Текст книги "Заноза для хирурга (СИ)"
Автор книги: Анна Варшевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 16
Добрынин выглядит... Я никогда его таким не видела, даже когда он напился. Волосы в беспорядке, ввалившиеся глаза, белки в красных прожилках. Такое ощущение, что мужчина не спал как минимум последние сутки. А взгляд… с таким взглядом идут убивать.
– Никита Сергеевич, вы уже вернулись? – несмело прохожу внутрь.
– Как видите, – голос полон язвительности. – Не ожидали?
– Честно говоря, нет, – закрываю за собой дверь и понижаю голос, – ты же говорил, что конференция будет идти четыре дня. Что стряслось?
– Это ты мне скажи, – он рассматривает меня так, что становится не по себе.
– Я не понимаю, – развожу руками.
– Не понимаешь, – тянет издевательским тоном, прислоняется к краю стола.
Чувствую, как по позвоночнику ползёт холодок, обхватываю руками плечи, пытаясь унять озноб.
– Ты можешь объяснить, что случилось? – прошу тихо.
– Я вернулся вчера вечером, Аня, – цедит сквозь зубы.
– И?.. – до меня вдруг доходит, что могло произойти…
– И поехал к тебе.
Ну естественно. Я даже улыбаюсь с облегчением. Но Никита, видя мою улыбку, похоже, злится ещё больше.
– Я не пойму, тебе что, весело?!
– Успокойся, – говорю твёрдо. – Почему ты не написал? Не позвонил?
– Потому что не думал, что окажусь в дурацком анекдоте, – что-то шепчет себе под нос.
– В каком анекдоте? – я ничего не могу разобрать.
– Что со мной не так, скажи мне? – взлохмачивает и так торчащие в разные стороны волосы.
– Никита, не заводись, – подхожу ближе, касаюсь его локтя. – Я так понимаю, что ты увидел меня с Полканом. Я действительно встречалась с ним, нам нужно было поговорить…
– На свидание сходить… – перебивает саркастическим тоном.
– Нет, он просто подвёз меня после встречи с подругами, – продолжаю, – и ему надо было забрать документ, который случайно оказался у меня.
– И поэтому он остался у тебя на целую ночь?!
– Да что ты несёшь, на какую ночь? – я уже и сама начинаю сердиться на эту дурацкую ревность.
– Аня, вы обнимались, стоя у подъезда. А потом этот… – он скрипит зубами, – поднялся к тебе и остался.
– Он ушёл через три минуты! – повышаю голос, уже не заботясь, что нас могут услышать. – Забрал один документ и ушёл!
– Я ждал час, – Никита отстраняется, отходит на несколько шагов, смотрит на меня, прищурившись. – Из твоего подъезда никто не выходил. Ты меня за идиота держишь?
– Я не понимаю, – шепчу отчаянно, потому что это какой-то сюр.
Он обвиняет меня в том, что… что я ему изменяю? Да мы встречаемся всего несколько недель! И по его мнению, я уже нашла себе другого?
– Какой в этом смысл? – говорю тихо.
– Вот и я думаю, какой? – холодность в его голосе заставляет меня поёжиться. – Чего вы хотели добиться, Анна Николаевна?
Поднимаю на него глаза. Смотрю и не верю, что можно вот так…
Нас прерывает стук в дверь. Заглядывает дежурный ординатор.
– Никита Сергеевич, вас ждут в смотровой. Анна Николаевна, здравствуйте, – кивает мне, – там в приёмном пациент, говорит, у вас лежал в прошлый раз.
– Сейчас подойду, спасибо, Игорь Петрович.
Врач кивает и выходит, а я повожу плечами, расправляя сведённые мышцы, оборачиваюсь обратно к Добрынину.
– Давай поговорим позже, – произношу одними губами.
Нам обоим надо остыть. Взгляд, который мужчина кидает на меня, когда выхожу из кабинета, не сулит ничего хорошего, но я всё-таки надеюсь, что он включит голову и успокоится.
День идёт своим чередом, подкидывая новые и новые задачи. Но сегодня мне не удаётся до конца погрузиться в работу. Где-то на краю сознания всё время свербят посторонние мысли. В конце концов понимаю, что чувствую. Это обида. На ревность, на недоверие, на подозрения – как будто я хоть раз давала для этого реальный повод.
Заканчиваю писать очередные протоколы и несколько минут смотрю на сумрачное осеннее небо. Наступает самое нелюбимое и тяжёлое для меня время года – переход от осени к зиме, пока не выпадет и не ляжет снег.
Встряхнувшись, решаю пойти к Никите. Надо подписать документы и попробовать поговорить ещё раз. Собираю папки в стопку, но не успеваю выйти из ординаторской, как слышу обрывок разговора, который заставляет меня остановиться.
Рядом пост медсестёр, и я узнаю голос Марины, а второй – вроде бы новая девочка, недавно перевелась к нам на место Веры.
– …ну а почему бы и нет, – новенькая явно продолжает какую-то фразу, – такой красавчик, заведующий.
– Да не нужна она ему, – вступает Марина, – Ты просто недавно работаешь, вот и не знаешь.
– Ну может быть, – тянет… кажется, её зовут Лиза, – Маргарита Владимировна вон какая симпатичная, сразу видно, за собой следит, да и…
– Так, трещотки, – я вздрагиваю, услышав голос Надежды, – вам заняться нечем?
Девочки моментально замолкают, старшая медсестра раздаёт указания и заглядывает в ординаторскую.
– Анют, ты чего? – смотрит на меня удивлённо.
– Задумалась, – выдавливаю из себя. – Не знаешь, Добрынин у себя? Подписать надо, – показываю ей папки с протоколами.
– Да, у него сейчас Маргарита, – Надя кивает.
Опять Маргарита.
На секунду чувствую, как из глубины души поднимается что-то противное. Та же ревность, только, как говорится, в лайт-варианте. Но тут же жёстко задавливаю в себе эти эмоции. Доверие либо есть, либо его нет. Во втором случае отношения лучше даже не начинать, всё равно не выйдет. А превращаться в женский вариант того же Никиты, который сам придумал – сам завёлся… Нет, такое развитие событий мне не подходит!
Поэтому поудобнее перехватываю папки и иду к кабинету. Притормаживаю перед дверью, осматривая себя, всё ли в порядке с формой и халатом. За полгода плотного контроля со стороны заведующего это превратилось не просто в привычку – выработался автоматизм. И слышу через неплотно прикрытую створку женский голос.
– Ник, ну ты даёшь! – Маргарита говорит скептически. – Нельзя было найти себе медсестричку какую-нибудь?
– Тебя не спросил, – довольно грубо отрезает хирург. – Не лезь в это. И не трогай Анну!
– Чего вдруг? После всего, что она…
– Сказал, не трогай её! Тебя это не касается.
– Да ладно! Ник, у тебя ведь уже была хорошая правильная девочка, – сарказм в словах Маргариты слышен даже сквозь дверь, – и чем всё закончилось? Сколько раз надо наступать на эти грабли, чтоб уж точно дошло?
– Это не твоё дело!
– Да ты влюбился что ли, Добрынин? – насмешливый голос Маргариты обретает какие-то новые нотки.
Я замираю, ноги прирастают к полу. Секундная пауза и…
– Не говори ерунды, – голос мужчины звучит как-то странно. Он откашливается и продолжает: – Раз уж тебе так интересно, у нас всё было к взаимному удовлетворению. Регулярный минет в обмен на место первого ассистента на операциях? Где бы она ещё набралась такого опыта? Тебе ли не знать, что почти любая пойдёт на такое.
– Что за намёки? – в тоне женщины показное веселье.
Голоса из кабинета продолжают звучать, но мне не удаётся разобрать слова.
Картинка перед глазами начинает плыть, уши закладывает...
Вдох. Ещё один.
С трудом втягиваю воздух в сведённые судорогой боли лёгкие.
За что? Почему он так со мной? Сначала непонятные обвинения, а теперь вот это…
Первое желание – уйти отсюда, из больницы, совсем уйти, никого не видеть и не слышать – никогда. Но потом решаю, что не доставлю им такого удовольствия. Обойдутся! Я уйду, но сначала...
С усилием выпрямляюсь. Натягиваю невозмутимое выражение – когда главный хирург только появился у нас, я столько в этом тренировалась. Не думала, правда, что мне это пригодится в такой ситуации, да и не уверена, что получается хорошо – лица не чувствую, губы онемели, но нужно справиться… Я должна и справлюсь!
Поднимаю руку, уверенно стучу в дверь и тут же захожу, не дожидаясь ответа. Добрынин сидит на краю стола, зав гинекологией расположилась на диване нога на ногу. Увидев меня, оба меняются в лице.
– Никита Сергеевич, требуется ваша подпись, – прохожу вперёд, кладу на его стол заполненные протоколы операций.
– Анна Николаевна, что-то вы плохо выглядите, – вдруг тянет Маргарита. – Совсем не отдыхаете, видимо. Заездил вас наш гениальный хирург? – бросает хитрый взгляд на Добрынина, тот хмурится, но сказать ничего не успевает.
– Ну что вы, Маргарита Владимировна, – отвечаю и сама удивляюсь, как ровно звучит мой голос, – Никита Сергеевич – очень дальновидный руководитель. Понимает, как распределять нагрузки на свой персонал, – смотрю прямо в упор на мужчину и чётко и раздельно произношу: – В конце концов, где ещё я бы набралась такого опыта?
Надо же, как интересно, – думаю отстранённо. Никогда не видела, чтобы человек без повреждений и не на операционном столе так быстро бледнел. С чего бы вдруг, он ведь только что сказал, что я была для «взаимного удовлетворения», а раз изменила – значит, не нужна больше. Может, нарушение венозного кровообращения? Дисциркуляция? Или давление упало? Ну что ж, Маргарита пока не уходит, справится с ним, если что.
Разворачиваюсь и выхожу из кабинета.
На секунду задерживаюсь в безумной надежде, что услышу хлопок двери, что он выйдет за мной, но нет.
Быстро иду в сторону санузла, потом перехожу на бег – хорошо, что в коридоре никого нет – врываюсь в кабинку, и меня выворачивает наизнанку смесью желчи и кофе, который пила недавно. Опускаюсь на колени, ноги не держат, желудок сводит спазмами.
Спустя несколько минут, отдышавшись, с трудом поднимаюсь, умываюсь в раковине, плещу в лицо водой. Смотрю на себя в зеркало – кожа белая до синевы, губы обескровлены, зрачок во весь глаз. Чёрт, а если?..
Хватаюсь за живот. Когда я в последний раз делала противозачаточную инъекцию? Судорожно вспоминаю. Два месяца назад, а срок действия укола – три. Для успокоения подсчитываю дни цикла, но тут же облегчённо выдыхаю. Нет, не беременность, просто стресс.
Просто стресс. Просто…
Сухо всхлипываю, но слёз нет. Дышу, концентрируясь на вдохах и выдохах. Не медитация, но близко. Постепенно эмоции уходят, им на смену приходит какое-то тупое равнодушие. Видимо, организм сам включает защитный механизм. Долго так я явно не протяну, но смогу спокойно закончить рабочий день и уйти.
Выпрямляюсь, отхожу от раковины. Последний раз смотрю в глаза измученной девушке в зеркале и толкаю дверь.
Глава 17
В коридоре никого нет, только со стороны выхода на лестницу доносятся чьи-то удаляющиеся шаги. Смотрю на свои подрагивающие пальцы. Надо что-то съесть… при мысли о еде к горлу опять поднимается тошнота.
– Аня? – в размышления врывается знакомый голос, я перевожу взгляд на незаметно подошедшую старшую медсестру, которая тут же обеспокоенно хмурится. – Аня, на тебе лица нет! Что случилось?
– Плохо стало, Надюш, – тру лоб ладонью, прислоняюсь к стене. – Похоже, давление скакануло.
– А ну-ка, пойдём в процедурку, – Надя подхватывает меня под руку, обнимает за талию. – Довела себя чёрт знает до чего, – ворчит женщина, – ещё не хватало, чтобы ты тут мне в обморок грохнулась. Ну, давай, моя хорошая, вот так, не торопясь…
Подчиняюсь крепким ласковым рукам, мы медленно идём в сторону процедурного кабинета. Внутри никого нет, Надя усаживает меня на стул, быстро измеряет давление.
– Пониженное немного, – качает головой, – но в целом нормально. Глюкозу с аскорбинкой по вене тебе уколю.
Киваю и засучиваю рукав халата, Надежда быстро делает всё, что надо. Сгибаю руку в локте, прижимая ватку.
– Посиди! И, Аня, надо за собой следить! В первую очередь нормально питаться, – старшая медсестра сочувственно гладит меня по плечу. – Ты же врач, не маленькая – сама всё знаешь, что я тебе тут буду говорить.
– Да, Надюш, знаю, – прислоняюсь головой к стене, закрываю глаза.
Раздаются какие-то шорохи, шаги.
– Что происходит?
О, господи, ну только не он!
– Никита Сергеевич, не сейчас!
Приоткрываю глаза и вижу, что Надя встала передо мной, закрывая от возвышающегося на пороге заведующего.
– Что с вами?
Голос какой-то… не такой, как обычно, но я не отвечаю, а просто опять закрываю глаза.
– Никита Сергеевич, – Надя мужественно берёт удар на себя, – Анне Николаевне стало нехорошо. Сейчас уже всё в порядке, ей просто нужно немного отдохнуть. Вам что-то нужно?
– Пусть зайдёт ко мне попозже, – слышу через паузу, и мужчина, наконец, выходит.
– Уф-ф, – выдыхает медсестра, присаживаясь рядом со мной, – что-то он злой, молнии из глаз.
– Когда было по-другому? – пожимаю плечами и выпрямляюсь. – Пойду.
– Посидела бы ты ещё, – бурчит Надежда, но безнадёжно машет рукой и тоже встаёт. – Аккуратно только, хорошо?
Киваю в ответ и иду к кабинету, в свой личный ад.
– Анна Николаевна, – Добрынин поднимается из-за стола, я отмечаю пронзительный взгляд из-под бровей, – как вы себя чувствуете? – спрашивает, поколебавшись.
– Вы вызывали, Никита Сергеевич, – говорю равнодушно.
Вопрос игнорирую. Какое ему дело? Силы у меня закончились, как и чувства – такое ощущение, что всё погребено под толстым слоем пыли… или пепла. Вот только феникс из него не возродится.
– Да, вызывал, – он кивает и, помолчав, добавляет: – Я хотел поговорить, объяснить, я не должен был...
– Нам не о чем говорить, – прерываю его, – если только ваш вопрос не по работе. Это всё? Я могу идти?
– Не о чем... ну что ж, хорошо. Нет, подождите минуту, есть ещё одна вещь.
Я смотрю прямо на него, но расфокусированным взглядом, поэтому ничего толком не вижу. Стою и жду, что он скажет. Мужчина откашливается. Не знаю, чего он дожидается, но мне по большому счёту всё равно.
– Я… хм… собирался пригласить вас пойти в театр завтра. Но решил отдать вам билеты. Можете сходить… с кем-нибудь.
Он кладёт на стол и придвигает ко мне глянцевые прямоугольники, отливающие яркими красками.
Внезапно чувствую, как сквозь замороженные эмоции пробивается слабое любопытство.
– Что это должно было быть? – гляжу на растерявшегося Добрынина.
– Опера, – он отводит глаза, – что-то итальянское. Лючия дэ…
– «Лючия ди Ламмермур», – киваю сама себе, а потом опять перевожу взгляд на мужчину.
Какая грустная ирония.
– Никита Сергеевич, я расскажу вам, о чём она. В этой опере девушку обвиняет во лжи и предаёт мужчина, которого она любила… – хочу сказать «больше жизни», но передумываю, – …очень любила.
Смотрю на главного хирурга, на лице которого проступает что-то, похожее на страх, и продолжаю:
– После предательства она сходит с ума и умирает. А затем, не выдержав её смерти, закалывается кинжалом предавший её возлюбленный.
Мужчина сглатывает и приоткрывает рот, но молчит, а я договариваю:
– Это не мой сюжет. Предпочитаю сильных героинь, которые переживают удар и двигаются дальше. А вам рекомендую сходить. Очень познавательное зрелище, – пододвигаю обратно по столу билеты и выхожу из кабинета, аккуратно и тихо прикрыв за собой дверь.
Слава всем богам, рабочий день заканчивается быстро. Вот только, сидя в машине на стоянке, я не нахожу в себе сил ехать домой. Там меня ждёт Дарси, а ещё… воспоминания. Мы с Никитой проводили большую часть времени в моей квартире. К подругам тоже не поехать, у каждой свои дела, своя семья…
Пока размышляю, руки сами собой заводят авто, выворачивают руль, и только повернув со стоянки, я понимаю, куда еду – к Соболевскому. Нельзя мне к нему. У него слабое сердце, начнёт переживать… Но несмотря на все аргументы, приезжаю к знакомому дому и поднимаюсь на нужный этаж.
– Аннушка! – старик, открывший мне дверь, моментально становится серьёзным, видя моё лицо. – Что случилось, дорогая моя?
– Помогите мне, Герман Эдуардович.
Прихожу в себя я только спустя полчаса. До этого действовала, как механическая кукла. Герман успевает втащить меня в квартиру, усадить в кресло. Заваривает крепкий сладкий чай, вливает туда несколько ложек коньяка, а потом просто сидит рядом и внимательно слушает.
Я рассказываю всё с самого начала. Запинаясь, повторяю слова Добрынина, сказанные Марго в кабинете, говорю и про билеты в театр, и про свою реакцию. На этом месте Соболевский мрачно и зло хмыкает, но смотрит на меня даже с какой-то гордостью. И только выговорившись и выпив весь чай, понимаю, что меня, наконец, немного отпустило. Правда, плакать так и не захотелось – а я-то думала, что буду рыдать, размазывая слёзы и сопли по щекам.
– Простите меня, Герман Эдуардович, – вздохнув, отставляю в сторону чашку и смотрю на молчащего мужчину. – Загрузила я вас своими проблемами. Спасибо, что выслушали. Мне… нужно было вам рассказать. Вы только, пожалуйста, не переживайте из-за всего этого. Я справлюсь!
– Дорогая моя, я и не сомневаюсь, что вы справитесь, – Соболевский встаёт и прохаживается по комнате, о чём-то глубоко задумавшись. – Я только хотел бы знать, как именно вы собираетесь справляться?
– Э-э, – я растерянно пожимаю плечами, потому что вопрос ставит меня в тупик.
– Вы что же, собираетесь уволиться?
– Конечно, нет! – выпаливаю резко, но тут же сникаю.
Не представляю, как в ближайшие дни буду работать. А ведь никуда не деться – всё равно придётся как-то общаться с заведующим. С трудом сдерживаю стон и утыкаюсь лицом в ладони.
– Конечно, нет, – повторяет за мной Герман. – Я и не думал, что вы это сделаете. И игнорировать главного хирурга вы тоже не сможете, ведь так?
– Так, – киваю уныло.
– И он не сможет, – Соболевский смотрит на меня внимательно, я открываю было рот, но он продолжает: – Поверьте мне. Не только не сможет, но и не захочет – особенно когда до него дойдёт, что он натворил. Аннушка, вам сейчас очень больно. Я вас понимаю и не буду даже пытаться оправдывать Никиту, тем более что оправданий его поведению нет. Но мозги у него на месте. Во всяком случае, встанут на место, когда перестанут кипеть от ревности, – мужчина хмыкает. – И я не берусь предсказывать, что он сделает в попытке вернуть вас.
Я не согласна с этим, но решаю не возражать. Мы молчим некоторое время, а затем Герман добавляет:
– Лучшее решение для вас сейчас – уехать.
– Куда уехать? – ошеломлённо вскидываю на него глаза. – И как? Это надо брать отпуск, а как без предупреждения, да и я не могу…
– У вас есть неиспользованные дни отпуска?
– Да, есть, но…
– Отлично, – Соболевский берёт телефон. – Дорогая моя, мне нужно сделать несколько звонков, а вам неплохо было бы перекусить. Не сочтите за труд, если я попрошу вас разогреть ужин и накрыть на стол? Я к вам присоединюсь чуть позже.
– Конечно, – я в растерянности поднимаюсь и иду на кухню.
Нахожу в холодильнике суп, тушёное мясо. Параллельно решаю порезать салат в качестве гарнира. Краем уха слышу, что Герман в комнате действительно с кем-то разговаривает по телефону, но звукоизоляция хорошая, и слов не разобрать. Впрочем, я и не пытаюсь прислушиваться – расскажет сам, если захочет.
Всё уже готово и стоит на столе, когда Соболевский, наконец, заходит на кухню.
– Аннушка, вы постарались на славу! – улыбается мне и кивает на стул. – Садитесь, дорогая моя.
– А… – начинаю было, но договорить мне не дают.
– Сначала поешьте, – тон непреклонный, поэтому я решаю не спорить.
Мы ужинаем, я жую сначала через силу, но постепенно аппетит всё-таки появляется. Потом Герман Эдуардович убирает со стола, велев мне посидеть, и я даже немного расслабляюсь, глядя, как он ставит чайник и заваривает чай.
– Ну а теперь, Аннушка, пишите, – старик принёс обычный лист формата А4, ручку, положил передо мной.
– Что писать? – растерянно гляжу на него.
– Заявление на отпуск сроком на десять дней. На имя главврача. Дату ставьте завтрашнюю.
Я молча выполняю то, что мне сказали. Ставлю точку, расписываюсь. Пододвигаю бумагу Герману.
– Отлично! – он улыбается, забирает листок. – Сейчас вы едете домой и собираете вещи. Много не надо – возьмите удобную обувь и то, что можно носить тёплой осенью. Завтра к семи утра приезжайте в аэропорт, – Герман называет терминал и вход, – вас там встретит мужчина, его зовут Александр, я пришлю вам номер телефона на всякий случай. Он передаст всё, что нужно. И не забудьте взять загранпаспорт.
– А… как же Дарси? – я во все глаза смотрю на мужчину.
– Да, захватите запасные ключи от квартиры. Передадите их Саше. О Дарси позаботятся, не переживайте. Можете сообщить, что уедете на несколько дней, близким подругам. На работе – лучше никому. Разве что вашей старшей медсестре, Надежде, если вы в ней уверены. Остальным эта информация без надобности, – на его лице появляется выражение мрачного веселья.
– Герман Эдуардович, я не понимаю…
– Послушайте, Аннушка, – Соболевский ласково берёт мои руки в свои, – вы с самого детства привыкли быть сильной. Отца не было, матери всё равно. Вы всё вывозили на своих плечах. Но сейчас вам нужна помощь. Пожалуйста, примите её, доверьтесь и расслабьтесь.
Я медленно киваю и неуверенно улыбаюсь.
– Вот и умница. Езжайте домой, соберитесь и отдохните перед дорогой. Всё будет хорошо!
И в первый раз в жизни я безоговорочно верю сказанным словам.
Глава 18
Утро начинается для меня рано. Толком заснуть так и не получается, и я просто лежу несколько часов в странном состоянии полусна-полубодрствования, когда вроде бы и спишь, но при этом осознаёшь происходящее вокруг. Ближе к пяти часам решаю не мучить себя больше и встаю.
Небольшой чемодан, проходящий по размеру в ручную кладь, я собрала с вечера. Поэтому после контрастного душа, который устраиваю себе, чтобы встряхнуться, туда остаётся уложить только косметичку с минимальным набором для умывания.
Мой опель вчера остался недалеко от дома Германа. Всё-таки он добавлял мне в чай коньяк, пусть и несколько ложек. Поэтому, чтобы не ехать далеко, я выбрала охраняемую парковку поблизости, а к себе добралась на такси. Вот и сейчас, покормив и потискав на прощание Дарси, вызываю машину в аэропорт. Соболевский так и не сказал мне ничего, пообещал, что все подробности узнаю уже от Александра, и меня гложет любопытство.
Я привыкла всё планировать заранее, и вся эта ситуация настолько непривычна, что даже произошедшее вчера отодвигается куда-то на второй план. Видимо, именно это и было одной из целей Германа Эдуардовича – выбить меня из колеи и заставить не думать о случившемся.
У входа в здание аэропорта, едва выхожу из машины, ко мне подходит мужчина.
– Анна Николаевна, здравствуйте. Меня зовут Александр, можно просто Алекс, – он подхватывает мой чемодан. – Идёмте, зайдём внутрь.
– Как вы меня узнали? – торопливо иду за ним, хочется побыстрее скрыться от пронизывающего ветра. Куртку я надела лёгкую, чтобы не таскать с собой лишнего, и теперь после тёплого такси меня познабливает.
– Герман Эдуардович прислал мне ваше фото.
Мы проходим в аэропорт через рамки металлоискателя, и мой спутник ведёт меня в небольшое кафе, где почти нет народу.
– Сейчас я отдам вам то, что велел передать Герман Эдуардович, потом зайдём ещё в одно место, – достаёт из небольшой сумки какую-то папку.
Я с удивлением разглядываю выложенный на стол смартфон и небольшую стопку бумаг.
– Сначала прочитайте вот это, – Алекс протягивает мне запечатанный конверт.
Открываю и обнаруживаю письмо от Соболевского. Даже не письмо, а записку.
«Аннушка, доброе утро! Знаю, что можно было написать это всё сообщением, но мне привычнее и приятнее водить ручкой по бумаге. Александр передаст вам мобильный телефон. Номер оформлен на вас и оплачен, вы всё время сможете быть на связи. Внесите туда контакты двух ваших подруг и мой (но это только по вашему желанию). Ваш телефон предлагаю выключить и отдать Александру, заберёте у меня, когда приедете. Я не настаиваю, дорогая моя, но рекомендовал бы вам сделать именно так.
Не переживайте насчёт отпуска, главный врач подписал ваше заявление, проблем с этим не будет. Александр передаст все документы, которые понадобятся вам в предстоящем путешествии. Отдохните и ни о чём не думайте – знаю, это непросто, но всё же постарайтесь! Звонить мне необязательно, только если сами захотите. Жду вас в гости, когда вернётесь.
С любовью, Г. Э.»
Когда дохожу до подписи, на глаза набегают слёзы, но я не даю им пролиться и поднимаю взгляд на мужчину напротив.
– Всё в порядке, Анна Николаевна? – спрашивает он участливо.
– Да, спасибо, – отвечаю хрипло.
Пока я вношу в новый телефон номера Мари, Маруси и Германа, Алекс раскладывает бумаги. Поколебавшись, действительно выключаю свой старый мобильный и протягиваю его мужчине. Девочкам я вчера написала, что буду в отъезде, попросила молчать, если обо мне будут спрашивать, и пообещала, что всё расскажу, когда вернусь. Надежде, подумав, сообщать не стала. Она наверняка обидится на меня, но лучше уж так. Потом попрошу у неё прощения. Пусть никто на работе ничего не знает.
Кладу на стол запасные ключи от квартиры.
– За кота не волнуйтесь, – угадывает мои мысли Алекс. – Присмотрим. А теперь глядите, – он передаёт мне распечатки. – Билеты на самолёт. Сейчас зайдём в офис авиакомпании, внесём ваши паспортные данные.
Я смотрю в бумаги, и глаза у меня лезут на лоб.
– Рим?!
– Э-э, а что-то не так? – мужчина хмурится.
– Нет-нет, всё в порядке, – говорю слабым голосом.
Вспоминается, что рассказывала Герману про визу не так давно – я по просьбе матери оформляла её год назад. Мама с последним мужем уже несколько лет живёт в Европе и хотела, чтобы я как-нибудь к ним приехала. Приехать я так и не собралась, но виза ещё действует.
– Бронь в отеле, пребывание оплачено, – продолжает передавать мне документы Алекс. – Здесь билеты в музеи на определённые даты – посмотрите позже, Герман Эдуардович сказал, что вы разберётесь. И карта, – протягивает мне пластиковый прямоугольник. – Пользуйтесь, не стесняйтесь, средств там достаточно.
– Алекс, – медлю и в итоге спрашиваю не совсем то, что хотела: – А откуда вы знаете Германа Эдуардовича?
– Не уверен, что мне можно рассказывать, – он улыбается, – спросите лучше у него самого. Идёмте, сейчас разберёмся с билетами, а потом я провожу вас, регистрация на рейс скоро начнётся.
Я не успеваю оглянуться, как улыбчивая девушка в каком-то служебном помещении, куда меня провёл Алекс, быстро вносит данные моего паспорта в систему и распечатывает новые билеты. Потом на стойке регистрации я получаю посадочный талон, и мой провожатый доводит меня до контроля безопасности.
– Дальше вы уже сами, Анна Николаевна, – Алекс улыбается мне на прощанье. – Хорошего отдыха!
– Спасибо, – растерянно прощаюсь и прохожу через турникеты на контроль.
Я настолько в шоке от всего, что, даже пройдя все досмотры и усевшись возле нужного выхода, не верю в реальность происходящего.
Покопавшись в сумке, достаю непривычный новый телефон и набираю Соболевского. Он отвечает почти моментально.
– Ну что, Аннушка, как вы себя чувствуете? – голос в трубке бодрый.
– Странно я себя чувствую, Герман Эдуардович, – оглядываю пространство вокруг, которое постепенно заполняется людьми, видимо, пассажиры начинают подтягиваться на рейс.
– Странно плохо или странно хорошо?
– Пожалуй… – задумываюсь и говорю с удивлением: – странно хорошо!
– Только это и важно, – убеждённо говорит мой собеседник.
– Герман Эдуардович, – помедлив, решаю задать вопрос, который мучит меня последний час, – как вы всё это организовали? Ну ладно, билеты – хотя я вот и не знала, что можно сначала их купить, а потом данные пассажира поменять. А телефон, гостиница, музеи? А мой отпуск? Как главврач уже успел всё подписать?
– Аннушка, дорогая моя, давайте я побуду немножко волшебником, хоть, конечно, ещё только учусь, – Герман с удовольствием произносит всем известную фразу. – Неважно сейчас, что и как я сделал. Важно, чтобы вы отдохнули, набрались новых впечатлений и не думали о плохом. Вы обещаете мне?
– Что? – я, не удержавшись, шмыгаю носом.
– Не думать о плохом и просто замечательно провести время?
– Да, обещаю, – улыбаюсь.
– Вот и отлично! Если захотите созваниваться и делиться впечатлениями, я буду только рад! Если почувствуете, что устали и не хотите разговаривать – это тоже нормально. Подумайте для разнообразия о себе, дорогая моя.
– Герман Эдуардович, вы знаете, что я вас люблю? – спрашиваю у него ласково.
– Я вас тоже люблю, Аннушка, – старик тихо смеётся. – Напишите мне, когда прилетите.
– Обязательно!
В самолёте я засыпаю – сказывается почти бессонная ночь и напряжение последних дней. А выйдя из аэропорта, погружаюсь в атмосферу чужого, удивительного, вечного города.
Гостиница, которую для меня выбрал Герман Эдуардович, оказывается прекрасной – в двадцати минутах ходьбы от самого центра. Завтраки тоже оплачены, еда отличная, и я, наверное, впервые за неделю ем с удовольствием и аппетитом. Всё-таки последнее время с желудком творилось что-то неладное, но теперь навёрстываю упущенное.
Эти дни, наполненные мягким осенним солнцем, теплом, звуками и запахами, становятся лучшими в моей жизни. Я сама себе напоминаю героиню Одри Хепбёрн в любимом фильме «Римские каникулы». В одиночестве брожу по узким мощёным улочкам старого города, взбираюсь по крутым лестницам, захожу во все храмы и церкви, спускаюсь к древним развалинам Форума.
Среди переданных мне документов нахожу несколько билетов и хожу на экскурсии. Меня восхищают произведения искусства и красота музеев, но общаться с людьми в экскурсионных группах не особенно хочется. Больше всего удовольствия доставляет уходить в сторону от туристических маршрутов, сворачивать в переулки, садиться за столики в уличных кафе и просто наблюдать.
Мне почти удаётся «не думать о плохом», как я пообещала Соболевскому. Даже короткие и яркие моменты с Никитой вспоминаются разве что чуть болезненно. Моё путешествие срывает всю шелуху облепивших меня сплетен, обид, непонимания – рядом с вечными камнями города, видевшего взлёт и падение Цезаря, набеги варваров, Тёмные времена и мастеров Возрождения все проблемы кажутся суетой и мелочью.
Пару раз я созваниваюсь с Германом Эдуардовичем и рассказываю ему о своих впечатлениях. А в остальные дни просто отдыхаю – удивительно, но одиночество меня ничуть не тяготит.
Мои римские каникулы заканчиваются слишком быстро. И прощаясь с городом в свой последний вечер, я обещаю себе, что вернусь сюда. У меня появилось ощущение, что это место поделилось со мной силой, которая никуда не исчезает – ни когда шасси самолёта отрываются от земли, унося меня в позднюю осень моего родного города, ни когда мы приземляемся. Я выхожу из аэропорта, ныряю в такси, называю знакомый адрес и слегка ёжусь от холода снаружи – но внутри сохраняется и продолжает согревать маленький кусочек южного солнца.
Глава 19
Добрынин
Интересно, если б я мог напиться, стало бы мне легче?
Мысли об этом крутятся в голове весь вечер. Пробовать не собираюсь – хватило предыдущего раза. Да и некому теперь будет прийти и помочь.
Вот же бл…
Сдавливаю руками ноющие виски. В детстве мама грозила мне промыть рот с мылом, когда слышала от меня ругательства. Жаль, что для взрослых это не работает – ни мылом, ни алкоголем не выйдет смыть мерзкий привкус слов, которые я сказал сегодня Марго. Они до сих пор ощущаются на языке. А перед глазами стоит бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Аннушка…
