Текст книги "Зеркало для двоих (СИ)"
Автор книги: Анна Смолякова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
– Юль, ты лучше расскажи, что случилось, на душе легче станет. Попробуем вместе разобраться в твоих проблемах. Выясним глубинную причину, а тогда и выход из ситуации сам собой найдется, – Галка, слегка наклонясь вперед, буравила взглядом невидимую точку у нее на лбу.
«Кажется, где-то там находится центр гипнотического воздействия… Черемисина, похоже, совсем с ума сошла».
– Галочка, милая, – Юлька, копируя ее позу и взгляд, тоже наклонилась вперед, – у меня нет проблем, зачем же мне выдумать их ради твоего удовольствия? Пора бы понять, что наши отношения с Юрием Геннадьевичем теперь не выходят за рамки деловых.
Предчувствуя интересный поворот событий, Оленька нащупала у себя за спиной стул и неслышно опустилась на сиденье. Тамара Васильевна неодобрительно покачала головой.
– Вот именно: пора бы понять. И, прежде всего, тебе. Понять и принять это, – Галка протянула худую смуглую руку, достала с соседней тумбочки недопитую фанту и сделала несколько жадных глотков. Острый кадык на ее длинной шее запрыгал вверх-вниз. Прихлебывая из бутылки, Черемисина не отводила внимательных глаз от Юлькиного лица. – Самое глупое, что можно сделать в данной ситуации, – это спрятать голову в песок. Да, была любовь, да, он тебя бросил. Да, ты страдаешь. Так и страдай с достоинством. Не нужно этого стесняться и делать вид, что тебе все равно.
«Боже, сколько внимания к моей скромной персоне! У Галки это внимание исследовательское, у Тамары Васильевны – матерински-понимающее, у Оленьки – сентиментально-жалостливое». – Юлька встала, бегло просмотрела несколько папок в шкафу, а потом вдруг развернулась на 180 градусов и подошла к зеркалу. Она заранее знала, что увидит, и не ошиблась. По ту сторону стекла возникло лицо девушки с неуверенными глазами. Оно, вполне возможно, могло вызвать симпатию, но отнюдь не страстную любовь… Это было лицо вечной подруги.
– Так ты меня принципиально игнорируешь? – откуда-то из-за плеча выплыло отражение жаждущей боя Галины.
Юльке сражаться не хотелось и не хотелось совсем ничего. Может быть, только оказаться дома, вот прямо сейчас, сию секунду. И чтобы рядом не было ни души.
– Галя, хватит уже, оставь девчонку. – Тамара Васильевна плеснула себе травяного настоя из термоса, выпила его тремя большими глотками и убрала кружку в тумбочку. – Что ты ее мучаешь? Ей, знаешь, и без нас тошно.
Юлька сама не успела понять, почему эта невинная, более того, призванная защитить ее фраза вдруг стала последней каплей.
– А с чего вы вообще взяли, что мне тошно и я страдаю? – Она села на край стола, вызывающе закинув ногу на ногу. – Вы меня уже достали своей жалостью. Я что, похожа на несчастную брошенную женщину?
– В общем да, – невозмутимо проговорила Галина, окидывая взглядом Юлькину фигуру и не обращая внимания на предупредительные знаки Тамары Васильевны. – Но само по себе это даже и не плохо. Ты пойми, не стыдно быть обиженной или брошенной! Я вот, например, не стесняюсь того, что муж со мной развелся. Заметь, не я с ним, а он со мной. Нашел себе сексуальную блондинку с бюстом четвертого размера…
При этих словах Оленька мучительно покраснела. Заметив ее смущение, Галка коротко хохотнула:
– Олюшка, милая, я не тебя имела в виду. Поверь, тебя так же сложно назвать «сексуальной блондинкой», как меня Венерой Милосской.
– Интересно, а что тебя во мне не устраивает? – обиделась Зюзенко.
– Меня устраивает абсолютно все. И вообще, главное, чтобы твой муж был доволен.
– А он доволен. Вы знаете, девочки… – мгновенно утешившаяся Оленька уже приготовилась придать лицу интимное выражение и рассказать очередную пикантную историю из своей жизни, но, поймав на себе выразительный взгляд Галки, испуганно замолчала.
– Так что ты можешь нам сказать по этому поводу? – похоже, Черемисина вцепилась в Юльку мертвой хваткой и отпускать не собиралась.
– Ничего, – пожала плечами Юля и, обойдя стол, села на свое место.
– Галина, прекрати, – проворчала Тамара Васильевна. – Что за бес в тебя вселился?
– Я просто не понимаю, почему некоторые хотят выглядеть лучше и удачливее других.
– Господи, да ничего я не хочу! – всплеснула руками Юлька. – Просто… просто мы расстались по моей инициативе. Я встретила другого человека. Красивого, умного, обеспеченного. Юра меня понял и простил. Не могу же я злиться на него за то, что он тоже решил устроить свою личную жизнь?
– А вот это ты врешь, подруга! – оживилась Галка, почувствовав новый прилив энергии. – Добровольно ни одна баба не откажется от такого мужчины, как Юрий. Уж не хочешь ли ты сказать, что твой новый избранник умнее Юрия Геннадьевича? Или обходительнее? А может быть, он зарабатывает больше? Или, страшно себе представить, красивее?
– Красивее. Умнее. Обходительнее. И зарабатывает больше. Все?
– Все. Но тогда это, наверное, сам Сергей Селезнев! – с пафосом произнесла Галина, ткнув пальцем в календарь с изображением кумира, висевший на стене за ее спиной.
На календаре был запечатлен кадр из последнего боевика, принесшего Селезневу приз за лучшую мужскую роль, а армии его поклонниц – изрядное пополнение.
Черноволосый красавец, с рельефной мускулатурой и грустными карими глазами, стоял у края обрыва и смотрел вдаль, скрестив руки на груди. Взор его был устремлен на листок со списком предприятий, не сдавших отчет за 3-й квартал, прикрепленный Галиной к углу фотографии. Видимо, супермена очень волновала судьба фирм-должников, потому что на лице его лежала печать прямо-таки неземной тоски. Довершал композицию весь утыканный искусственными розочками, еле живой плющ, обвивающийся вокруг календаря. Один цветок печально свесился вниз, как раз над головой супермена, наподобие гигантской купальной шапочки, придавая красавцу чрезвычайно глупый вид.
– Да, это Сергей Селезнев, – лаконично ответила Юлька и, всем своим видом показав, что разговор закончен, снова включила компьютер.
Ошалевшая Оленька перевела безумный взгляд с Галины на Тамару Васильевну. Та тяжело вздохнула и печально покачала головой. Видимо, не найдя в ее поведении ответа, Оленька решилась обратиться непосредственно к Юльке.
– Юлечка, это правда?
– Конечно, правда, – с нескрываемым сарказмом произнесла Галина. – Скоро у них с Сергеем свадьба, а свидетелями будут Филипп Киркоров и Алла Пугачева. Ты попроси, может, и тебя пригласят… А что, будущая мадам Селезнева расскажет нам что-нибудь о своих встречах со знаменитостью или сохранит все в тайне?
– Расскажу. Но только не сегодня. У меня еще очень много работы, – проговорила Юлька и уткнулась в экран монитора.
* * *
На экране телевизора веселился любимец женщин Филипп с развевающимися по ветру заячьими ушами. Периодически он полностью превращался то в мультяшного зайца с наглой ухмылкой на морде, то в очаровательную киску с бантиком. Хотя, вполне возможно, что киской оборачивалась Алла Борисовна. Подробностей клипа Таня уже не помнила, а лишний раз поднимать глаза на экран опасалась, потому что прямо перед маленьким кухонным телевизором, на краю деревянной полочки, стояла тарелка со свеженарезанным, на редкость едким луком. Добавлять его в мясо нужно было только минут через десять, а крышкой накрывать нельзя – задохнется. Поэтому Татьяна шинковала морковь, низко опустив голову и мужественно борясь со слезами. Впрочем, она не особенно страдала из-за отсутствия зрительных впечатлений. Ей гораздо больше нравилось слушать Киркорова, чем смотреть на него. Внешность общепризнанного красавца ее абсолютно не привлекала, а вот в голосе было что-то такое: то ли скрытая страсть, то ли легкая самоирония сильного мужчины… И даже это дурацкое «зайка моя» Филя умел подать так, что внутри все мгновенно обрывалось, а по спине пробегал приятный, будоражащий холодок.
Таня смахнула морковь с разделочной доски в стеклянную огнеупорную кастрюлю, в такт заключительному музыкальному аккорду опустила крышку и устало плюхнулась на табурет. Готовить она не любила и честно предупредила об этом Юрку, прежде чем переехать к нему:
– Знаешь, я, конечно, могу повыпендриваться для порядка недели две, не больше. Будут тебе и котлеты по-киевски, и зразы из телятины, и заливная рыба… Но потом, друг мой любезный, вернемся к полуфабрикатам. Не нравится – вози меня каждый день ужинать в ресторан!
Юра усмехался каким-то своим мыслям, наверное, предполагая, что ему удастся перевоспитать строптивую подругу. Таня делала вид, что не замечает его нарочито-неприкрытой иронии. И вместе они продолжали скидывать в большую спортивную сумку заранее приготовленные к переезду книги. Еще одна небольшая сумочка, застегнутая на «молнию», уже дожидалась у порога. Когда баул был набит доверху, Татьяна села на краешек дивана, по-детсадовски сложила руки на коленях и провозгласила:
– Ну, все, я готова ехать!
Юрка перевел растерянный взгляд с книжного баула на ее умиротворенное лицо и, немного помедлив, спросил:
– И это что, все вещи, которые ты собираешься взять с собой?
– Ну, да, – она недоуменно пожала плечами, начиная ощущать непонятный дискомфорт.
– Ясно. – Юрий резко встал, повесил большую сумку себе на плечо, а маленькую подхватил правой рукой. – Пойдем.
Татьяна направилась было следом, но у самого выхода из комнаты вдруг решительно взяла его за рукав и развернула к себе лицом:
– Юра, давай сразу расставим все точки над «i». Тебя что-то тревожит?
– С чего ты взяла? Все нормально…
«А неплохо сыграно, – отметила Таня про себя. – Выражение лица в меру озадаченное и довольно спокойное. Такое и должно быть у человека, которому задали странный, с его точки зрения, вопрос. Нет ни натянутой, чуть виноватой улыбки, ни ледяного блеска обиды в глазах…» И все же бледная тень какой-то покорной отстраненности во взгляде, отстраненности необычной и пугающей, заставила ее еще раз повторить свой вопрос:
– Юра, что тебя тревожит?
Коротецкий попытался отшутиться, говорил что-то про беспорядок в его квартире, про неработающую микроволновку, про шумных соседей, но Таня остановила его легким прикосновением холодных пальцев к губам:
– Юр, скажи правду!
Он устало вздохнул, неловко опустил сумку с книгами на пол и не очень уверенно произнес:
– Понимаешь, это, наверное, глупо. Но я вдруг понял, что ты переезжаешь ко мне ненадолго… И дело даже не в том, что ты берешь из дома только эти книги и необходимый минимум одежды… Как бы тебе это объяснить?.. В общем, ты слишком спокойна, нет в тебе ни радости, ни волнения. Будто это всего лишь обыденный, ничего не значащий жизненный эпизод… Я тебя не обидел?
– Нет-нет. – Таня снова присела на диван, достала из сумочки пачку «Салема» и закурила. – Говори. Мне это важно.
– Ты вообще всегда какая-то чужая… Вроде бы здесь, рядом со мной, говоришь что-то ласковое, отвечаешь на поцелуи и в то же время будто наблюдаешь за всем откуда-то издалека… Впрочем, все это ерунда, конечно…
– Нет, не ерунда. – Она аккуратно стряхнула пепел с сигареты и на секунду задумалась, слегка прикусив полную нижнюю губу. – Не ерунда…
… До девяти лет Таня Самсонова была абсолютно уверена в том, что ей предначертано судьбой стать счастливейшим человеком. Предначертано еще задолго до ее рождения. Иначе откуда бы взялись все блага сразу: и милая, добрая мама, и веселый, энергичный папа, и лохматый серый кот, и целая стена, уставленная интереснейшими книжками? Она любила и маму, и папу, и кота, хотя тот и драл ее нещадно в ответ на попытки нарядить его боевым скакуном. Однако без кота Таня спокойно могла бы прожить неделю, без папы с мамой, наверное, целый день, а вот без книжек – не больше пяти минут. Даже за обеденный стол она обычно садилась с каким-нибудь «Таинственным островом» и «глотала» страницы вперемешку с куриным бульоном. Естественно, у нее были любимые герои, и она с равным удовольствием представляла себя то благородным рыцарем Айвенго, то отважной Жанной Д’Арк, то утонченной Офелией. Впрочем, Офелия нравилась ей меньше остальных, и Таня крайне удивилась, если бы еще год назад кто-нибудь сказал, что вскоре ей захочется быть похожей на эту странную девушку, уделяющую слишком много внимания любви…
Когда первого сентября в 3-й «Б» привели новенького, вся женская половина замерла в напряженном предвкушении соперничества. По классу пронесся легкий шепоток, а Танин сосед по парте, противный Мишка Супрунов, гнусно протянул:
– А новенького, как детсадовца, мама за ручку привела!
Мишка произнес это довольно громко, так, чтобы все услышали. Услышала и мама новенького, мгновенно ослабившая пальцы и отпустившая смуглую кисть сына, и сам мальчик, быстро и незаметно погладивший маму по руке и бросивший на Мишку острый, пронзительный взгляд. Тани коснулся лишь его слабый отблеск, но и этого оказалось достаточно, чтобы она коротко, словно обжегшись, втянула в себя воздух и ясно поняла, что влюбилась бесповоротно и на всю жизнь.
– Алеша Карпенко теперь будет учиться в вашем классе. Он приехал из Ленинграда вместе с родителями, – поясняла учительница. А Таня не отрываясь смотрела на ровно постриженную прямую челку, на темно-карие глаза и пушистые черные ресницы, на плотно сжатые губы и пальцы, по-прежнему удерживающие мамину руку.
Новенького посадили рядом с Жанной Гусевой, и она тут же принялась что-то объяснять ему быстрым-быстрым шепотом. Алеша вежливо улыбался, раскладывая на своей половине парты школьные принадлежности, но, похоже, не особенно интересовался тем, что говорила соседка. Глаза его были устремлены на молодую учительницу в клетчатой юбке и малиновой вязаной жилетке, которая уже начала свои объяснения. Тане понравилось, что во взгляде его читалось не показное старание отличника, а только спокойное, уважительное внимание и полное равнодушие к вещам посторонним, к уроку не относящимся. А вокруг происходило много интересного. И Татьяна была просто уверена, что Алеша, так же, как и она сама, чувствует и оценивающие взгляды пацанов, уже прикидывающих на глаз силу и ловкость новенького, и томные взоры девчонок, заинтересовавшихся необычайно красивым мальчиком. Но на сердце у нее было спокойно. Она знала, что они с Алешей, несомненно, предназначены друг для друга и их объяснение в любви будет неизбежным и красивым, как в книгах. Иначе и быть не может.
На первой же перемене Таня подошла к новенькому, протянула ему руку и без тени смущения произнесла:
– Давай с тобой дружить.
– Давай, – сдержанно улыбнулся мальчик, – а как тебя зовут?
– Таня Самсонова…
Алеша ничего не ответил, даже не кивнул головой. Татьяна чувствовала, что надо еще что-то сказать. Глупо стоять просто так, глубоко засунув руки в карманы черного школьного фартука, и глядеть в его удивительные, серьезные глаза. Лешу же, казалось, пауза ничуть не тяготила. «Да, он действительно похож на благородного Робин Гуда, – пронеслось у нее в голове. – Красивый, спокойный. Конечно, смелый… С таким не страшно оказаться в стане врагов. Мы бы сражались рука об руку, и он бы, наверное, даже спас меня…»
– Алеша, – она переступила с ноги на ногу и задвинула пяткой под парту чей-то валяющийся в проходе портфель, – ты проводишь меня сегодня домой?
Таня и сама толком не могла объяснить, зачем ей это понадобилось. Она прекрасно добиралась до дома в одиночестве, тем более что и идти нужно было всего два квартала. Еще в первом классе, чтобы доказать свою независимость, она запретила маме встречать ее из школы, но теперь… Ей ужасно хотелось, чтобы Алеша шел рядом, нес ее портфель и чтобы все вокруг оборачивались на них и, может быть, даже кричали: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!»
Алеша по-прежнему хранил молчание и все так же сдержанно улыбался, зато откуда-то из-за спины раздалось возмущенное шипение Гусевой:
– Ну, Самсонова и нахалка!
И Таня поняла, что их с Лешей разговор стал предметом внимания одноклассников. По спине побежали нехорошие мурашки, колени задрожали. «Ну, что же ты? Что же ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь!» – мысленно молила она новенького, чувствуя, что пауза затягивается. И он наконец разлепил губы и произнес вежливо и как бы извиняясь:
– Понимаешь, Таня, я рад твоей дружбе, но до дома провожать тебя не буду…
– Почему? – глупо спросила она, чувствуя, как тишина за спиной становится зловещей, готовой в любой момент взорваться жестоким смехом.
– Потому что мне бы хотелось дружить с красивой девочкой, – Алеша развел руками совсем как взрослый: мол, ничего поделать не могу, прости! – и сел на свое место. А Татьяна осталась стоять на месте, не слыша ни презрительного фырканья, ни радостного улюлюканья одноклассников, с ужасом чувствуя, как жаркая краска то ли стыда, то ли обиды заливает все ее лицо до самых корней тонких рыжих волос.
– Красавица народная, как бомба водородная! – напоследок пропел Мишка Супрунов и тоже поспешил за парту, потому что в класс уже входила учительница с журналом под мышкой. Таня быстро сгребла в портфель учебник и тетрадки и выскочила в коридор. Если ей и хотелось плакать, то только от несправедливости происходящего. Как, как могло случиться, что этот удивительный, избранный мальчик не узнал свою Джульетту, свою Офелию, свою Констанцию Бонасье? И не просто не узнал, но еще и отдал на растерзание злобным врагам? Может быть, он просто побоялся? Но ведь герои не должны трусить!
Дома Таня, не снимая плаща и не расшнуровывая ботинок, подошла к большому зеркалу в прихожей. Она не ожидала увидеть ничего нового, скорее пыталась найти подтверждение своей уверенности, что она нормальная, симпатичная девочка, которая нравится и себе самой, и маме с папой. Но коварное стекло вдруг решило открыть ей страшную правду. Таня вглядывалась в холодную зеркальную гладь и словно впервые узнавала и неровную кожу с бледными пятнами веснушек, и маленькие глаза со светлыми, тонкими ресничками, и вытянутый нос, и безобразные рыжие волосы. Отчаяние медленно овладевало всем ее существом. Тане ужасно захотелось расцарапать это, вдруг ставшее ненавистным лицо. Провести ногтями по щекам так, чтобы остались глубокие розовые борозды, а из глаз брызнули слезы… «Я некрасивая?» – с последним отзвуком надежды спросила она у своего отражения, и где-то в глубине себя услышала безрадостный ответ.
Впрочем, к приходу родителей она уже была умытой, чинной и внешне абсолютно спокойной. Часов в семь позвонила учительница и пожаловалась, что Таня сбежала с урока.
– Что случилось? – серьезно спросил отец.
Она выпрямилась, отложила в сторону вилку и внятно проговорила:
– Папа, так было надо, честное слово.
На этом инцидент был исчерпан. Честному слову в семье Самсоновых верили…
С этого дня жизнь ее полностью переменилась. Таня начала бояться зеркала. Не то чтобы она совсем в него не смотрелась, нужно ведь было чистить зубы и заплетать косу. Просто теперь она ограничивалась быстрым поверхностным взглядом, вполне достаточным для того, чтобы оценить аккуратность прически, но не позволяющим разглядеть детали.
Но однажды Татьяна все-таки набралась смелости… Мама с папой еще не вернулись с работы, и наблюдать за ней имел возможность только лохматый серый кот. Который, впрочем, этой возможностью и воспользовался, проводив ее до маминого туалетного столика перед зеркалом и усевшись неподалеку на собственный хвост. Таня мысленно просчитала до десяти, а потом заставила себя поднять глаза. Отражение было все таким же: отчаянно некрасивым и заранее испуганным. Она вздохнула и принялась за дело.
На полированной полочке перед трюмо стояло множество скляночек и флаконов, распространяющих вокруг удивительный, нежный аромат. Таня раньше любила смотреть, как мама собирается в театр или в гости, и поэтому примерно представляла, как и для чего используется то или иное средство. Первым делом она взяла в руки небольшой тюбик с тональным кремом и выдавила розовую полоску себе на ладонь. Крем пах взрослой, запретной жизнью, наверное, поэтому пальцы ее дрожали, когда она наносила первые робкие мазки на нос и щеки. Потом в ход пошла пудра «Балет», потом черный карандаш, потом тушь для ресниц… Тени для век и губную помаду Таня сразу решительно отодвинула в сторону. Ну, не могло быть у настоящей красавицы синих полукружий над глазами и алых, блестящих губ!
Старинные часы на стене пробили половину шестого. До прихода родителей оставалось чуть меньше часа. Татьяна сделал несколько шагов назад и взглянула на свое отражение так, как художник смотрит на только что написанную картину. Нет, она не стала похожей на героиню «Ералаша», распугавшую своим «макияжем» грабителей, но лицо ее все же приобрело какое-то неживое, жалкое выражение. А самое страшное, что оно не сделалось красивым. Щеки оставались все такими же одутловатыми, глазки – маленькими и невыразительными, а губы расплывшимися и бесформенными…
В ванную Таня кота не пустила, оставив его сиротливо мяукать за дверью. Включенная на полную мощность вода хлестала из крана, теплые брызги стекали по стенам и большому прямоугольному зеркалу, а она сидела на кафельном полу и горько плакала, искренне не понимая, почему где-то там, в небесной канцелярии, так сурово наказать решили именно ее. В конце концов, умывшись душистым цветочным мылом, Таня выползла из ванной, уныло прошествовала мимо обиженного кота и заперлась в своей комнате, среди некогда любимых книг. Смотреть на разноцветные корешки толстых томов сейчас было необычайно грустно. Татьяна подошла к полке, достала одну из книжек, со взрослой, усталой усмешкой перелистала ее и с остервенением засунула на место, сминая и подгибая страницы. Конечно же! Все ее любимые героини были красавицами: и Констанция, и леди Ровенна, и Люба Шевцова. Одна несчастная Пеппи Длинныйчулок могла составить ей достойную компанию. А что? Те же рыжие волосы, те же веснушки, та же нескладная фигура. Но только если Пеппи напоминала очаровательного мальчишку-озорника, то Таня, к сожалению, лишь робкую, светлоглазую тихоню-отличницу… А еще Пеппи были неведомы страдания любви. Не то что этим красавицам Джульеттам-Офелиям. Одна из-за любви отравилась, другая – утопилась! Таня немного подумала и вытащила из шкафа синенький томик Шекспира. Мама всегда убирала его на самую верхнюю полку, приговаривая: «Тебе еще рано это читать, все равно ничего не поймешь».
Но Татьяна упрямо переставляла книжку вниз и вечерами, устроившись в кровати, погружалась в мир кровопролитных страстей и безумной любви. Сейчас ей очень хотелось найти сцену похорон Офелии. «Вот возьму и умру, – размышляла она, – просто не захочу жить и погасну, как электрическая лампочка. Тогда меня положат в гроб, и все идущие на кладбище будут говорить: «А ведь она, в сущности, была красивой!» Меня нарядят в белое платье и волосы уберут цветами. И, может быть, тогда Алеша, как Лаэрт, кинется в мою могилу и станет кричать, что это он виноват в моей гибели, что он просто хотел меня позлить. Но будет уже поздно…» Таня почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, а подбородок перекашивается от подступающих рыданий, и уже сквозь соленую, дрожащую пелену она заметила строки, заставившие ее мгновенно протереть кулачком глаза и поднести книжку поближе к настольной лампе.
«Офелия, я очень бы хотела, чтоб ваша красота была причиной дикого расстройства принца», – говорила дочери Полония королева Гертруда. О том, что хотел выразить этими строками Шекспир, Татьяна задуматься просто не успела. Она мгновенно определила для этой фразы свой личный, магический смысл. Теперь эти слова звучали как заклинание.
– Офелия, я очень бы хотела, чтоб ваша красота… – старательно проговаривала Таня, делая акцент на слове «очень» и обращаясь больше к самой себе, чем к утонувшей красавице. Она почему-то вдруг поверила в чудо. Поверила в то, что если очень-очень хотеть, то эта русалочья красота придет и к ней. Придет нежданно-негаданно. Просто в одно прекрасное утро она подойдет к зеркалу и увидит в нем стройную блондинку с бездонными глазами и красиво изогнутыми бровями.
Но время шло, и ничего не менялось. Постепенно Таня совсем отдалилась от одноклассников. Теперь она даже на перемене не выходила из-за своей парты и до самого звонка сидела, уставившись в ближайшую стену, и до смерти боясь встретиться взглядом с Алешей. Сначала переменам, случившимся с ней, удивлялись, а потом привыкли. Правда, как-то раз, в мае, учительница по старой памяти предложила ей изображать латышку на школьном празднике, посвященном единству пятнадцати республик, но наткнулась на такой тоскливый и обреченный взгляд, что тут же осеклась и скомкала остаток разговора. Таня с трудом дождалась начала летних каникул, все еще надеясь, что к осени заклинание наконец подействует…
Это случилось обычным июльским днем. Татьяна вместе с родителями загорала на пляже в Серебряном Бору. Она предпочитала лежать на животе, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение свое веснушчатое лицо, но мама, внимательно следившая за минутной стрелкой наручных часиков, периодически заставляла ее переворачиваться с боку на бок.
– Ну, мам, мне и так хорошо. Можно я маленько подремлю? – ныла Татьяна, придумав очередной повод для того, чтобы не ложиться на спину.
– Дремать нельзя, обгоришь! И потом, что ты как старушонка столетняя: «Подремлю, подремлю…» Шла бы лучше с ребятишками в волейбол поиграла.
Таня бросила унылый взгляд на кучку загорелых девчонок и мальчишек, кидающих по кругу разноцветный мяч, отрицательно помотала головой и покорно опустилась на спину, при этом не забыв прикрыть большую половину лица огромной белой панамой.
Ей было жарко и тоскливо. Таня смотрела, как мамины плечи и икры постепенно покрываются неровными красными пятнами, тяжело вздыхала и приговаривала, как бы ни к кому конкретно не обращаясь:
– Наверное, нам пора домой… Наверное, солнце сегодня слишком активное…
– Татьяна, это просто ты сегодня слишком скучная! – наконец не выдержал отец. – Иди искупайся и остынь.
– А ты пойдешь со мной?
– Нет. Я останусь с мамой… Но ты смотри, от берега далеко не отходи.
Таня вздохнула печально, как ослик Иа-иа, и нехотя поплелась к реке, огибая распластавшиеся на песке тела. Впрочем, освежающая близость воды все же вдохнула в нее некоторый оптимизм. Она резонно рассудила, что купаться – это в любом случае значительно приятнее, чем валяться на покрывале, как бревно, и поэтому намочила ступни уже без неудовольствия. В воду Татьяна вошла, широко расставив локти и втянув в себя живот. Отмель была здесь довольно длинной, и она бесстрашно зашагала вперед, разводя руками волны и постепенно привыкая к блаженному холоду. Где-то там, на песке, остались папа и мама, изнывающие от жары и не ведающие, какое это удовольствие – спрятаться в водной толще от палящих лучей. Таня обернулась, чтобы помахать им ладошкой и позвать к себе, и сделала один, всего один неверный шаг…
Потом знатоки пляжа наперебой клялись, что здесь сроду не было никаких ям – ровное, чистое песчаное дно! Но это было потом… А в тот момент волны мгновенно сомкнулись над ее головой. Таня даже не успела испугаться. Она медленно опускалась вниз и спокойно наблюдала, как от ее губ отрываются маленькие воздушные пузырьки. Пузырьки бесшумно поднимались вверх, собирались в ажурный качающийся столбик и почему-то не лопались. И вдруг стало безумно интересно, что же там, над головой? Она запрокинула лицо и увидела Ее… Это была Офелия. Она плыла сверху и пристально глядела Тане в глаза. Ее лицо казалось удивительно светлым и чистым, первозданно чистым. Довольно простые черты были преисполнены благородства, а в глазах светилась какая-то нездешняя отстраненность. Девушка казалась невозможно красивой, и вдруг Таня с каким-то радостным ужасом поняла, что у Офелии – ее, Танино, лицо! «Неужели заклинание подействовало?» – подумала она, погружаясь в глухую темноту…
Следующим чувством была жгучая обида. Ее больно и бесцеремонно волокли куда-то за волосы.
– Давай-давай, дыши, русалка! – кричал мускулистый молодой парень, вытаскивая Таню на надувной матрац. Она хотела было возмутиться, но почувствовала, что и нос, и горло щиплет от противной речной воды.
– Ну, вроде живая…
Татьяна так важно и церемонно кивнула, что парень засмеялся. Тут же неизвестно откуда возникший папа подхватил ее на руки и понес на берег к рыдающей, испуганной маме. Нос все еще щипало, говорить не хотелось. Таня лежала головой у мамы на коленях, выслушивала, какая она замечательная, любимая, непослушная, возмутительная и драгоценная девочка, и думала о своем. Теперь она знала тайну: она видела лицо Офелии и поняла, что оно по-настоящему красиво…
Все изменилось не в мгновение ока и даже не за один месяц. Но Таня не торопила события. Теперь ей даже не было важно, увидит ли кто-нибудь кроме нее лицо Офелии. Главное, что его видела она. И в седьмом классе, когда девчонки понемногу начали подкрашивать реснички и подводить брови, Татьяна продолжала намеренно обнажать чересчур высокий лоб и презрительно отказывалась от туши и румян. Вскоре у нее появились первые страстные поклонники, а когда на выпускном вечере Алеша Карпенко поднес к губам ее руку и внятно проговорил: «Ты красивая, ты необыкновенная. Я люблю тебя», – она только грустно усмехнулась про себя: «И этот увидел»…
Впрочем, всего этого она Юрке, конечно же, не рассказала. Неторопливо докурив сигарету, Таня поднялась с дивана, подошла к нему и прижалась щекой к его груди.
– Я люблю тебя. Просто люблю. А все остальное – чепуха…
Чуть дрожащие Юркины пальцы погладили ее затылок:
– Я тоже тебя люблю…
– И еще я хочу, чтобы ты знал: я останусь с тобой навсегда. Можешь в этом не сомневаться.
– Это что, угроза? – попытался пошутить Коротецкий, но в его голосе послышалось облегчение.
– Это торжественная клятва!
Он обхватил ее лицо ладонями и поцеловал в сухие полуоткрытые губы…
… Время пролетело быстро. С момента переезда прошло уже не две, а целых пять недель, а Таня продолжала готовить каждый вечер какое-нибудь изысканное блюдо, не испытывая, правда, при этом гордого удовлетворения хозяйки, а просто радуясь вместе с Юркой тому, что у них почти настоящая семья с любящим мужем, спешащим с работы, и заботливой женой, копошащейся у плиты.
«Именно копошащейся, – вдруг с иронией подумала она, бросив взгляд на тарелку с нарезанным луком. – Возилась два часа суетливо и бестолково, как полевая мышь в трехлитровой банке, а самый главный ингредиент положить забыла. Тоже мне, кулинарка!»
Татьяна поднялась с табурета, надела кухонную рукавичку и заглянула в кастрюлю. Мясо выглядело в общем-то неплохо, во всяком случае, съедобно, но запах навевал печальные воспоминания об общепитовской столовой.
