Текст книги "Первая скрипка для злого доктора (СИ)"
Автор книги: Анна Варшевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 23
Алёна
– А если всё-таки ему станет хуже?! А его уже выпишут?! А если срочно будет нужна операция?
– Любимая, ну хватит, пожалуйста, – стонет Антон, застёгивая на мне ремень безопасности. – Клянусь тебе, если Дима хоть на секунду в чём-то засомневается, я костьми лягу, но мы устроим Вове ещё одно обследование! И не одно, если понадобится. Юрий Владимирович уже связался со мной, чтобы напомнить, что он поможет мальчику. В случае, если помощь окажется нужна.
Вздыхаю, ёрзая на кресле. Мы летим в столицу вместе. Дмитрий, врач-онколог, сообщил Антону, что моего ученика пора забирать. Подробности пообещал при встрече – ну, или Антон не стал мне рассказывать пока.
Фестиваль с большим успехом завершился два дня назад, и у меня резко стало больше свободного времени. После первого концерта со мной все хотели пообщаться, но я сбежала под крыло к Антону, не отвечала на звонки и не реагировала на внезапно «вспомнивших» обо мне друзей и приятелей.
Единственное, что меня по-настоящему порадовало – это скупой кивок дирижёра после выступления и его слова: «Чистая работа».
От Пал Петровича это была невероятная похвала.
А ещё – такое восхищение в глазах Антона, какого я никогда не видела. И его заставившее улыбнуться признание мне на ухо:
– Я теперь, кажется, понял, что такого особенного в классической музыке.
Ученики в музыкалке ушли на длинные выходные, бабаня продолжает упорно ходить к Иосифу Давидовичу и носить ему домашние бульоны и паровые котлеты, хоть мой учитель и ворчит, что нечего с ним нянчиться.
Антон не стал скрывать от меня, что так или иначе – но старому скрипачу осталось немного. Его, конечно, подлечат сейчас… И даст бог, у него впереди будет ещё пара лет, а может быть, и больше. Но вряд ли намного.
Сам Иосиф Давидович отнёсся ко всему философски. Когда врачи пытались, по его словам, «навешать ему лапшу на уши», он только вздыхал и смотрел на них укоризненно, как только умеет старый еврей, – и в конце концов главврач вместе с Антоном сдались и просто честно рассказали ему о прогнозе. На что старик только пожал плечами, усмехнулся и ответил словами из Рэя Брэдбери, слегка переиначив их: «Я на своём веку отведал каждого блюда и сыграл каждую мелодию – только один пирог осталось попробовать и одну песню спеть. По правде говоря, мне даже интересно. Я ничего не собираюсь упустить, надо вкусить и от смерти».
Я потом подсовываю Антону «Вино из одуванчиков», и он читает книгу весь вечер, не отрываясь, закинув мои ноги себе на колени и рассеянно поглаживая. А захлопнув, сообщает:
– Нас с тобой ждёт отличное лето, ёжик!
– Думаешь?
– Уверен!
И вот мы в самолёте. И я очень боюсь по приезду услышать от пока незнакомого мне Дмитрия, что прогноз у Вовы плохой.
– Он бы сказал об этом сразу, – качает головой Антон, когда я высказываю ему свои опасения. – Раз ждёт на разговор, значит, всё не так страшно.
Столица встречает нас шумом, толпой людей в аэропорту и любимым мной запахом метро. Я специально прошу Антона не вызывать такси от отеля до больницы, а добраться общественным транспортом.
В отделении гематологии, куда мы приезжаем, ужасно тихо. Я, вцепившись в руку жениха, иду за ним, оглядываясь по сторонам.
– Не дёргайся так, – просит меня мужчина, открывая дверь кабинета.
– О, ну наконец! – врач, сидящий за столом и пишущий что-то, поднимает голову и встаёт. – Рад тебя видеть. А это, я так понимаю, твоя невеста?
– Привет, – Антон крепко сжимает протянутую ладонь. – Да, это Алёна. Алён, это Дмитрий…
– Для вас просто Дима, – онколог хитро улыбается и, покосившись на друга, склоняется над моей рукой. – Чрезвычайно рад! Просто чрезвычайно!
– Так, ну хватит! – помрачневший Антон отбирает мою руку у мужчины и делает шаг вперёд, слегка загораживая меня.
– Ты сдурел?! – шиплю ему на ухо еле слышно, но его коллега явно слышит и лицо у него становится донельзя ехидным.
– Правильно, правильно, прелестная скрипачка! Так и надо с ним.… и вообще с нами! А то мы все ревнивые собственники!
– Ты что, жениться успел? – прищуривается Антон.
– Упаси меня бог! – с шутливым ужасом отмахивается онколог. – Не встретил ещё такую, как твоя невеста! Так, ладно, – кивает нам, прекращая дурачиться. – Я действительно рад вас видеть. Давайте, присаживайтесь, сейчас быстро введу вас в курс дела, а потом пойдёте к своему подопечному.
– Как он? – спрашиваю, волнуясь.
– Шикарный пацан, – щёлкает языком Дима. – Всё отделение его скрипкой заслушивается.
– Он же у меня скрипку оставил, когда уезжал, – говорю, недоумённо глядя на Антона.
– Я купил ему скрипку, – качает головой мой жених, и я закусываю губу и утыкаюсь носом ему в плечо.
– Спасибо, – шепчу, сглатывая комок в горле, и он накрывает мою ладонь своей, переплетая пальцы.
– Господи, мне на вас даже смотреть неловко, – закатывает глаза онколог. – Короче. Парень по твоей специализации, Сердцев.
– Вот как, – Антон смотрит на друга цепким взглядом. – Неужели всё-таки инфекция?..
– Да, инфекционный эндокардит, – кивает онколог, – одним из симптомов которого стали лейкемоидные реакции. Но мы долго подозревали лейкоз. Сделали и биопсию в том числе. Так что парня вы привезли правильно, в его возрасте такой диагноз – это не просто редкость, а я даже не знаю….
– Моноцитарно-макрофагальные реакции? Системные исключили? – Антон подаётся вперёд, оперируя какими-то терминами, которые ускользают от моего внимания – вроде буквы все русские, да и слова тоже, а смысл с трудом разбираю.
До меня что-то доходит, только когда мой кардиолог спрашивает про подвижность пальцев.
– Он что, не сможет играть?! – с испугом перевожу взгляд с одного мужчины на другого.
– Сможет, сможет, это не его случай, – успокаивающе говорит Дима. – И в целом прогноз у него благоприятный.
– Вы уже начали антибактериальную терапию? – уточняет Антон.
– Да, вчера. И смотри, тут такое дело. Мне бы, конечно, лучше перевести парня, – немного виновато пожимает плечами врач. – Сам понимаешь, я его брал с подозрением на онкологию. А ему теперь в кардиологию надо.
– Ему нужно пить антибиотики? – спрашиваю наивно.
– Не пить, – качает головой Антон, – это массированная антибиотикотерапия, лекарство вводится внутривенно, максимальными суточными дозами, ежедневно в течение полутора, а то и двух месяцев. И, естественно, мальчик должен находиться под наблюдением. Такое лечение не проводится на дому.
– Ясно, – охнув, закусываю губу. – То есть… придётся нам признаваться, да?
– Кажется, придётся, – вздыхает мужчина.
– Кому и в чём? – с любопытством интересуется Дима.
– Бабушке Вовы, – говорю устало. – Она думает, внук на конкурсе в столице.… он у неё один, а она сердечница…
– Ну… врать – так уж врать до конца, – пожимает плечами онколог. – Скажете, что мальчик на конкурсе подхватил инфекцию и лечится антибиотиками теперь. Это даже не совсем враньё.
– Ладно, разберёмся, – Антон встаёт. – Давай, веди нас к герою.
– Идёмте, – Дмитрий кивает.
Вова встречает нас с восторгом. Вцепляется мне в руку и болтает, не умолкая. А я украдкой разглядываю ребёнка, который выглядит похудевшим и уставшим.
– Дмитрий Сергеевич сказал, что дальше мне можно будет лечиться в своём городе, – с надеждой переводит взгляд с меня на Антона Вова.
– Можно, – кивает Антон. – Но дома это делать не получится, Вов. Придётся лежать в больнице под капельницами. Я тебе честно говорю, как взрослому, не собираюсь врать. Процесс будет долгий и непростой.
– Зато в Красной больнице с тобой будет лежать Иосиф Давидович, – невольно усмехаюсь священному ужасу, который поступает на лице мальчика после этих слов. – Будешь ему играть, а он тебя будет поправлять.
– Ой.… – только и выговаривает Вова.
Да уж, ой….
Нам, конечно, еще приходится преодолеть кучу бюрократических препон. Но так как детского кардиолога в городе всё равно нет, а нас поддерживает Юрий Владимирович, Вову таки перевозят и устраивают в Красную больницу под присмотр Антона, который, пока мы были в столице, успевает обсудить тактику лечения со своими коллегами.
А я в это же время успеваю встретиться со своим научным руководителем. Который очень воодушевляется идеей, что где-то на нашем старом городском кладбище покоится одна из сестёр композитора, и этому есть подтверждение в письме. Предлагает мне поискать метрические книги церковного прихода за то время – ведь смерть девочки должна была быть там зафиксирована. Сообщает, что уже связался со специалистом по почерковедческой экспертизе. Ну и параллельно мы обсуждаем с ним планы двух научных статей, которые как раз позволят мне выйти на финишную прямую со своей диссертацией.
– А на меня у тебя время будет? – ворчит Антон в один из вечеров, когда я прошу его подождать, пока закончу черновик статьи, чтобы отправить его научруку.
– Пять минут, любимый… нет, десять! И я вся твоя! – от его поцелуев сзади в шею по коже бегут мурашки.
– Бо-о-оже, жена-музыкант и учёный – горе в семье! – стонет мужчина, падая на диван.
– Я не жена, а невеста, – откликаюсь рассеянно, перепроверяя данные.
– Только потому, что я давал тебе время привыкнуть к этой мысли. А то давно уже была бы женой!
– Всё! – объявляю спустя пару минут, отправив письмо. – Я закончила!
– Ну наконец-то! Иди сюда! – Антон чуть ли не вытаскивает меня из-за стола, перехватывает и, донеся до кровати, роняет на нее, а сам устраивается сверху.
– Господин кардиолог, вы совершенно не следите за состоянием моего сердца, – шучу, смеясь и ахая под его поцелуями.
– А что там с твоим сердцем? – он дёргает в разные стороны полы моей блузки, прижимается губами к груди.
– Ну вы только послушайте, как оно колотится! Это всё ваша вина! – прижимаю его голову к себе, сходя с ума от покалывающей кожу проступившей к вечеру на его подбородке щетины.
– Кажется, мне нужно провести полный осмотр, да? – Антон прищуривается, медленно ведя пальцами от моей шеи вниз. – Перкуссия, пальпация, аускультация…
У меня непроизвольно вырывается стон.
– Как ты сексуально это произносишь, просто сил нет! – выдыхаю ему в губы. – Учти, если ты говоришь такое же своим пациенткам…
– Только тебе, моя ревнивая скрипачка, – мужчина усмехается. – Только тебе. Всегда.
Я закидываю руки ему за шею и растворяюсь под его поцелуями, встрепенувшись только один раз.
Когда Антон придавливает меня к кровати и останавливается буквально за секунду до.
– Я люблю тебя! И хочу ребёнка от тебя! – вибрирующий от эмоций и напряжения голос отдаётся во всём теле, сжатом, как тугая пружина, готовом взорваться.
– Антон… – обхватываю его руками и ногами, вжимаясь в крепкий торс.
– Люблю тебя! – он срывается в движение, тяжело дыша и так прижимая к себе, что становится одновременно невероятно хорошо и чуточку даже больно.
И я зажмуриваюсь, утыкаясь ему в плечо и ловя ртом воздух от удовольствия, растекающегося по телу.
– Ты серьёзно хочешь ребёнка? – спрашиваю его тихо, когда дыхание успокаивается, но мы продолжаем лежать, тесно переплетясь и не отпуская друг друга.
– Серьёзнее некуда, – он ловит мое взгляд, нежно, очень мягко целует. – А ты? Как ты на это смотришь?
– Я не против, – отвечаю, помедлив.
– Правда?! – Антон даже приподнимается на руках, вглядывается в моё лицо.
– Конечно, правда, – смеюсь от неожиданности.
– Господи, Алёна! – он тоже смеётся, снова подминает меня под себя. – А я почему-то думал, что придётся тебя уговаривать! Кажется, мне стоит постараться, пока ты не передумала!
– Я не передумаю, – улыбаюсь ему и тянусь за очередным поцелуем.
Глава 24
Алёна
Весна наступает именно такая, как и должна быть – с цветущими в садах и на аллеях яблонями и вишнями, роняющими розоватые лепестки на тропинки. От озера уже тянет не ледяной промозглостью, пробирающей до костей, а лёгкой прохладой, такой приятной в летнюю тяжёлую сухую жару, до которой осталось совсем немного. На музейной территории высаживают цветы, раскрывают укутанные на зиму розы. Всё оживляется, скоро над «аптекарским огородом», где у нас выращивают душистые травы, и над столетними липами, стоящими за музеем, загудят пчёлы.
Вову выписывают из больницы спустя полтора месяца. Его бабушке всё-таки приходится рассказать кое-что, хоть и не до конца. Здоровье у неё и так ухудшилось, и Антон встревоженно ходит к ним, как на работу, два-три раза в неделю, чтобы проверить, как она себя чувствует.
Одно хорошо – Юрий Владимирович, которого мы держали в курсе всей этой истории, надавливает сначала на мэра города, а потом и на президента республики. Выделяют бюджет, и бараки, в которых жил мой ученик, расселяют. Вове с Варварой Андреевной дают двухкомнатную квартиру в доме, принадлежащем заводу.
– АлёнМихална, я побежал, – мальчик после урока торопливо складывает скрипку в футляр. – Я Иосифу Давидовичу ещё обещал, что приду покажу ему «Серенаду».
Вот и ещё одно поколение продолжает учить ту самую серенаду...
Моего учителя тоже выписали, но здоровье его так и не восстановилось, и он пока продолжает сидеть на больничном. И бурчать, что безделье убьёт его быстрее работы. Может быть поэтому старый скрипач стал привечать Вову, хотя давно уже не работает с детьми.
– Беги, беги, – улыбаюсь вслед ученику. – Мне и самой пора.
– А вы куда? – приостанавливается он. – В музей?
– Нет, на кладбище, – усмехаюсь, качая головой.
Я действительно вот уже месяц, с тех пор как окончательно сошел снег, который у нас иногда лежит чуть не до мая, хожу по заросшему старому городскому кладбищу, пытаясь отыскать хоть какие-то следы плиты с ангелом, упоминавшейся в письме.
Моя находка производит хоть и небольшой, но всё же фурор в музыкально-историческом сообществе. Почерковедческая экспертиза подтверждает, что письмо принадлежало матери композитора, и теперь оно выставляется под стеклом в постоянной экспозиции нашего музея.
Но найти могилу у меня пока не получается.
Вот и теперь брожу в тени вековых раскидистых дубов, сквозь листву которых просвечивает яркое солнце. Здесь тихо, как-то уютно – как ни странно говорить такое о кладбище – и скорее похоже на парк.
– Так и подумал, что успею застать тебя здесь, – старческий, чуть надтреснутый, привычно насмешливый голос вырывает меня из размышлений.
– Иосиф Давидович! – поворачиваюсь и спешу к старику, стоящему на широкой тропе. – Что вы здесь делаете? Вы на такси, надеюсь, добирались, а не на трамвае?! Как чувствуете себя?
– Ай, ну что ты сразу делаешь мне нервы, девочка, – отмахивается профессор. – Я, конечно, старая развалина, чей земной путь таки подошёл к своему завершению, но не надо делать из меня инвалида!
– Ну что вы опять, как я не знаю… – хмурюсь, предлагая учителю локоть, на который он тяжело опирается. – Антон ведь сказал вам, что…
– Девочка, эти врачи ни в чём не разбираются, – ухмыляется старик. – Поживёшь с моё, тоже поймёшь.
Мы медленно идём по тропинке, пока я не соображаю, что Иосиф Давидович уводит меня от выхода.
– У вас была причина, чтобы прийти сюда? – уточняю с любопытством.
– Естественно, была, – брюзгливо отзывается старик. – Чего бы иначе я тащился в такую даль!
Прикусываю язык и продолжаю подстраиваться под неторопливые шаги, пока Иосиф Давидович не останавливается.
– Сюда, – сворачивает по тропинке, прихотливо вьющейся среди могил, проходит ещё немного, доходит до каменной, позеленевшей от времени и поросшей мхом скамьи и останавливается, тяжело опускаясь на неё.
Оглядываюсь по сторонам. Здесь, в этой части кладбища я ещё не была.
– Алёна, у меня к тебе есть просьба, – тихо начинает учитель, глядя на старый памятник, стоящий сбоку, чуть в стороне.
– Конечно, – отвечаю так же негромко, присаживаясь рядом.
Вглядываюсь в потускневшее изображение женщины на простом каменном прямоугольнике.
– Красивая… – вырывается у меня невольно.
– Очень, – Иосиф Давидович слегка улыбается. – Роза была моей женой.
– Но…. – растерянно, ошарашенно смотрю на него. – Я понятия не имела…
– Конечно, нет, – старый скрипач смотрит сквозь пространство, – мы были женаты совсем недолго. Она была ребёнком-узником концлагеря… старше меня больше чем на пять лет. Здоровье хрупкое очень, подорвано было сильно, – вздыхает, делая паузу. – Мы с Анной Павловной очень похожи. Она потеряла мужа, твоего деда, тоже очень рано. И мы оба слишком сильно любили тех, кто ушёл от нас. Поэтому так и не сошлись окончательно, хотя могли бы, – он замолкает, поворачивается ко мне. – Не надо плакать, девочка, – замечает мягко. – Это всё дела давно минувших дней. И потом, мы скоро встретимся.
– П-простите, – всхлипнув, вытираю слёзы. – Я что-то совсем расклеилась в последнее время…
– У кого из нас жених врач, а? – ворчливо отзывается старик. – Сходи анализы сдай. Хотя сдаётся мне, у вас таки скоро прибавление будет, вот и льёшь слезы по поводу и без.
– О-о-о… – широко раскрыв глаза, зависаю с открытым ртом.
А в самом деле… Мне даже в голову не пришло, всё время была занята, да ещё и нервничала то из-за одного, то из-за другого...
– Ну вот видишь, – Иосиф Давидович усмехается. – Это жизнь, девочка. Всё в ней правильно и всё вовремя. Смерть и рождение идут рядом рука об руку. А просьба у меня к тебе будет вот какая. Знаю, меня захотят упокоить где-нибудь на почётном месте, с оркестром и прочей лабудой. Но фальшивых музыкантов за свою жизнь я наслушался достаточно, чтобы мучить меня ими ещё и после смерти. Постарайся добиться, чтобы не устраивали эту шумиху, хорошо? И я хотел бы лежать здесь, рядом с женой. Завещаю тебе свою последнюю волю, – говорит ехидно. – Хочешь, можешь сама сыграть над гробом! Но только чтоб без халтуры!
– Ох, да ну вас, – ворчу себе под нос. – Вы и с того света придёте, чтобы устроить разнос.
– Вот именно, – торжественно кивает старый скрипач, и я вижу в его улыбке довольство и…. спокойствие.
Словно вот теперь он сделал всё, что хотел.
Сердце щемит, и я встаю, чтобы немного отвлечься и не разреветься снова. Прохожу вперёд, огибая памятник Розы – чуть подальше за ним заросли высокой травы и кустарника кажутся совсем уж непроходимыми.
И когда уже собираюсь отвернуться, какая-то непонятная сила заставляет меня всё-таки остановиться и вглядеться.
А потом я ахаю.
– Не может этого быть…
– Что там? – приподнимается со скамьи Иосиф Давидович.
– Сидите-сидите, – машу ему рукой. – Но, кажется… это же…
Приседаю, разводя руками переплетение сухих веток и корней, пачкаюсь в земле и вижу край плиты… с крылом на ней.
– Вот же оно.… – говорю тихо.
– Ну что ж, – раздаётся за моей спиной – старый скрипач всё-таки поднялся и теперь, как и я, смотрит на почти ушедшее в землю, заросшее надгробие, – кажется, это достойный финал все этой истории, не так ли?
Эпилог первый
(с оттенком грусти, зато жизненный)
Как бы скептически Иосиф Давидович ни относился к врачам, их прогнозы оказались чуть точнее, чем его уверенное брюзжание.
Хоть и, к сожалению, ненамного.
Мой учитель уходит во сне, спокойно и мирно, спустя почти год, незадолго до следующего фестиваля. Юрий Владимирович, к которому я обращаюсь за помощью в организации прощания, соглашается с тем, что желание профессора следует соблюдать. И похороны проходят без торжественного марша.
Правда, всё равно на них приходит, кажется, весь город.
Весь городской оркестр во главе с Павлом Петровичем. Наш дирижёр еще крепко стоит на ногах, но у него уже появился постоянный заместитель – первый альт, высоченный, бородатый, невероятный музыкант.
Сотрудники музея. Мои ученики и коллеги из музыкальной школы.
Жанна Вадимовна, с которой мы достигли хрупкого равновесия, которое еще укрепляется после того, как несколько месяцев назад я родила Антону дочку.
Моя бабаня, которая провела последний год рядом со старым скрипачом. Их спокойная и какая-то удивительно близкая дружба стала для меня примером чего-то невероятного…
Сам директор завода тоже присутствует со всей семьёй. Кроме Авроры. Элька рассказывает мне потом, что наша бывшая одноклассница почти сразу после того неудачного скандала со мной в главной роли уехала в столицу и теперь она какой-то модный инфлюэнсер с кучей подписчиков в социальных сетях.
Влад, пришедший вместе с подругой, не отходит от нее ни на шаг – Эля беременна, и беременность протекает тяжело. Поэтому они быстро уходят, обняв меня на прощанье.
А к нам с Антоном, когда все уже начинают расходиться, подходит невысокий мужчина в возрасте, представившийся юристом Иосифа Давидовича и попросивший зайти к нему для кое-каких уточнений.
– Алёна Михайловна, – юрист и, как он сам сказал, нотариус, собравший нескольких человек в своём небольшом кабинете через несколько дней, протягивает мне запечатанный конверт. – Иосиф Давидович просил передать вам это.
– Что это? – спрашиваю немного хрипло, и Антон, сидящий рядом, обнимает меня, прижимая к себе крепче.
– А вы откройте, – за очками пожилого мужчины поблёскивают на удивление доброжелательные глаза.
– Долго ещё?! – возмущается пожилой обрюзгший человек, которого мы все сегодня видим впервые.
Оказалось, что у Иосифа Давидовича есть сводный брат по имени Владимир, намного моложе. Который как-то моментально ухитрился узнать о смерти старого скрипача. И приехал вместе с женой, заявив, что ему положена обязательная доля в наследстве.
Какое наследство может быть у моего учителя, я понятия не имела. Но, как оказалось, об этом знал его юрист, которому профессор оставил все распоряжения.
– Сколько можно? – продолжает разоряться мужчина. – Устроили тут представление! Я единственный законный наследник Йоси, так что…
Меня даже передёргивает.
Сразу представляю, как Иосиф Давидович посмотрел бы на человека, посмевшего назвать его Йосей!
Торопливо, спеша избавиться от всего этого и выйти с мужем на улицу, где бабаня вместе с Вовой катают коляску с нашей дочерью, вскрываю конверт и с недоумением смотрю на выпавшие довольно странного вида бумаги.
– Что это? – поднимаю глаза на юриста.
– Видите ли, – мужчина откашливается, подходит к большому сейфу и открывает его, – Иосифу Давидовичу принадлежала скрипка.… Думаю, вы и сами знаете, о чём я? – протягивает мне знакомый футляр.
– Да, его скрипка, – я осторожно забираю её из рук мужчины, на глаза снова набегают слёзы.
– Это скрипка рук Жана Батиста Вийома, – произносит он негромко, и челюсть у меня невольно ползёт вниз.
Прославленный французский мастер, чьи копии инструментов Страдивари и Гварнери были неотличимы от оригиналов настолько, что даже великий Паганини не мог с точностью определить, какая скрипка является изначальным образцом…
– Но… как же… Иосиф Давидович никогда и не упоминал.…
– Тем не менее, это именно она, – в уголках глаз юриста собираются морщинки, как от улыбки. – И теперь её владелицей стали вы. Все эти документы подтверждают ваши права. Скрипка не входит в государственную коллекцию уникальных музыкальных инструментов, но все данные о ней, разумеется, есть – и вам в своё время нужно будет оставить чёткие указания, кому вы её передадите.
– Скрипка?! – возмущённый голос «законного наследника» вырывает меня из шокового состояния. – Вы серьёзно? Кого может волновать какая-то скрипка, что за…
Его тычком в бок останавливает жена – молчавшая до этого времени. Суёт под нос мобильный.
– Она что, стоит двести тысяч долларов?! – брызжа слюной, верещит мужчина. – Да как вы смеете?! Вы.… вы… это я наследник! А не какая-то там…
Договорить он не успевает, потому что Антон, которому явно надоел весь этот шум, встаёт и делает в его сторону широкий шаг.
– Следите за языком, – цедит мой муж таким тоном, что столбом застывают все в кабинете. – Вы получите то, что заслужили… и что вам полагается законом! Но только в том случае, если сейчас закроете свой поганый рот и будете вести себя тихо, ясно вам?!
Владимир как-то очень быстро сдувается. И хотя продолжает буравить нас ненавидящим взглядом, больше не выступает.
– Кроме скрипки Иосиф Давидович оставил вам также… – вот теперь юрист действительно улыбается, – свою коллекцию виниловых пластинок и патефон!
Не удержавшись, смеюсь сквозь слезы.
Эта коллекция приводила меня в ужас всё моё детство и юность, когда учитель доставал очередную пластинку без опознавательных надписей, а я должна была угадать, что на ней звучит. А теперь всё это богатство принадлежит мне.
Кажется, моим ученикам в ближайшее время будет чем заняться.
Подписав все нужные документы, мы с Антоном выходим на улицу, оставив юриста разбираться с Владимиром и его женой. Не знаю, что он хочет получить – квартиру в старом доме? Деньги?
Мне плевать.
Я прижимаю к себе футляр со скрипкой моего учителя. И мне безразлично, сколько она стоит.
Потому что она бесценна.
