Текст книги "После брака. Ненужная бывшая жена (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 35

Татьяна

– Ты меня поняла? – ещё раз зло прозвучал в трубке голос Паши, и я прикрыла глаза.

– Паш, ты чего разоряешься? Ты что, считаешь, что имеешь право указывать мне с кем встречаться, как встречаться и зачем встречаться? Может быть, ты как-то определишься со своей Раисой и перестанешь лезть в мою жизнь?

– Я тебя ещё раз спрашиваю ты поняла меня? Не смей приближаться к Разумовскому. Будешь видеть его на другой стороне дороги – беги, блин, через поле, не надо нам таких. Если тебе так нужен мужик, я кого-нибудь сам тебе подберу.

От злости у меня перехватило дыхание, он там оказывается не помирает, он мне там мужиков выбирает, а я здесь себя поедом грызу, что он лежит в больнице, а я такая сволочь, даже ни разу не сообразила и не приехала к нему. А зачем? Чтобы вот это выслушивать или, может быть, для того, чтобы он ещё что-нибудь отжёг, помимо ребёнка, нового мужика, своей Раисы, что, может быть, предложит и сообразить на четверых? А что, какая, к чертям, теперь разница?

– Я ещё раз повторяю, ты не властен над моей жизнью, поэтому не надо в неё соваться. Паш, мы взрослые люди, мы давно разошлись, тебе ни к чему лезть сейчас в то, как я живу, мне достаточно того, что ты меня обвешал, как новогоднюю ёлку шарами, недвижимостью, мне этого, поверь, и так много. Я знать не знаю, как я за половину буду платить налоги…

– Нормально ты будешь платить налоги, – резко выдал Паша, что у меня аж давление подскочило. – Я об этом уже позаботился. Не надо мне здесь ходить и рассказывать о том, что ты не знаешь, как, что будет.

– Паш, прекрати, хватит мне звонить, хватит лезть в мою жизнь.

Я бросила трубку первой, потому что не понимала, чего добивался мой бывший муж. У самого Раиса, а я не имела права приближаться к Разумовскому.

Да с чего он взял?

Разумовский, в отличие от его Раисы, брак не разрушал, Разумовский ни к кому не лез.

Этот нелепый, какой-то сдавленный, глупый в своём проявлении поцелуй он, конечно, наталкивал на мысль о том, что и Антону не совсем комфортно, и я немного растерялась, но тем не менее он был!

И от этого я ещё не могла абстрагироваться, странное было чувство внутри, как будто бы все логично, закономерно, но вместе с тем так по-идиотски выглядит, что хоть стой, хоть падай.

Ночь была плохая, дурная, а я такие называла обычно «на границе сна», когда вот-вот, вот-вот засыпаешь, а потом тебя резко выдёргивает в реальность. Такой сон бывает, когда спишь в самолёте. Когда сознание уплывает медленно, тихонько, а потом хрясь турбулентность, и тебя выкидывает в реальность.

Так вот, иногда такие сны случаются и без самолёта. Поэтому я, вздрагивая у себя в постели, психовала, вставала, спускалась вниз, шла заваривать чай и вообще, глядя на тёмный сад, на фонарики, которые были вдоль забора на столбах, все чаще приходила к мыслям, что, наверное, я как-то поспешила с тем, что переехала.

Я за столько лет никогда не жила одна. И, видимо, вот этот шок от развода он прошёл, адреналин, который был в крови, развеялся, и сейчас у меня пришло реальное осознание, что мне некомфортно жить в загородном доме одной. И, значит, надо было с этим что-то делать.

По документам квартира, в которой жил Паша, сейчас принадлежала мне, поэтому я считала, что имею полное моральное право завалиться, собрать его вещи и выставить их за дверь, но тем не менее я столько времени этого не делала, и сейчас это может выглядеть, конечно, немного глупо, но, с другой стороны, кто меня может осудить за глупость? У нас здесь как будто бы все лауреаты нобелевской премии.

Из-за этого утро пришло у меня запоздалое, сонное, и вот ведь какой парадокс – мне опять никто не звонил из дочерей, то есть они могли позвонить, сказать, что папа там нормально себя чувствует, так и так. Ну нет, такое чувство, как будто они устроили какой-то заговор.

Поэтому, не выдержав, я набрала Ксюшу.

– Мам, прости, тут не очень удобно. Я мелкую повезла на занятия.

– Ксюш, вот ответь мне на один вопрос. – Не вдаваясь в подробности, тут же начала сходу я. – Вот скажи мне, пожалуйста, вы с Полиной как-то договорились или что? Решили игнорировать меня последние несколько дней?

В трубке повисла тишина и я нахмурилась, глядя на утреннюю яичницу и противное авокадо, которое я терпеть не могла, но мне же гинеколог говорила, что мне необходимы нормальные растительные жиры.

– Мам, дело вообще не в этом. Никто ни о чем не договаривался. И вообще, что нам надо было делать? Ты высказала свою позицию, ты жена в разводе, и тебя никак не касается то, что происходит сейчас с отцом. Почему ты высказываешь сейчас претензию, что мы то ли не досказали, то ли не доделали, то ли не недообъяснили тебе что-то.

Ксюша говорила быстро, потому что, видимо, действительно опаздывала.

– Ну вы же хотя бы просто из соображений того, что я все равно могу переживать, могли с Полиной как-то обозначить ситуацию?

– Как? – Внезапно спросила Ксюша, и я от растерянности покачала головой. – Ну вот как, мам? Как мы должны были тебе интерпретировать эту ситуацию? Отец злой, отец нас всех выгнал. Он не помирает. Тебе такое резюме необходимо? Если да, я могу его ещё раз повторить. Ничего больше у нас нет на руках. Мы сами ничего не знаем. Мы не знаем из-за чего у него произошёл скачок давления, из-за которого он потерял сознание. Мы не знаем, что случилось именно в момент аварии, потому что он к себе никого не подпускает. Там носится этот его малохольный помощник, который уже всех с ума сводит. А на днях он вообще психанул и уехал в клинику своего лечащего.

Я нахмурилась.

– В смысле, в клинику своего лечащего?

У нас был один терапевт, у нас были одни специалисты.

– Я не знаю, он уехал в Здоровьемед. Он сказал, что там врач, который ведёт его последнее время, и он в курсе всех его болячек, и поэтому контактировать он будет только с ним, но никак не с медиками, которые знать ничего не знают по его медкартам и так далее.

Я покачала головой, странно было.

Мы полгода в разводе. Какой врач, который ведёт его последнее время? Он всегда наблюдался в нашей общей клинике, там, где у меня был гинеколог, мы всех специалистов там держали.

– Ладно, я поняла. Прости, прости за глупый дурацкий звонок.

– Нет, мам, это ты прости за то, что сорвалась. Ну я просто реально не знаю, как в этой ситуации реагировать. Мы с Полинкой балансируем, блин, как 2 канатоходца. Я не знаю, чего ожидать, ты приезжаешь, срываешься, но потом даёшь заднюю. Отец орёт, кроет матом свою Раису, при этом с таким незамутнённым идиотизмом заглядывает мне в глаза, как будто бы я должна была как-то иначе поступить и притащить тебя к нему на цепочке. Вы между собой определитесь, чтобы нам с Полиной было легче маневрировать. Я с радостью буду тебе рассказывать, что с отцом происходит, если тебе это нужно будет, но если тебе это не нужно, ты же нарычишь на меня.

– Ладно, Ксю, прости, я поняла, я перегнула палку.

– Нет, мам, все хорошо, просто это реально непонятно для нас.

Я вздохнула, положила трубку, стала собираться на работу, весь день проторчала в одной из первых пекарен, которая как раз-таки сейчас давала очень большой спад по доходу. Надо было как-то её вытаскивать. Попробовали с главным пекарем подумать над тем, чтобы обновить меню. Но так и оставили ситуацию в подвешенном состоянии для того, чтобы разобраться с этим в более спокойной обстановке.

Вечером, когда я приехала домой, то застала машину Павла у себя, возле ворот.

Водитель чинно вышел, обошёл тачку и открыл пассажирскую дверь.

Паша с трудом выкарабкался из неё и, взмахнув здоровой рукой, хрипло выдохнул:

– Иы что это мне удумала трубки бросать? А я ведь вчера не договорил, я не договорил!

И глаза бешеные, злые такие, как будто бы вот-вот зверь сорвётся с поводка.

Глава 36

Павел.

Генерал пообещал поработать над этим делом и быстро отдать мне информацию. Я поморщился, потому что если бы было что-то сразу известно, мне бы об этом сказали. А здесь надо будет видимо искать.

И вообще, что он за фигура такая склизкая, этот Разумовский?

Что он клинья к Татьяне подбивает, как будто бы ему медом намазано?

Что баб больше в посёлке нет? Прекрасно ведь осведомлён о том, что на него полпосёлка ходит, слюни пускает, бери не хочу.

Но нет, чего он к Татьяне прицепился?

Не надо мне таких знакомств и вообще…

И вообще я не имел на это права. И вообще мне должно было быть сейчас очень-очень стыдно из-за того, что я вёл себя как собака на сене. Но я ничего не мог с собой поделать. И Ксюша с Полиной ещё как будто бы, какой-то бойкот мне объявили, вообще ни слова про мать не говорили. Как бы я окольными путями не пытался выяснить, что да как, да почему, обе опускали глазёнки в пол и качали головой. Тайну, твою мать, они тут устроили мне.

Раздражался на все: от того, что голова ехала, от того, что перед глазами звёздочки плясали, от того, что вдохнуть не мог нормально, потому что где-то в рёбрах трещало.

Ненавидел.

Как я мог вообще так попасться? И главное почему, почему?

И снова приходил Геннадий Борисович, смотрел на меня с таким снисхождением, как будто бы перед ним заядлый больной, который не хочет признавать в никаких своих хворей.

Я и не признавал никаких своих хворей.

Сколько отмерено– все моё.

– Такое случается, не мальчик все же.

Геннадий Борисович сидел напротив меня в кресле и потирал переносицу. От очков на ней был такой хороший заметный след. Я косил глаза и презрительно кривил губы.

– Не мальчик. Все же не мальчик. Но это и не говорит о том, что я сознание должен терять в машине. Не знаю, может быть, какую-нибудь фигню мне сделать с контрастом или ещё что-то? Надо выяснить, что меня так выбесило, вывело, что я оказался беспомощным.

– Да все элементарно – перенервничали, перепсиховали. Такое случается. Тем более с вашим анамнезом.

Геннадий Борисович посмотрел на меня с намёком дескать, от того, что я не признаю свой возраст и свои болячки, они никуда не денутся.

Противно стало самому от себя.

Упёртый, как баран. Не хотел ничего видеть и правильно, что не хотел, не нужно было это.

– Мы, если конечно хотите, можем все проверить, все просканировать, но я и так могу сказать, что давление надо контролировать. За давлением надо следить. Выпишем хорошие препараты, которые не будут токсичными. Начнётся курс, станет легче. И вообще постараться избегать таких резких, каких-то стрессовых моментов.

Я перекатился головой по подушке и тяжело вздохнул.

– Стрессовых моментов избегать? Не работать, что ли мне теперь? Один дебил приходит– машину партнёру раскроил надвое. Другой дебил приходит– сначала гулял от жены, потом выяснилось, что все коту под хвост полетело. Третий дебил приходит – ай яй яй, у меня компанию пытаются увести из-под носа. Как здесь не нервничать?

– Они не нервничают, правильно?

– Они мне платят за мои нервы. – Я закатил глаза.

– И вообще, надо бы полежать в больнице.

– Некогда мне. Мне ещё в Барселону лететь. – Выдохнул я презрительно и поморщился.

Геннадий Борисович медленно встал с кресла и пошёл к койке.

– Павел, так дела не пойдут. Мы либо работаем с вами вместе, либо не работаем вовсе.

Да и меня мой врач тоже бесил.

Анализы сдавал все чисто. Ни наркоты, ни транквилизаторов, ничего нет. Даже дебильной виагры мне не подсыпали. С чего я мог так расклеиться?

Да со всего!

– Был бы женат, такого бы не было. А жены нам на что даны Богом? На то, чтобы мы прожили хорошую жизнь. Мы же и так слишком поверхностно относимся ко всему. – Геннадий Борисович положил и сцепил пальцы на круглом животике.

Он вопреки тому, что в здоровом теле здоровый дух, имел фигуру такого надутого яблока. И ни капельки этого не смущался, повторяя, что да, зарядка важна, да, диету соблюдать стоит, но сам был последним еретиком в собственной вере.

– Поэтому все это от того-то, что недосмотренный вы, Павел, брошенный, вам бы к жене под крылышко, она бы уж таких вещей не допустила.

– Да не могу я к жене! – Психанул я, обычно не вдаваясь в личную жизнь.

– А вы смогите… – Вздохнул Геннадий Борисович и развёл руки в стороны. – В конце концов, ничего же страшного не случится от того, что вы хоть раз попробуете. Может, все не так страшно, как вы думаете. Может быть, все ещё можно отыграть обратно?

Я посмотрел на него как на идиота.

На четвертого идиота.

Отыграть обратно это значит прокрутить фарш в другую сторону.

Нет, я не исключал такого исхода, скажем так, в тайне я желал этого. Но все же был реалистом, который на всех этих заминках, неурядицах делал себе имя.

Я не был намерен считать, что у нас с Таней есть какой-либо шанс.

Нет, нет, нет, его нет, это однозначно.

Геннадий Борисович отказался меня выписывать, поэтому на следующий день я злой, как черт, свалил сам с клиники, вызвал водителя, пригнали рабочую тачку.

Куда этот горе-ассистент отогнал мою машину, понятия не имел. Но надеюсь, до сервиса все-таки доволок. И водитель смотрел на меня с священным ужасом: я, косой, кривой, перебинтованный, с рукой на перевязи, лез в машину, голова все равно немного ехала. Чувствовалась боль, нарастающее давление с затылка, но мне было плевать, надо было ехать к Тане.

Она вот удумала с Разумовским шуры муры крутить! Никого поприличнее найти не могла.

Я вот мог найти поприличней, вот у меня хороший депутат есть.

А при мысли о том, что какой-то другой мужик мог прикоснуться к Тане, хотя бы подышать рядом с ней одним воздухом, у меня давление снова шарашило и било по мозгам с такой силой, как будто бы молотом. Хряпало по голове.

Не не, не, почему-то при мыслях о том, что рядом с Таней появится какой-то мужик, меня совсем всего разматывало.

Да не мог я такого допустить.

Точнее, я обязан был это допустить, но это было неприятно, это было противно. Я сам себе вообще был противен во всей этой ситуации.

Раиса, это…

Отставлю, отставлю её подальше от себя.

Слишком много проблем.

Слишком много геморроя с ней, и когда я приехал к Тане, то не застал её дома, сел ждать.

Ожидание было угнетающим, давящим. В машине, становилось душно, водитель периодически включал кондиционер.

И вообще состояние было поганое.

А самое ужасное, что для того, чтобы поговорить с Таней, у меня даже не было никаких аргументов.

Почему нельзя ей общаться с Разумовским? Вообще-то потому, что я просто так сказал. Но

если ей нужны какие-то весомые причины, у меня их не было. Кроме того, что я собака на сене и не желаю, чтобы моя жена вообще возле кого-то находилась.

У меня ничего другого не было для неё.

Поэтому поехал как есть, с набором дебильных фраз. И сидел, ждал в машине, а когда она появилась, понял, как облажался, потому что она за это время, пока я лежал в больнице, вся схуднула и под глазами синяки залегли.

Глава 37

Таня.

Он не договорил.

Он не договорил и вылез с таким видом, как будто бы здесь все должно решаться по щелчку его пальцев.

– Я не договорил. – И он замер, рассматривая меня.

Я и так прекрасно знала, что последние несколько дней не прошли для меня бесследно, потому что я мучилась то бессонницей, то у меня в голове рождались какие-то абсолютно трешовые мысли, то я не могла понять, что мне делать с детьми.

Все это, конечно нагнетало.

Прекрасно понимала, что сама выглядела не лучшим образом, но и Паша, помятый в несвежей футболке, такое чувство, как будто он сбегал из больницы, а не уходил.

Я качнула головой и двинулась в сторону калитки, распахнула её и кивнула Павлу, а он аж побагровел от злости.

– Ну не будешь же ты орать сейчас при всем честном народе. – Произнесла я едва слышно и скосила глаза в сторону соседского участка, где как раз-таки бабулька пенсионерка, которая приезжала на выходные к дочери, уже навострила свои локаторы в надежде разжиться новой сплетней.

Паша набрал в грудь побольше воздуха, а потом проследив за моим взглядом, понятливо кивнул. Переступая с ноги на ногу с такой тяжестью, с такой амплитудой, перекосом, то в один, то в другой бок, он все-таки дошёл до калитки. Развернулся, но я не дав ему ничего сказать, просто положила руку на плечо и толкнула в сторону дома.

– Двигай, двигай давай. Не смей орать мне здесь на участке. – Произнесла я тихо и Паша бросив на меня испепеляющий взгляд, все же стерпел.

А когда мы зашли во внутрь то первое, что я услышала, были проклятия в адрес Разумовского.

– И вообще, если бы ты знала…

– Что я знала? – Сказала я, оставляя сумку и наклоняюсь, чтобы расстегнуть босоножки.

Паша замер посреди прихожей и посмотрел на меня, как будто бы впервые видел.

– Что, Паш? Я должна знать, что имею полное моральное право общаться с тем, с кем хочу или может быть, что ты не имеешь никакого морального права высказывать мне претензии? Паш, что я должна знать?

– Ты вообще должна знать, что он какой-то скользкий червяк. – Рявкнул Паша на весь дом и начал ходить взад вперёд.

При этом прижимая свободную руку к рёбрам. Я не знала был ли у него корсет или ещё что-то, но то, что закрытый перелом пытались все-таки как-то быстро срастить, было ясно.

– Вообще не бывает настолько безгрешных людей! У всех есть грехи! И вот понимаешь, было бы намного проще, если бы я знал о том, какие грехи у него есть. Но, нет у него никаких грехов! – Паша не говорил, Паша кричал.

И нет, это не было для меня каким-то шоком. Я в основном всегда воспринимала его недовольство как белый шум, либо просто как один из раздражителей, на который уже не стоит реагировать. Паша в большинстве своём говорил очень громко, очень эмоционально. Нельзя воспринимать за крик то, что он просто выдавал какую-то инфу с чувствами.

– И вот знаешь, что самое подозрительное? Его эта ситуация с тем, что тут купил земельку! Тут купил земельку! При этом нормально оформить у него как будто бы лапок не хватило. Но знаешь, что я тебе могу сказать? Что не оформляется нормально, значит изначально не было так куплено! Поэтому здесь ещё большой вопрос, сколько земли ему принадлежит по этому посёлку. И вот не надо сейчас мне делать такие глаза, как будто бы…

– Ох, Паш, ты во всем видишь какой-то двойной подтекст.

– Да! Я во всем вижу двойной подтекст Таня, потому что я не первый день работаю. Я не первый день знаю людей. Людей, которые обходят закон. Людей, которые стараются этим законом играть. Не надо мне закатывать глаза.

Я даже не закатывала глаза, я стояла в прихожей и слушала его. Он ходил уже по залу, размахивал здоровой рукой, при этом задыхаясь от собственных слов, но все равно не мог остановиться.

– Да ещё вот этот проект федеральной трассы! Уж больно он очень сырой и по факту, если это никому не нужно, то это так и останется в перспективе. Но тем не менее, он будет все эти участки, которые сейчас у него ещё не до конца оформлены в нормальную собственность, продавать именно с тем расчётом, что здесь будет лежать федеральная трасса. Но я тебе могу сказать, здесь не ляжет федеральная трасса, из-за того, что он собирается выкупить земли которые принадлежат сельхозам.

Паша рявкнул это и взмахнул здоровой рукой, выставляя палец куда-то в сторону окна. Я пожала плечами. Двинулась в сторону кухни, вытащила чайник-заварник, налила воды.

– А у нас, согласно закону, все, что принадлежит сельхозпредприятиям, не имеет возможности для любого вида отчуждения. Он даже землю эту в аренду взять не может! Он не может оформить на неё никакой сервитут! Поэтому здесь ещё надо посмотреть, на основании чего он собирается здесь отжёвывать площади. И да, кстати, говоря о том, что он здесь продаёт и сдаёт в аренду какие-то помещения. Это тоже большой вопрос, потому что ни одно здание нормально не зарегистрировано.

Паша ходил, бросался обвинениями, взмахивал рукой, а я понимала, что пока он сам не выговорится, пока он не выскажет все, что он думает по этому поводу, его в принципе останавливать бессмысленно.

– И вот после этого ты не можешь говорить, что ничего такого страшного в том, что вы общаетесь. Нет, Таня, это страшно! Мне никогда не нравились аферисты. Аферисты всегда заканчивают плохо! Ты не хуже меня это знаешь, поэтому не надо, чтобы он своими лапами залез в нашу семью. Он на тебя что-нибудь может оформить, а потом будет знать, что я все равно не смогу никак пройти мимо, брошусь в любом случае тебя вытаскивать. Тебе помогать. Вот на это наверное и есть расчет.

– Господи, Градов, у тебя такое самомнение, что я не знаю, кто его может переплюнуть… – Едко произнесла я, запрокидывая голову назад и качая ей.

Волосы хлестанули по спине, и с этой же стороны раздалось хриплое рычание.

– Знаешь что, Танечка?

Танечка.

Таня.

Танюша.

Для каждой ситуации разное определение. Танечка – когда он был недоволен. Таня – когда у нас все было нормально. Танюша – когда он любил.

– Градов, угомонись уже! Угомонись. Мы бывшие муж и жена. У нас ничего с тобой нет общего. Не надо никуда бежать, никого спасать. Честное слово, я тебя прошу, пожалуйста, успокойся.

Но чем больше я говорила, тем сильнее багровела кожа на лице Павла. Мне кажется, в какой-то момент его бы хватил инсульт, если бы я его не усадила на стул в кухне и не вытащила тонометр.

– Вот, вот, доорался! Молодец! Сто шесдесят на сто двадцать семь! Паш, ты что делаешь? – Спросила я зло.

– Ничего я не делаю. Пытаюсь избежать максимально всякого дерьма.

– Паш, ты понимаешь, что у тебя давление? – Спросила я зло и сорвала с руки манжету.

Паша отмахнулся.

– Давление, печень, сосуды. Да что уж, похороните меня.

Я скосила на него глаза и покачала головой.

– Так, сейчас я дам тебе таблетку. Ты только успокойся.

– Тань, не надо мне давать никаких таблеток. Меня врач этими таблетками почивает, как не знаю что.

– Ну, а почему ты их не пьёшь?

– Да потому, что их не ты мне приносишь. – Совсем обозлившись, рявкнул бывший муж.

Я растерянно выпустила тонометр из рук. А Паша поняв, что он ляпнул лишнего, сделался ещё агрессивным. Резко подскочил со стула, задвинул его ногой за стол и выматерившись, пролетел мимо меня к выходу.

– Паш, таблетка! – Крикнула я ему вслед, но услышала злое и нервное.

– Не надо! Перебьюсь!

– Я же предлагаю.

– Да пошли вы с врачом, знаешь куда?

– Паш, а когда ты мою квартиру освободишь? – ляпнула я не подумав и в коридоре что-то упало.