Текст книги "После брака. Ненужная бывшая жена (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 41

Паша.

Знать о том, что надо будет разводиться ни с чем не сравнимый ад.

То есть приходится думать и размышлять о том, как это сделать так, чтобы принести как можно меньше бед. И в этой ситуации я придерживался только такого, что хоронить предателя проще, чем любимого и единственного мужа. Поэтому в какие-то моменты я даже отчаянно считал, что совершаю ошибку и вообще не надо ни о чем говорить. Надо просто как-то решить эту ситуацию с тем, что возможно такое случится. Но чем дальше мы жили, тем сильнее и больнее я ощущал свой уход из семьи. Казалось как будто бы я наживую отрезал часть себя: руку, ногу без разницы.

Но почему-то немного романтизации все же включилось в историю. Я ощущал как будто бы это было сердце.

В какие-то моменты я даже думал, что перестраховался, пересрался просто и все не так страшно на самом деле.

Но когда спустя три месяца мне снова слегка поплохело от того, что мы с Таней летали в Адлер, я понял, что вот в таком состоянии, в таком шоке, она будет пребывать весь остаток жизни со мной. Она будет бояться, вдруг со мной что-то произойдёт. Она будет переживать, а сможет ли она вовремя успеть меня поймать? Причём ничего такого страшного с моим здоровьем не было. И все чаще звучали разговоры о том: что надо проверяться, надо смотреть, надо следить.

– Паш, ну ты пойми, я не просто перестраховываюсь. Для меня это действительно важно. – Объясняла мне Таня, когда мы в очередной раз съездили на какое-то мега крутое обследование, где меня только что по клеточкам не разобрали. Пытались выяснить склонность к тромбозам, чтобы исключить и этот вариант. Но ничего такого у меня не находилось и я понимал, что всему виной моя работа.

Я был слишком нервным, слишком дёрганным.

Я все-таки придерживался мнения, что мне платят за чужие нервы. Поэтому не было другого варианта, что все чаще и чаще я буду натыкаться на то, что на фоне стресса могу что-то не вывести. Могу как-то оступиться и это приведёт к тому, что Таня этого не переживёт. А я не хотел.

Я ни разу не хотел, чтобы она страдала. Проще похоронить предателя.

Это действительно так.

И к разводу я готовился обстоятельно. Я выбирал момент, когда сказать про него будет достаточно честно, но момент выбрал сам себя.

Я лежал после того, как мы с Таней были вместе, а она прислушалась к моему сердцебиению, прислушалась с опаской. Для неё это по-моему стало каким-то триггером. Поэтому я вытащил телефон и развернув его к Тане, показал фотку девицы, с которой мы пересеклись несколько месяцев назад. У меня ничего с ней не было. Просто отметил себе, что вроде ничего такая, чисто визуально, не вдаваясь ни в какие подробности.

Но Тане я говорил другое.

Тане я говорил то, что заставит её возненавидеть меня и уйти.

И она ушла.

А я смотрел ей вслед. Наблюдал за тем, как исчезает в дверях её хрупкая фигура и самое главное, безумно родной и близкий аромат, который я никогда не буду чувствовать дальше. Мне казалось это более честно, нежели чем доживать свою жизнь и наблюдать за тем, как она будет угасать рядом со мной немощным, беспомощным и вообще каким-то получеловеком что ли. А я догадывался, что такое может быть при моём уровне стресса.

Только такое.

Может быть я был жесток.

Я был неоправданно жесток.

Но мне казалось, что чем сильнее она будет меня ненавидеть, тем проще ей будет перестроиться.

Но правду говорят, что любые планы– идеальны на момент обсуждения. Проходят отлично все краш тесты, но почему-то ломаются, как только начинается воплощение.

Так и у меня все сломалось, как только началось воплощение. Да, я в итоге завязал отношения с Раисой, чтобы показать весь уровень своего отношения к нашему с Таней браку. Типа мне это не важно было и по факту можно было вообще никого не заводить.

Но я знал, что она простит.

То есть вот этот мой выпад с разводом она простит. Она вернётся ко мне и мы снова вернёмся в исходную точку. А я не хотел, чтобы она меня прощала. Да, я был трусом, когда говорил о том, что у меня другая и так далее, потому что, это мужество взять на себя ответственность за собственную жизнь и за то, чтобы не оказаться прикованным к больничной койке.

Это мужество.

А трусость – это не менять ничего, но при этом постараться убрать из жизни человека, который не переживёт моего падения.

И Раиса неимоверно раздражала и когда говорят, что мужчина изменяет по щелчку пальцев, они врут. Может быть, когда тебе двадцать пять – тридцать лет, там можно изменить по щелчку пальцев. Но не когда тебе уже за сорок.

Прилично, за сорок.

Во-первых, у тебя нет времени и мыслей, чтобы перестроиться с одной женщины на другую.

А во-вторых, есть люди не заточенные под предательство и измену скажем так.

Смотрел на Раису. Она ко мне прикасалась, притрагивалась, гладила ладонью по груди, а меня это только все сильнее раздражало. И я специально, как идиот старался выпятить наличие Раисы в своей жизни, чтобы у Тани не было даже мысли о том, что все можно отмотать назад. Я ещё не знал тогда, что я пожалею и сам буду просить об этом, когда уже в принципе все разрушено. Но чем больше я времени проводил с Раисой, тем сильнее меня словно магнитом тянуло к моей жене.

Мне все было не так.

В этих отношениях я бесился, психовал и даже переспать с Раисой я смог только уже после того, как у нас прошёл развод.

Прошло какое-то время после развода.

До этого я просто использовал Раису для того, чтобы периодически выбираться куда-то и с кем-то ужинать. Я не хотел её. Она пахла не так, она вела себя не так. Я смотрел на неё, понимал, что можно продавить, заставить выучить, вменить ей повадки, тоны голоса, мысли – все как было, как у Татьяны. Но почему-то не выходило. И в моей ситуации было честным, что Раиса получает состоятельного мужика, а я получаю в крайнем случае, если со мной что-то происходит, сиделку, которую не жалко. То есть мне было абсолютно наплевать что она будет испытывать, если со мной что-то случится, и я все-таки двину копыта на ней.

Мне было абсолютно безразлично, как она будет выгребать с этой ситуацией. Захочет уйти, пожалуйста, её никто не будет держать. Но она не захочет уйти, потому что деньги покупают все.

Однако я не думал, что мне будет так дерьмово без жены.

Настолько, что каждый прожитый день шёл за три.

Я бесился, раздражался, психовал от всего этого и сейчас, стоя перед Таней, когда готов был уже ляпнуть о том, что мы развелись, потому что я не хотел, чтобы она увидела меня беспомощным, дряхлым старикашкой, который ссытся под себя, я вдруг затормозил.

Понимал, что эта фраза, она поставит точку в нашем разводе.

Таня скажет, что я дебил и я все сломал, что строил все это время.

Поэтому я застыл, а Таня пристально смотрела на меня и не могла понять, что же я тяну.

– А знаешь что? – Резко выдохнул я. – К черту вообще, я не обязан тебе ничего объяснять.

– Ах Градов. Ты же знаешь, что ты отсюда не выйдешь? – Оскалилась Таня и сделала шаг ко мне.

Но я в этот момент пожал плечами и психанул, ляпнул.

– Да, пожалуйста. Через окно выйду. – Я обошёл жену и дёрнулся в сторону кухни.

Вспомнил про террасную дверь, которая была не закрыта. Таня дёрнула меня, схватила за руку, заставляя остановиться. В этот момент у меня завибрировал мобильник, я взмахнул рукой, тормозя наш конфликт. Таня послушно замерла. Я вытащил телефон и увидел номер Геннадия Борисовича.

– Паш. – Встревоженный голос прозвучал в трубке, а я вспомнил о том, что свалил из больницы, никого не предупредив. – Паш, приедь пожалуйста. Есть серьёзный разговор.

– В смысле? – Произнёс я с запинкой.

– Без смысла. Я кое-что нашёл. У тебя кое-что нашел. Соболезную, Паш…

Глава 42

Татьяна

Я была готова поклясться, что он должен был признаться мне во всем.

Я это видела по его глазам, он уже потерял терпение и хотел мне все вывалить, но в какой-то момент его переклинило.

Я знала своего мужа безумно хорошо.

Он что-то там посчитал в голове, сделал какие-то выводы, прикинул последствия и затормозил, сделал шаг назад, а потом просто ляпнул о том, что он все равно уйдёт.

Да кто он такой, чтобы я его выпускала? Пока я не докопаюсь до правды, я не успокоюсь, и я дёрнулась за ним, перехватила. Но в этот момент зазвонил мобильник, и не было слышно, с кем он разговаривал, но по лицу мужа скользнула тень непонимания, потом какое-то осознание.

И горечь…

– Да, хорошо. – Холодно ответил Паша, расправляя плечи. – Я тебя понял, да. Да, я услышал.

Я замерла в ожидании того, что он мне скажет все-таки, что там произошло, но, Паша прошёлся взглядом по гостиной, вздохнул и произнёс.

– Да, я тебя понимаю, все хорошо, да, я приеду.

И у меня в голове тут же вспыхнуло о том, что Раиса ему позвонила, и, наверное…

И, наверное, он сейчас к ней побежит, но я отогнала от себя эти мысли. В конце концов, сейчас стоял вопрос не о том, что у него с Раисой, а о том, почему мы разводились.

– Мне надо идти. – Произнёс Паша голосом без эмоций, настолько равнодушным, что я в этом увидела какое-то плохое предзнаменование.

– Кто звонил?

– Клиент. – Все так же глядя в одну точку, сказал Паша. Но я как держала его за плечо так и продолжала держать. Не надо мне было, чтобы он сбежал, пусть отвечает. – Увы, не могу закончить наш разговор, подобающим образом… – нацепив маску шута, произнёс Паша и пожал плечами, – вынужден откланяться.

– Не смей, – хрипло произнесла я, вся содрогаясь. От злости, от раздражения, от паники. – Градов не смей. Ты обязан мне сказать, что произошло.

Но Паша мягко повёл плечом в сторону, убирая мою руку. И вздохнул.

– Танечка, я тебе уже ничего не обязан…

– Раз ты мне ничего не обязан, тогда прекрати, прекрати себя вести так, как будто бы я для тебя что-то значу…

– Ты для меня что-то значишь. Это логично. – Лениво пояснил Паша тем самым тоном, которым обычно разъяснял новый законопроект нерадивому сотруднику. – Ты моя бывшая жена, у нас с тобой очень много времени пройдено вместе, поэтому глупо стоять и врать в глаза о том, что я ничего к тебе не испытываю, я к тебе много чего испытываю. В первую очередь это уважение. Во-вторых, это привязанность, это благодарность, так что не надо здесь сейчас выворачивать ситуацию таким образом, что мы разошлись, и поэтому никто не имеет права испытывать никакие чувства. Не надо, Тань.

Паша поморщился и почему-то потянулся к груди, почесал между рёбер, и мне это движение показалось слишком неправильным, каким-то лишённым смысла.

– Паш, мы не договорили.

– Мы с тобой сможем договорить в любой другой момент, как ты смотришь на то, если я приеду, скажем так, в выходные? У тебя никаких планов нет?

Я качнула головой, словно зомбированная его голосом, его мягким тоном.

– Но то, что ты сейчас…

– То, что я сейчас уезжаю, говорит лишь о том, что у меня неотложные дела.

– Ты можешь ответить на мой вопрос?

– Тань я на него ответил полгода назад. Развожусь, потому что есть другая, и все…

Мне казалось, что он произнёс это с особым смаком, так, чтобы я взбесилась, и, видя вот эту его нарочитую небрежность во фразе, я постаралась абстрагироваться от такого понятия, как ревность.

Ревновать есть смысл, когда человек не уверен в себе, когда он точно знает, что ему предпочли кого-то другого. Но Паша не ушёл от меня, он был моим мужем до сих пор.

Почему?

Потому что его девка бегала и не могла ни найти ключи к нему, ни какой-то подход.

Ревность – проявление неуверенности.

А я была уверена в том, что он до сих пор мой. Поэтому ревность нет. Это было, скорее всего, какое-то брезгливое чувство, что он там где-то лазит по каким-то бабам, а ревности не было.

– Паш. Почему тебе так сложно ответить на вопрос без всех твоих вот этих вот загонов, без твоей игры слов.

– Мне нечего тебе отвечать, – пожал плечами Паша и все-таки двинулся в сторону террасной двери, дошёл до неё. Щёлкнул замком и открыл. – Выходные? Да, мы увидимся в выходные?

– Нет, Паш, либо ты мне говоришь сейчас все, что можешь сказать, либо мы не увидимся в выходные. Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, то знай дальше никаких разговоров не будет. Ещё раз приедешь с какой-нибудь недвижкой я тебе эти бумаги сам знаешь в какое место засуну. Ещё раз захочешь поговорить со мной по телефону, и ты просто больше никогда до меня не дозвонишься, захочешь через девочек…

– А вот по поводу девочек вообще интересно вышло. – Паша перебил меня и склонил голову к плечу. – Знаешь, они автоматически выбрали нейтралитет. Мне не рассказывают про тебя. Тебе не рассказывают про меня, умные дети. Согласись, у нас, в принципе, с тобой хорошие дети получались. Не надо было останавливаться. Надо было третьего рожать.

– Ты меня добить хочешь? – Взвилась я, понимая, что он действительно сейчас прыгал у меня по нервам, заставлял меня чувствовать, что я не должна чувствовать. Опять он пытался пробудить во мне злость.

Злость от моего дня рождения, когда Раиса стояла сопли, жевала и рассказывала о том, что Пашенька очень хочет сына. Помогите нам.

Он это пытался сделать, он пытался вывести меня на эмоции так, чтобы я не могла думать.

– Павел, – позвала я его резко, – ты сейчас играешь, не надо уводить меня в другую сторону…

– Я тебя никуда не увожу. Я просто признаю очевидное: у нас хорошие дети, которые выбрали нейтралитет, и нам не надо было уговаривать их пойти на это. Они как-то сами скооперировались. Молодец девочки, умные девочки.

– Если ты сейчас ещё скажешь про сына...

– Нет, Тань, я, наверное, не скажу про сына, потому что ты и так уже завелась. Но в целом ты должна знать, что я был бы не против, если бы мы с тобой родили ребёнка.

– Ты меня пытаешься вывести.

– Не спорю, потому что ты пытаешься удержать меня.

Я зарычала, дёрнулась к нему навстречу, но Паша в этот момент схватил меня за запястье.

– Тань, никакой тайны нету. Я развёлся, потому что кобелина проклятая, потому что я хотел молодую трахать и все. Я развёлся, потому что мне мало было тебя. У нас с тобой были слишком моногамные отношения. Сейчас я свободен, несмотря на то, что у меня официально есть какая-то спутница, в целом я могу себе позволить после переговоров снять любую бабу в ресторане и жарить её всю ночь в номере отеля. В целом я сейчас волен использовать любое своё право на любую вероятность секса втроём, вчетвером, плевать! С тобой у меня этих прав не было, поэтому мы развелись, Танюш, я просто не хотел и дальше продолжать жить в клетке. Жизнь с тобой это золото, но тем не менее это клетка. А мужчины сами по себе, по природе, они не созданы для верности. И меня всегда удерживало в браке с тобой в первую очередь уважение. Я не мог так поступать, но, знаешь, всему приходит рано или поздно конец, поэтому я не вижу какого-то двойного дна в истории нашего развода. Мы разводились, потому что я просто хотел по-другому, потому что я просто хотел без обязательств тогда, когда я хочу, тогда, когда мне это надо. Даже элементарно между заседаниями в машине по-жёсткому. Не надо искать в себе причину, Тань. Причина во мне.

– А когда ты говорил, ты что хочешь обратно, хочешь попробовать обратно?

– Ну ты подумай сама своей головой, я же не железный. Я же вот смотри, как хочу быть и свободным в сексе, и в то же время возвращаться не в пустую квартиру. Циничненько, да?

У меня задрожали губы.

– Так что не надо удивляться таким моим звонкам, сообщениям и желаниям, я просто эгоистичная сволочь, которая хочет и на ёлку залезть, и жопу не ободрать, и девок менять молодых и к жене под бочок возвращаться к её булочкам. К её плюшкам. К долгим нежным вечерам, когда она встаёт за спинкой кресла, кладёт свои ладони мне на плечо, растирает их. Видишь, я вот такая мразь. Так что не задавайся вопросом, почему мы развелись, потому что я тебя уважал и уважаю до сих пор. Поэтому имею право и говорю с тобой честно и откровенно. Понимаешь, любовь моя.

И эта «любовь моя» сорвало все тумблеры, я дёрнулась, вырвала руки у него из захвата и прохрипела:

– Я тебя ненавижу, Градов, ненавижу!

– Я рад, – оскалившись, улыбнулся Павел.

Глава 43

Павел

Я был так рад, что она меня ненавидит, что чуть не потерял сознание.

Когда вышел за порог, меня повело, я схватился нетвёрдой рукой за перила, но все же дошёл до машины. Упал на заднее сиденье, растянулся, хлопнул дверью и хрипло произнёс:

– Вези меня обратно в больницу.

Водитель нахмурился, видя, что мне совсем ненормально, но мне было уже плевать.

Я оказался прав.

Я всегда оказываюсь прав.

Это очень дебильное чувство того, что не может быть у тебя ошибки. Иногда бы рад ошибиться, иногда бы рад понять, что перестраховался старый дурак или ещё что-то сделал не то, но нет…

Такие, как я, они ошибаются.

Доехав до больницы, я вылез из машины и также, пошатываясь, направился в сторону крыльца.

– Вас проводить? – подорвался водитель, но я махнул рукой, дошёл до приёмного покоя. Направился в сторону лифта, долго ехал на свой этаж. Хотя этажей всего там было три.

Геннадий Борисович ждал меня у себя в кабинете.

Я зашёл медленно и присел на кушетку, зажмурил глаза.

– Там все настолько серьёзно?

– Я тебе скажу больше, там все настолько неясно.

Я перевёл взгляд на врача, он вытряхнул мои документы, вытащил какой-то снимок.

– Вот это же фгс правильно, делал чуть больше полугода назад, что в заключении… В заключении ничего страшного нету. Но я, когда сидел, разбирал все бумаги, все думал чего так все странно. И вот смотри, вот здесь… – Геннадий Борисович вышел из-за своего стола, обошёл его и встал напротив, взял ручку и, на свет, показав мне снимок, обвёл одну зону, которая была темнее, чем нужно. – Это опухоль. Её могли посчитать за полип. И странно, какого черта не предложили удалить. Но если это все так, как я думаю, это опухоль, и хорошо, что мы её заметили сейчас, а не через год и не через пять, потому что все это купируется. В общем, я созвонился с онкологом. Езжай в диспансер, сразу иди к заведующему платным отделением, тебя будут ждать, поведут на пэт, чтобы точно. А после они уже решат, что делать, куда тебя отправлять. Будут, скорее всего, брать гистологию. Посмотрим на клетки, какие они, если что, по размерам... Но опять-таки полугодовой снимок давности. Паш… Я могу сказать, что все это обратимо и хорошо, что поймали сейчас. хорошо, что твои обмороки…

– И поэтому кровь была?

– Вполне, – честно ответил Геннадий Борисович и, отложив снимок на стол, сел рядом со мной. – Ты, главное, не расклеивайся и не дури. Я, конечно, понимаю, что ты к своему уходу готовился обстоятельно, но не настолько, чтобы потерять голову от какого-то затемнения на снимке, будут результаты гистологии – будет все более прозрачно.

– И чем грозит?

– Смотри, судя по размерам, – Геннадий Борисович потянулся и потёр подбородок. – Судя по размерам, очень надеюсь обойтись препаратами. Понимаешь, это такое место... Пищевод не самое удобное, не самое удачное. И, конечно, что чаще всего летальный исход. Но обычно люди спохватываются, когда уже становится очень больно. Они списывают это на язву желудка, на постоянную изжогу…

Не было никогда у меня ни изжоги, ни язвы.

Конечно, какой тут будет, если Таня сама готовила всю жизнь, а в ресторанах придирчиво смотрела на меню и качала головой.

Не страдал я таким дерьмом никогда, а уж после курса её нутрициологии, вообще показалось, как будто мне желудок заменили, переваривать только что не камни стал.

– И получается, Паш... Я надеюсь, что удастся обойтись препаратами. Может быть, лучевая терапия нужна будет, в любом случае надо смотреть. Это тебе в этом деле онкологи помогут больше, но явно не я.

– А результаты?

– Ну что результаты? Если все обойдётся терапией, то вполне возможно, что не будет утраты никакой жизнеспособности.

– Но какие последствия буду иметь?

– Это сильные препараты, будет корёжить, будет дискомфортно, придётся перейти на специальное питание, пока как раз-таки идёт терапия, чтобы не нагружать, чтобы не было напряжения. Лишний раз не раздражать эту зону. У нас все это есть.

– А ещё? – тихо спросил я, глядя перед собой ничего не видящим взглядом…

– Ещё я тебе могу сказать, что лучше этим заняться сейчас, чем через десять лет, когда уже поздно будет что-либо делать.

– Но результат-то все равно один будет, даже если химия поможет дальше что? Явно ничего хорошего же не будет.

– Паш, ты рано себя накручиваешь. Мы в двадцать первом веке, слава Богу, и сейчас препараты намного качественнее.

– А если я не захочу лечиться? – Спросил, потому что представлял себе другую картину. Препараты, от которых будет постоянно тошнить, которые посадят печень, убьют почки. Вероятнее всего, будет нарушена работа мозга, потому что это все равно влияет, все влияет на мозг… Те же самые витаминки и те влияют, запускают процессы и создают новые нейронные связи. Хотя Таня уверяла, что новые нейронные связи создаются только тогда, когда ты учишься чему-то новому. И поэтому я не видел смысла мучаться оставшиеся там десять лет, сидя на препаратах, боясь рецидива. Может быть, оно нафиг не надо, может быть проще дожить то, что отмерено, и все, и не скитаться последние годы жизни по больницам, хосписам, стационарам.

– Паша, не дури. – Геннадий Борисович толкнул меня в плечо. – Ты боец или кто?

– Боец, – произнёс я с чувством горечи на губах. Когда девочки росли Таня купила им сказки. Шляпа полное неба и Маленький гордый народец Терри Пратчетта. Сама читала. Ей очень понравились истории. И когда я заинтересовался, стал разбирать, что там, да как, получилось все не слишком утешительно.

У него была серия книг про трех чародеек или ведьм, я так и не понял, потому что был безумно далёк от этого всего, но черным по белому в последних книгах серии была поднята тема эвтаназии, потому что сам писатель страдал какой-то болезнью.

И вот в последней книге Корона пастуха было рассказано, что каждый человек всегда предчувствует свою смерть…

Я тогда ещё посмеялся, Тане сказал, что какую-то фигню она принесла детям, и не надо вообще такое читать, они-то понятно, что детскую серию читали, но они же могли подрасти и начать читать взрослые книги. Таня фыркнула, называя меня слишком закостенелым. А я тогда не придал никакого значения тому, что, оказывается, реально каждый человек чувствует приближение собственной смерти.

Я вот чувствовал, наверное, поэтому все так сложилось.

Наверное, поэтому посчитал правильным остаться одному.

Чтобы не мучить никого своим уходом.

Я уверен, что в свой последний день выкурю сигару. Глотну Джеймсона. Переоденусь в один из своих костюмов любимых и сяду ждать.

Сяду ждать каждую секунду того, когда моё сердце замрёт.

Примерно так это будет.