ПРИНИМАЕТ СТРАННЫХ ЖИЛЬЦОВ

Господин Дюран жил одиноко и ни с кем не виделся.

Он очень часто получал письма, покрытые множеством печатей и иностранных штемпелей.

– Эта переписка не христианская! – говорила госпожа Берлокен.

Однажды вечером в ее ложу явились два человека со странными голосами, в необычной одежде, с большими редкими бородами, черными огромными глазами и бронзовым цветом лиц.

На одном из них висел на веревке ящик, завернутый в шерстяную материю.

Незнакомцы заговорили на незнакомом языке и госпожа Берлокен поняла только, что они спрашивают господина Дюрана.

Шапуль счел своей обязанностью проводить их в третий этаж.

Он позвонил у дверей. Господин Дюран сам отворил ее. Он нисколько не удивился появлению двух незнакомцев, но устремил проницательный взгляд на Шапуля.

Тот почтительно снял свой бумажный колпак и кубарем слетел с лестницы.

На другой день, к великому удивлению привратницы, господин Дюран нанял над своей комнатой обширную комнату и поместил в нее двух незнакомцев.

В комнату было внесено огромное количество дров и велено было починить камин.

С этой минуты господин Дюран стал реже посещать кафе Ласепед, к великому удивлению госпожи Берлокен. Все это произвело немало шума в доме.

Соседки стали чаще собираться к госпоже Берлокен и за чашкой кофе шли бесконечные толки о странных людях, поселившихся в доме.

– Вы бы подучили Шапуля разузнать все! – говорили кумушки.

Но Шапудь сам сгорал от любопытства и начал, купно с Паради, следить за незнакомцами.

Они узнали скоро, что одного из них зовут Бирруб и что другой редко выходит из своей комнаты, где постоянно поддерживает огонь в камине.

Бирруб же часто выходил из дома. Они стали следить за ним.

Незнакомец бродил по городу, останавливаясь иногда перед уличными фокусниками.

Он любил преимущественно бродить по набережным и смотреть, как таскают клади с пароходов.

Он подходил иногда к какой-нибудь бочке из больших, брал ее в руки и раскачивал в воздухе с самодовольным видом.

Увидя когда-либо, как шесть или семь человек носильщиков тащили на себе какую-либо тяжесть, он не мог выдержать, останавливал их, брал их ношу и нес ее, как щепку.

Дотащивши ее до места назначения, он шел далее, даже не оглянувшись.

– Это Геркулес! – говорил себе Паради.

Однако, господин Дюран скоро запретил Биррубу эти невинные забавы, которые обращали на него всеобщее внимание.

Тогда гамены перенесли свои наблюдения на другого чужестранца.

Однажды Шапуль надел туфли и осторожно подкрался к двери комнаты, занимаемой двумя странными людьми.

Он тихо нагнулся, опершись руками на колени, и приложил глаз к замочной скважине.

В камине с глухим треском горели дрова. Пламя их ярко освещало всю комнату.

Чужестранец стоял посредине комнаты и ел рис, только что приготовленный им самим.

Окончив свой обед, он взял в углу знаменитый ящик, обернутый шерстяной материей, уселся перед огнем и открыл его.

Потом, достав из кармана флейту, он начал наигрывать печальный, тихий мотив, пристально глядя в открытый ящик.

Мало-помалу ящик начал трястись, но ничего еще не было видно.

Человек продолжал свою странную музыку. Наконец из ящика показалось нечто черное и длинное.

Шапуль едва удержался от крика изумления. То была змея.

Раздувшаяся шея змеи была толще ее треугольной головы.

Шапуль вспомнил, что видел подобную змею в зоологическом саду. Та была только поменьше и считалась одной из опаснейших змей Индии.

Покачавшись немного, кобра-капелла вытянулась и обвилась вокруг шеи и плеч человека, который все продолжал играть на своей флейте.

Зрелище это было способно внушить ужас.

– Это колдун! – сказал себе Шапуль.

И он сбежал вниз со страхом в душе.

Никогда не видев очарователей змей, он никак не мог объяснить себе все виденное.

Шапуль не заикнулся об этом ни госпоже Берлокен, ни даже Паради! На вопросы тетки он отвечал:

– Это, должно быть, драматические артисты. Они, вероятно, скоро будут дебютировать в каком-либо театре. Нечего и говорить – они очень порядочные люди.

А сам думал про себя:

«Толстый Бирруб чертовски силен. Другого слушается змея. Оба повинуются господину Дюрану. Вот так господин этот Дюран!»

IV
ДОМ ДОКТОРА САМА

В 1841 году Париж сохранял еще свой живописный вид.

В нем были кварталы, походившие на небольшие провинциальные городки. Жители их вели правильную, скромную жизнь. На улицах не раздавался шум экипажей, воздух не оглашался криками и бранью.

Эти тихие улицы находились по преимуществу около Люксембурга. Такова была улица Урсулинок – довольно широкая, хотя и похожая по своей величине скорее на переулок.

Она как будто составляла часть самого монастыря.

В промежутках между камнями мостовой росла трава, а по стенам домов лепился мох.

Почти на самой середине улицы находилась калитка зеленого цвета. Калитка эта вела в сад, а за садом находился небольшой дом.

Дом этот казался необитаемым. Ни шума, ни движения.

На улице также царствовала тишина. Прохожие в этой местности были очень редки.

Если позвонить в колокольчик калитки, то ее отворяла служанка – толстая, неопределенных лет женщина огромного роста и размеров.

Этой почтенной особе жилось не особенно весело. Госпожа Орели любила поговорить, а говорить было не с кем.

Дом этот часто посещался господином Дюраном, но последний никогда не говорил ни слова с экономкой. Бедная женщина ревностно посещала церковь и отводила душу редкими разговорами с факторами и поставщиками.

Чаще всего являлся мальчик из книжного магазина, приносивший книги и брошюры. Заинтересованный таинственностью дома, он часто пускался в беседы с экономкой.

Однажды, идя садом, он сказал Орели:

– А много читают ваши ученые.

– Ученые? Но, любезный, старший будет помоложе вас! У другого же и пушка на верхней губе нет.

– Смешной народ, значит.

– Не смешной, а странный.

– И долго они живут здесь, эти философы?

– Я не знаю, философы ли они, но приехали они издалека. Они купили этот дом полтора года тому назад. Они ни с кем не знаются и к ним ходит только немой старичок. Они ходят гулять иногда в Люксембургский сад. Старший, говорят, болен.

– Что же с ним такое?

– Не знаю. У него такой истощенный вид, что страшно даже смотреть. Вдобавок у него, кажется, немножко повреждена голова.

– А другой?

– Другой здоров. К тому же, он сам доктор.

– Как? Доктор и такой молодой?

– Да, милостивый государь. Все бывшие у нас доктора даже удивлялись этому. Он, а не кто другой, вылечит нашего больного!

– Вам, должно быть, живется здесь недурно!

– Благодарю! Целый день возня. Впрочем, я не могу пожаловаться на господ. Они очень кротки и платят хорошо. Я к ним уже привязалась.

– Я бы не мог ужиться с таким странными людьми!

Орели несколько обиделась.

– Чем же странные? И с какой стати вы позволяете себе говорить это о людях, которые делают у вас такие значительные закупки!

Наконец мальчик удалился.

Орели проводила его насмешливой улыбкой и побежала за тряпкой, чтобы подтереть следы, оставленные его ногами на паркете.

– Нагрязнил еще, негодяй! – бормотала она с негодованием.

Потом она отправилась во второй этаж с книгами под мышкой. Подойдя к двери одной комнаты, она постучала.

Молодой голос приказал ей войти.

Экономка отворила двери и вошла в комнату.

Комната эта была довольно обширна. Старинная мебель и мольберт составляли все ее убранство. Молодые люди были заняты чтением.

Один из них лежал в кресле.

Он был очень бледен, губы его были бескровны, руки прозрачны и пробивавшаяся на голове седина говорила о преждевременном истощении.

Лицо было красиво, но большие, прозрачные глаза имели какое-то необыкновенное выражение.

Другой молодой человек сидел, облокотившись на стол, и ровным голосом читал книгу. Лицо его было ослепительной красоты.

Ему казалось не более двадцати лет. Желтоватый цвет лица и черные волосы указывали на иностранное происхождение.

Эти молодые люди составляли резкий контраст с выцветшей обстановкой комнаты.

– Что такое? – спросил грудным голосом младший, увидя остановившуюся на пороге экономку.

– Книги господину доктору Саму, – отвечала та, кладя книги на стол. – А это господину Рожеру Болье.

Она поклонилась и вышла с материнской улыбкой на устах.

V
ИЗ КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ УЗНАЕТ, КТО ТАКОЙ ДОКТОР САМ, И МНОГОЕ ДРУГОЕ

Оставшись наедине, молодые люди несколько времени молчали.

Затем лежавший привстал с своего кресла и, устремив на своего товарища нерешительный взгляд, сказал колеблющимся голосом:

– Сам… я был сумасшедшим, не правда ли?

– Какое нехорошее слово! Выбыли больны, очень больны, но теперь вы выздоравливаете. Только голова ваша все еще немного слаба.

– Да, я еще очень слаб… я потерял память… когда я хочу что-либо вспомнить… у меня поднимается невыносимая боль в голове.

– Я и не хочу позволять вам стараться вспоминать. К чему преследовать то, что ускользает от нас?

– Но я хотел бы рассказать вам эти странные, невероятные видения, которые посещали меня во время моей болезни… о, как некоторые из них были прекрасны… были и ужасные… я помню все это так смутно… и ничего не понимаю…

– Рожер, прошу вас, перестаньте себя изнурять. Когда настанет время, я сам помогу вам вспомнить. Теперь вы должны жить только в настоящем!

– О, – отвечал Рожер, тихо покачивая головой, – настоящее не ускользнет от меня. Я все хорошо понимаю. И даже думаю и наблюдаю…

– Что же вы наблюдаете?

– Вас.

– Меня? – с беспокойством переспросил Сам.

– Да, ваш разговор и цвет лица указывает, что вы иностранец.

– Это правда! – живо отвечал доктор, – я американец.

– С юга, не правда ли? у вас совершенно южный тип лица.

– Именно!

– К тому же, на это указывает ваше имя. Сам? Имя американское… доктор Сам… но… каким образом вы уже доктор? Вы еще почти ребенок!

Этот вопрос сильно смутил доктора и он в замешательстве отвечал:

– В нашей стране менее требовательны чем у вас. К тому же, я должен признаться, что я еще студент. Титулом доктора я обязан воображению Орели, которая воображает, что невозможно лечить больного, не обладая дипломом. Вы молчите, Рожер. Разве моя откровенность лишила меня вашего доверия?

– О нет, любезный доктор Сам! Если я и не понимаю чего-либо, то хорошо знаю, что обязан вам жизнью. Вы для меня олицетворение здоровья, надежды на счастье. Я уверен, что никогда не выздоровею, если вы покинете меня!

Он промолчал несколько минут, потом продолжал:

– Скажите мне, Сам, есть у вас сестра?

При этом вопросе Сам потерял почти всю свою самоуверенность.

Но он успел овладеть собой и отвечал, смеясь:

– Нет, Рожер, у меня нет сестры… Но почему этот странный вопрос?

– Я спросил это потому, – отвечал Рожер, как бы собираясь с мыслями, – что в моих видениях была женщина, очень похожая на вас. Другие я позабыл, но эту женщину – нет. Но, быть может, я ее видел когда-либо, потому что чувствую, что люблю ее.

– Вы любите ее? – повторил мнимо-равнодушно Сам.

– О, да!

– И говорили ей это?

– Нет.

– Почему!

– Почему?.. ха! ха! ха!.. Вы не знаете… это был король… О Боже, как я страдаю!

– Рожер, – повелительно отвечал Сам, – я приказываю вам не думать. Это вредно вам. Забудьте все!

И Сам положил свою руку на лоб Рожера, который тотчас же успокоился.

Он растянулся в своем кресле и прошептал:

– Вы видите, Сам… Я был сумасшедшим…

– Займитесь чтением, Рожер, или вы опять заболеете.

– Читать скучно.

– Начните рисовать. Я принес вам новый оригинал: английскую акварель – внутренность кузницы. У вас талант, нарисуйте мне ее. Хотите попробовать?

– Я согласен, – небрежно отвечал Рожер и, взяв кисть и краски, он принялся за дело. Сам продолжал чтение.

Рожер лихорадочно водил кистью по полотну. Через час работа была кончена.

Больной откинулся на спинку кресла и погрузился в тяжелый сон.

Сам тихо встал с места, чтобы поправить подушки, лежавшие под головой Рожера.

Он бросил взгляд на рисунок и остановился в беспокойном недоумении.

Рожер и не подумал срисовывать с оригинала. Он нарисовал самого себя лежащим в гамаке среди роскошной растительности Индии. Детская рука раздвинула ветви и чья-то голова с любопытством склонилась над ним.

То была прелестная головка Самы, которую Рожер впервые увидел на плантации Гайдерабада.

В эту минуту раздался звонок.

Сам тихо вышел из комнаты и направился в залу, служившую приемной.

Орели доложила о приходе господина Дюрана. То был, как мы уже сказали, единственный посетитель дома. Дюран был старый друг семьи Болье.

Он был когда-то богат и знаменит, будучи одним из лучших докторов Парижа.

К нему-то и обратился Жорж Болье с просьбой о приюте для вдовы и дочери генерала Сен-Пьера после его убийства и гибели дела освобождения Индии.

Дюран был тронут несчастием Аниами и детской красотой ее дочери Евы.

Ребенок рос и Дюран все более и более влюблялся в нее. Он любил ее, как любят люди науки, не знавшие в жизни наслаждений.

Но Ева любила Жоржа Болье и Жорж сделал доктора поверенным своей тайны.

Дюран выказал себя героем.

Никто не имел возможности подозревать выдержанного им удара. Он скрыл свою любовь, которая еще более разгоралась.

Когда Еве минуло пятнадцать лет, Жорж женился на ней.

У них родился сын Рожер и с этой минуты судьба начала жестоко преследовать их.

Аниама умерла с горя. Жорж Болье был убит в сражении при Линьи. Ева также почувствовала себя пораженной смертельной болезнью.

Дюран бросил все, и госпиталь, и практику, и проводил дни и ночи у изголовья Евы. Но смерть взяла свое.

Дюран уединился и зажил одиноко.

Он перенес всю свою любовь на Рожера. В это время сэру Морицу удалось узнать кое что о своей семье и он обратился с заявлением к доктору Дюрану.

Остальное известно.

С отъездом Рожера жизнь Дюрана стала невыносимо печальной. Он уже не надеялся увидеть своего любимца, как вдруг однажды получил записку, которая приглашала его явиться в один из отелей Лиона.

Дюран, ни минуты не колеблясь, отправился туда.

Он очутился лицом к лицу с молодым человеком, очевидно, иностранцем, но одетым по-европейски.

От проницательного взгляда старика не ускользнуло переодеванье и молодая королева индусов, побежденных до сражения, принуждена была сознаться во всем.

То была Сама.

Она долго говорила с Дюраном, откровенно рассказав ему все. Она призналась даже ему в своей любви к Рожеру.

– Я нашла в бумагах Рожера ваши письма и вы стали моей надеждой! Вылечите его во что бы то ни стало!

Дюран был поражен величием преданности этой женщины и просто отвечал:

– Рассчитывайте на меня. Отныне я принадлежу вам и Рожеру.

Рожер и Сама поселились в доме улицы Урсулинок. Рожер не выходил из своего состояния оцепенения.

То не была смерть, то не был также сон.

Дюран тщательно исследовал больного и понял, что дух и тело одинаково поражены.

Нужно было сперва укрепить организм, а потом уже приступать к дальнейшему.

От Рожера было тщательно удалено все, что только могло напоминать ему Индию и оба индуса, сопровождавшие Саму, были помещены у Дюрана.

Доктор настаивал, чтобы Сама не жила вместе с Рожером. Он боялся, что это может скверно повлиять на Рожера, если тот вспомнит ее.

Но девушка оказала решительное сопротивление.

Сама заявила, что не оставит Рожера и Дюрану пришлось волей-неволей покориться.

Служанкой была нанята почтенная Орели.

Летаргия Рожера длилась уже целые месяцы. Он говорил бессвязные слова и почти не открывал глаза.

Сама деятельно изучала французский язык и медицину, ухаживая с материнской заботливостью за Рожером.

Рожер начал мало-помалу выходить из своего состояния.

Щеки его окрасились румянцем.

К нему вернулись силы, а вместе с ними и слабые проблески воспоминаний.

Это начинало немало беспокоить доктора Сама.

Картина, нарисованная Рожером, еще более усилила ее беспокойство.

– Рожер спит! – заявила она Дюрану. – Но я беспокоюсь. Он начинает вспоминать. А это смущает меня и я иногда не знаю, что отвечать ему. Сегодня он признался, что любил меня. Я чуть-чуть не изменила себе.

– Боже избави вас от этого! – воскликнул Дюран. – Вы должны оставаться для него доктором Самом. Любовь убьет его. Нужно развлекать его. Гуляйте с ним, возите его в оперу.

Сама молчала.

– Мужайтесь, дитя! – прибавил Дюран. – Ваша нежность непобедима. Рожер будет тем, кем был прежде!

– Что значит, что я королева, если я не могу доказать вам своей благодарности! – воскликнула Сама.

– Я старый эгоист, действую для себя и не желаю благодарности.

– Боги накажут вас, если вы говорите неправду.

– Я ведь сам люблю Рожера.

– О, я знаю это.

– И сам заинтересован в его излечении.

Дюран удалился.

Доктор Сам тихо вернулся в комнату больного.

Рожер все еще спал.