Текст книги "Зеркало для двоих (СИ)"

Автор книги: Анна Смолякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

– Ну что, приехали? – Палаткин припарковал джип неподалеку от входа и откинулся на спинку сиденья. Юлька скосила глаза на циферблат его наручных часов. Было еще только половина девятого, слишком рано для того, чтобы начали появляться соседки по отделу.

– Может быть, я пока посижу в машине? – она произнесла это негромко и даже просительно.

– Собираешься продемонстрировать то, что мы приехали вместе?.. Знаешь, мне кажется, что это излишне. Не надо разбрасываться на мелкие эффекты. Я тебе обещаю, что сегодня твои подруги и так убедятся в том, что я – это Селезнев.

Юля, вздохнув, нажала на ручку двери.

– Только не подведи, Сережа. Я очень на тебя рассчитываю, – сказала она прежде, чем выйти из автомобиля.

В экономическом отделе, естественно, еще никого не было. Юлька открыла дверь своим ключом, повесила пальто в шкаф и села за стол. Она уже очень давно не приходила первой и сейчас с удивлением рассматривала знакомый кабинет. Оказывается, каждое рабочее место хранило информацию о своем хозяине. Вот заботливо обмотанный шнуром чайник на тумбочке Тамары Васильевны, рядом с ним последний номер «Верены». Вот пилочка для ногтей рядом с клавиатурой Оленькиного компьютера, а вот идеально аккуратный Галинин стол, и на стене, за спинкой ее стула – несколько поблекший календарь с портретом Селезнева…

Дверь тихонько скрипнула. В щель просунулась голова Тамары Васильевны с обеспокоенными и непонимающими глазами. Она обвела кабинет взглядом, наткнулась на Юльку и только потом вошла.

– Юлечка? Вот уже не ожидала тебя так рано увидеть. Обычно я прихожу первая, пока девчонки подтянутся, уже и чайник вскипятить успеваю…

– Просто сегодня так получилось, что пришлось раньше выйти из дома.

Тамара Васильевна достала из шкафа трехлитровую банку и принялась натягивать на нее свой вязанный берет, поблескивающий мелкими капельками дождя.

– Это во сколько же ты встала? Ты ведь теперь, кажется, где-то в районе Водного стадиона живешь?

– Я ехала не из своей квартиры, – Юлька мучительно покраснела. Но женщина, кажется, нисколько не смутилась.

– У мамы ночевала? – переспросила она все с той же доброжелательной улыбкой.

– Нет, не у мамы…

Слова застряли в воздухе. Юле даже казалось, что она видит их, зависшие на мгновение, как тяжелые дождевые капли на карнизе. Ярость и злость, с которыми она собиралась бросить в лицо своим соседкам по кабинету: «Да, я любовница Сергея Селезнева!», вдруг куда-то делись. Она видела только сочувственные и уже немного осуждающие глаза Тамары Васильевны, казалось, говорящие: «Ну, хватит уже, девочка. Поиграли, и будет. Сказке пора заканчиваться».

Следующей появилась Галина, бросившая короткое: «здравствуйте» и на секунду задержавшаяся на Юльке странным взглядом. Оленька прибежала только без двух минут девять. Она вошла в кабинет как-то боком, все время озираясь назад, и, прямо в своем кожаном турецком пальто плюхнувшись на стул, потрясенно и даже испуганно выдохнула:

– Ой!..

Это ее «ой» явно нуждалось в продолжении.

– Ну, что еще случилось? – добродушно поинтересовалась Тамара Васильевна.

– Ой, я не знаю, конечно, но, по-моему, я только что видела Селезнева. И еще, вроде бы он идет к нам в банк… И самое главное, мне кажется, это действительно он… – последнюю фразу Оленька произнесла жалобно, посматривая на Галину, словно извиняясь за то, что своим сообщением заставила пошатнуться стройную систему ее доказательств. – Нет, мне, правда, так кажется… Я почти все фильмы с ним видела.

– Ну-ну, – спокойно отозвалась Галина, продолжая выравнивать и без того идеально ровную стопку бумаг на столе.

Юлька замерла. Она уже очень жалела, что не заставила Сергея поделиться с ней своими планами. А вдруг он выкинет что-нибудь такое, что она просто не успеет сориентироваться? А вдруг они начнут говорить невпопад и мгновенно станут похожими на первоклашек, забывших слова на школьной линейке, отчаянно делающих друг другу знаки глазами и беззвучно шевелящих губами. Нет, надо, обязательно надо было договориться заранее…

Изредка тишина в коридоре нарушалась звуком чьих-нибудь торопливых шагов, и каждый раз Юля вздрагивала. Но это оказывались то секретарша директора, то тетя Шура, летящая откуда-то со своим ведром и шваброй, то какой-то незнакомый мужчина в длинном драповом пальто и с кожаной папкой под мышкой. Палаткин не показывался. Конечно, может быть, Оленька и обманулась относительно его намерений зайти к ним в банк, а может быть… Юлька даже вздрогнула от внезапно посетившей ее мысли. Чем черт не шутит? Может, это на самом деле был Сергей Селезнев? А что, банк у них относительно молодой, но с хорошей репутацией. Почему бы известному артисту не разместить здесь свой вклад? И тогда вполне понятно, что свои дела он решил на первом этаже и не стал проходить мимо экономического отдела… И вдруг ее бросило сначала в жар, а потом сразу в холод. Цепким умом экономиста она внезапно окинула все возможные последствия визита в банк настоящего Селезнева и поняла, что надо немедленно уходить самой и постараться перехватить у входа Палаткина. «Что будет, если Селезнев столкнется в коридоре с моим Сережей? – Юля еще не успела как следует осознать, что мысленно назвала Сергея «своим», когда новая ужасная мысль окатила ее ледяной волной. – Что будет, если Селезневу понадобится за чем-нибудь зайти в директорский кабинет? А что? Все возможно. Все-таки гость такого ранга! Тогда он неизбежно пройдет мимо полуоткрытой двери экономического отдела, может быть, даже бросит в ее сторону равнодушный, мимолетный взгляд. И все…» Это стало бы не просто крахом, а крахом, после которого уже невозможно будет оправиться.

Ни с того ни с сего заявить, что плохо себя чувствуешь, и попросить отгул – нельзя. Нужно хотя бы создать предварительное впечатление. Юлька намеренно тяжело поднялась со стула, потерла пальцами виски и поморщилась.

– Юль, у тебя что, голова болит? – как нельзя более кстати спросила Оленька, несколько подуставшая уже ждать Селезнева и принявшаяся заниматься своими ногтями. Юля молча кивнула, достала из ящика стола пачку сигарет и направилась к дверям.

– То-то я смотрю, ты сегодня даже не накрасилась, – сочувственно бросила ей вслед добросердечная Зюзенко.

В коридоре было довольно прохладно. Аккуратно прикрыв за собой дверь, Юля направилась к туалету. Втайне она надеялась, что никто из обитательниц кабинета не сможет преодолеть свою лень и встать специально для того, чтобы опять устроить сквознячок. А значит, по крайней мере ближайшие пять минут, они не увидят Селезнева, даже если ему и приспичит идти в директорский кабинет. Курилось ей сегодня плохо. Она захлебывалась короткими нервными затяжками, кашляла едким дымом и не могла заставить свой организм вспомнить то чудесное ощущение покоя, которое обычно дарили качественные сигареты. Одно было хорошо: к тому моменту, когда красный огонек замерцал у самого фильтра, лицо у Юльки стало уже достаточно больным и изможденным. Она бросила на свое отражение в зеркале быстрый взгляд и, опустив окурок в урну, снова вышла в коридор.

Дверь экономического отдела была открыта. И не просто открыта, а распахнута ровно на девяносто градусов. Как будто кто-то, стоящий на пороге, придерживал ее за ручку, не давая ни захлопнуться, ни раскрыться настежь. Юлька сделала несколько неуверенных шагов, внимательно прислушиваясь к гулу голосов, доносившемуся из кабинета. Вот радостно повизгивает Оленька, вот вполголоса говорит Тамара Васильевна. Галины не слышно. А вот еще один, мужской голос. Юля ускорила шаг. Она уже знала, что сейчас увидит, и не ошиблась.

Палаткин действительно стоял на пороге, одной рукой упершись в косяк, а другой придерживая ручку двери. Заметив Юльку, он оставил косяк в покое и ласково обнял ее за плечи.

– Ну вот, нашлась наконец-то…

– А Сергей, оказывается, долго не мог найти наш экономический отдел. Весь первый этаж обшарил! – радостно защебетала Оленька. – Почему же ты ему не сказала, где наш кабинет находится?

– Потому что она меня сегодня не ждала, – Сергей слегка прикоснулся сухими губами к Юлиной макушке. – Юль, ты прости меня, пожалуйста, за самодеятельность… Я тут с твоими девушками поговорил… В общем… Ну, помнишь, ты вчера сказала, что тебе не верят, говорят, что все выдумываешь? Короче, я решил показаться и засвидетельствовать, что все на самом деле так, что я тебя люблю и так далее… И что это я должен гордиться тем, что ты со мной…

Она смотрела не на него, а куда-то в окно, но затылком чувствовала его дыхание, и этого было вполне достаточно. Она видела его и так, высокого, подтянутого, с этой ровной двухдневной щетиной и чудесной завораживающей улыбкой. Она видела его смешные ушки, низко посаженные на голове, слышала голос, заставляющий мягко вибрировать что-то у нее внутри. И она вспоминала видеокассету, залитую светом гостиную и его, сидящего в кресле и смотрящего на нее этим особенным странным взглядом.

– Зачем? Не нужно было этого делать, – произнесла она как в полусне.

– Конечно, не нужно. Мы и так тебе верили, – восторженная Оленька всплеснула белыми ручками. – А Сергей нам, кстати, конфет к чаю принес!

Почему это было «кстати», Юлька не поняла. Она перевела взгляд на Оленькин стол и увидела большую коробку «Ассорти», перевязанную узкой розовой ленточкой. Оленька, видимо, боялась прикоснуться к коробке, потому что та лежала так, как ее, наверное, и положил Сергей: на самом краешке, углом зависнув над полом. Палаткин продолжал придерживать Юлю за плечо и тихонько перебирал пальцами складки ткани на рукаве ее платья.

– Садитесь с нами чай пить! – вдруг спохватилась Зюзенко. – Правда же, Тамара Васильевна?

– Да-да, конечно, садитесь, – та неловко подскочила и начала суетливо разматывать чайник, путаясь в шнуре и от этого еще больше волнуясь. Когда последняя «мертвая петля» была распутана, злосчастное мулинексовское чудо вырвалось из дрожащих Тамара-Васильевниных рук, рухнуло на пол и покатилось по направлению к двери. Сергей отпустил Юлькино плечо, наклонился, поднял чайник и подал его бедной женщине, даже вспотевшей от волнения.

– Спасибо вам большое, – он улыбнулся мило и обворожительно, – но у меня, к сожалению, сейчас совсем нет времени. Как-нибудь в другой раз.

– А вы придете на вечер по случаю пятилетия банка? – снова встряла Оленька.

– Обязательно. Если Юля, конечно, возьмет меня с собой… Ну, все, до свидания. Очень приятно было познакомиться. – Он снова повернулся к Юльке и нежно поцеловал ее в висок. Ее вздрагивающие ресницы наткнулись на его губы и на мгновение замерли. И в этот самый момент она заметила ошарашенное и какое-то потерянное лицо Коротецкого. Юрий стоял в коридоре, не решаясь войти, и смотрел на нее испуганными и изумленными глазами.

– Все, мне пора, – Сергей оторвался от ее виска. – Я заеду за тобой часиков в шесть.

Она машинально кивнула и долго еще стояла у порога, наблюдая за удаляющейся по коридору одинокой фигурой Палаткина. Юлька не знала, всерьез ли он собирается за ней заехать или сказал это «на публику», и утешала себя тем, что для осуществления «плана» это уже не имеет никакого значения. Там, за ее спиной, жизнь в кабинете постепенно возвращалась в нормальное русло. Оленька, наконец-то решившаяся прикоснуться к коробке с конфетами, шурша целлофаном, вертела их и так и сяк и просила разрешения взять домой хотя бы парочку. «Для Виталика!» Тамара Васильевна сдавленно охала и сетовала, что ее больное сердце когда-нибудь не выдержит подобного стресса. Галина, молчавшая на протяжении всей этой сцены, так и не проронила ни слова. Юлька повернулась, только услышав звук, похожий на треск разрываемой бумаги. Черемисина стояла у стены и отрывала кусочки скотча, на которых держался календарь. Когда все клочки клейкой ленты были удалены, она свернула календарь трубочкой и поставила его в угол. Оленька пискнула что-то вроде «зачем ты это делаешь?», но Галина не обратила на нее ни малейшего внимания. Она подошла к Юльке почти вплотную, посмотрела ей прямо в глаза и внятно и четко, так что все смогли это услышать, произнесла одно-единственное слово:

– Извини…

Это была победа. Полная и безоговорочная. Юля боялась, что ее радостное волнение слишком явно написано на лице. Месть, которая должна была вырываться на свободу горячими языками пламени, оборачивалась радужными воздушными шариками. Яркими и безобидными. И этими шариками играли все обитательницы экономического отдела.

– Ой, я никогда и не думала, что смогу вот так, запросто, с ним разговаривать! – вопила Зюзенко.

– Ну, надо же, какой знаменитый, а совершенно не заносчивый. И чайник вот подал, – вторила Тамара Васильевна.

Только Галина продолжала стоять посреди кабинета, словно ожидая чего-то от Юльки. И глаза ее не просили ни о снисхождении, ни о жалости.

* * *

Татьяна сидела в мягком кресле, положив вытянутые ноги на пуфик, и читала последний номер «Космополитена». На двенадцатой странице был напечатан тест для молодых людей, собирающихся вступить в брак, но его она отложила напоследок. Сейчас ее больше занимала статья о новой методике «сознательных родов». Коротецкий переодевался в спальне и возился слишком долго, но Таня была этому, в общем, рада. С его приходом пришлось сразу захлопнуть самую интересную страницу, чтобы не вызывать ненужных вопросов. О ребенке она решила сказать уже после регистрации. И не потому, что чего-то боялась. Просто, как день рождения не должен совпадать с Восьмым марта, так и свадьба не должна смешиваться ни с какой другой радостью. Каждое из этих двух событий стоит того, чтобы отпраздновать его «на полную катушку». Хотя, какая уже теперь «полная катушка»? Таня прикрыла глаза и тихо улыбнулась: пить нельзя, острого есть нельзя, курить нельзя, и даже слишком бурно заниматься любовью тоже нельзя! Перспектива актерского дуэта с Селезневым казалась все менее реальной, и она уже с трудом верила в то, что еще несколько часов назад хотела делать аборт. Поясница тяжко заныла. Таня резко растерла ее кулаком, запахнула полы розового махрового халата и села совсем прямо. Кто знает, может, это будущий ребеночек дает о себе знать, а может быть, это всего лишь проявление вчерашней простуды. Температура спала, голова уже почти не болит, вот только ноги остались тяжелыми, да еще эта старушечья поясница…

Юрий появился в дверях, как всегда, неслышно.

– Ужинать будем? – спросил он как-то чересчур весело.

– Будем. – Татьяна захлопнула журнал, поднялась с кресла и, слегка переваливаясь, пошла на кухню. Ей вдруг ужасно захотелось почувствовать, как ходит женщина, которая носит большого уже ребенка.

– Не ковыляй, как уточка, – Коротецкий легонько щелкнул ее по затылку. – Ты что, готовишься к исполнению роли беременной женщины?

– Да, – ответила она внятно и, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза. «Поймет? Не поймет?» Не понял…

– A-а, я-то думал, что в этом фильме ты будешь играть какую-нибудь ветреную любовницу. Ну что ж, жена – это тоже неплохо…

Он подошел к плите, сняв крышку, заглянул в сковородку и намеренно восхищенно втянул ноздрями воздух:

– Ах, как чудесно пахнет!

Татьяна остановилась у посудной полки, взявшись рукой за край тарелки. За своими переживаниями будущей матери она сразу даже и не заметила, что с Юркой что-то происходит. Ну, конечно! Эта нарочитая веселость, это нежелание помолчать хотя бы минутку. Конечно, ведь в тишине увянет искусственная улыбка и будет слышно сдерживаемое дыхание. Почему-то человеку, который сильно чем-то взволнован, всегда кажется, что он дышит слишком громко и часто, и он начинает задерживать вдох, чтобы не привлекать к себе внимание. И тогда следующий вдох, на самом деле, получается судорожным и громким. Человек старается еще больше и начинает дышать все чаще. Короче, замкнутый круг…

– Юра, – она обернулась со спокойной улыбкой на губах. – Что-то опять случилось?

И по его тону опереточного героя, которым он произнес: «С чего ты взяла?», Таня безошибочно поняла, что произошло что-то серьезное. В этот раз Коротецкого даже не пришлось расспрашивать. Он начал сам, мучаясь от осознания того, что говорить это вроде бы не нужно, и в тоже время страстно желая с кем-нибудь поделиться переполняющими его чувствами. Отложив кусок серого хлеба на край тарелки, Юрий привычным жестом потер переносицу и как можно более равнодушно произнес:

– Тань, ты помнишь Юлю Максакову, которая работает у нас в экономическом отделе?.. Ну, ты когда идешь ко мне в кабинет, все время проходишь мимо их двери, она у них вечно открыта… Она – молоденькая такая, симпатичная шатенка, сидит за вторым столом. Волосы у нее еще роскошные…

«Надо же, он назвал ее симпатичной! И волосы роскошные вспомнил, – подумала Татьяна, продолжая разрезать ножом ростбиф и чувствуя, как неприятно заныло в груди. – Еще неделю назад она была просто его бывшей женщиной. Женщиной, о которой мне не нужно было ничего знать, кроме самого факта ее существования».

– Ну-ну, что-то припоминаю… Да, сидит рядом с кудрявой блондиночкой?

– Точно! – оживился Юрий.

– И что с ней?

– Да с ней ничего… Просто по банку некоторое время назад поползли слухи, что она встречается с Селезневым… Ну, с тем самым, с которым тебе предстоит играть. Никто, конечно, не верил. А сегодня шел я мимо экономического отдела и увидел, что этот самый Селезнев стоит рядом с ней… – Коротецкий на секунду замолчал.

– Ну и что дальше? – настойчиво поинтересовалась Татьяна.

– Стоит с ней рядом и… целует ее.

Фраза далась Коротецкому с большим трудом. Но, похоже, он был рад, что наконец выговорил ее, выдрал, как больной зуб, не дающий думать ни о чем другом. Дальше пошло легче, уголки его губ слегка вздрогнули, глаза погасли, как у человека, впадающего в транс.

– Ты знаешь, она была в этот момент такая красивая… Я даже подумал: неудивительно, что ее выбрал сам Селезнев. И почему я раньше этого не замечал? Юлька все время казалась мне очень обычной, а тут оказалось, что и губы у нее чувственные, и глаза глубокие… Удивительно…

– Ничего удивительного. – Таня деловито опустила в рот кусок ростбифа и с ужасом подумала о том, как будет глотать. Незнакомая давящая боль подобралась уже к самому горлу. Она прокашлялась. – Я говорю, ничего удивительного. Эта девушка всегда казалась мне весьма и весьма симпатичной. Просто ты – не очень наблюдательный мужчина. А я так запомнила ее еще с самого первого раза…

В общем-то, в первый раз Таня Самсонова не обратила на нее никакого внимания. Милый добрый Михал Михалыч представлял свою племянницу «барышням» из экономического отдела. Таня скучала и равнодушно смотрела на столь же скучающие лица девушек. Эта Юля была, пожалуй, самой симпатичной, да и только. Ничто в ее лице особо не привлекло Татьяниного внимания, не запало в память. Вспомнила она ее только тогда, когда, растерянная и жалкая, она появилась на пороге квартиры Коротецкого. На Юле был серый плащ и беретик с залихватским хвостиком. Она что-то лепетала по поводу неподписанных документов, а глаза ее напоминали глаза ребенка, у которого только что сломали любимую игрушку, столько в них было отчаяния и горечи. Может быть, не надо было на вопрос: «Кто вы Юрию Геннадьевичу?», отвечать это убийственное: «Невеста»… А может быть, и надо. Тане тогда на какую-то долю секунды безумно захотелось пригласить ее в дом, напоить кофе и, в конце концов, объясниться. Ведь никто не виноват! Она не уводила у нее Коротецкого. Да и как можно «увести» взрослого, мыслящего человека? Он сам сделал выбор. И тут она поняла, что этой Юле станет в тысячу раз больнее, если дать понять, что ее инкогнито раскрыто. Кто она сейчас? Рядовая сотрудница банка, пришедшая по делам к своему шефу. А кем станет после любой неосторожной фразы? Брошенной любовницей, явившейся в дом, где уже живет новая невеста… Таня тогда поговорила с ней максимально вежливо и равнодушно и, закрыв дверь, запретила себе подходить к окну. Она была больше чем уверена, что увидит там надломленную, скорчившуюся фигурку, чуть ли не бегущую прочь от подъезда, по-женски закидывая назад ноги…

С тех пор Татьяна, приходя в банк, стала присматриваться к ней внимательнее. Юля, сидящая за своим рабочим столом, провожала ее сначала откровенно ненавидящим, а потом скорее скорбно-непонимающим взглядом. Непонимание адресовалось, конечно же, Юрию. «И в самом деле, как мог такой красавец позариться на такую дурнушку?» А у дурнушки с самого детства был очень острый слух, и каждый раз, подходя к двери экономического отдела, она слышала угрожающий напев: «Симона – королева красоты». Таня сразу поняла, что эта песня «посвящена» ей, и со своим новым «именем» смирилась спокойно. Одно ее радовало: Юля никогда не пела вместе с остальными, и в глазах ее не было хищного выражения, свойственного женщинам, в минуты горя сбивающимся в стаи и нападающим на «разлучницу». Она казалась очень печальной, потерянной и все же красивой…

Правда, не такой красивой, как тогда в ночном клубе. Таня увидела ее еще до того, как погас и без того приглушенный свет, и в ярком сиянии софитов на сцене появились участники конкурса двойников. В этот вечер на Юле было совершенно отпадное черное платье с открытыми плечами. И Таня без тени женской зависти отметила и ее грациозные руки и шею, длинную, изящную, точно выточенную из дерева, редкой и дорогой породы. Юля пришла одна, лицо ее было напряженным, а взгляд ищущим.

Таня сидела за одним из столиков с тремя своими однокашниками и периодически поглядывала в ее сторону Будущие звезды российского кинематографа обсуждали двойников звезд настоящих. Кто-то, кажется, Алик Колмановский, долго и саркастично говорил, что призовые места распределены заранее, и шоу тщательно срежиссировано от первой до последней секунды, со всеми его «случайностями» и «казусами». Потом двойники наконец-то вышли на эстраду, и Таня заметила, как напряглась Юлина спина. К ней уже успел подсесть один из завсегдатаев «Старого замка» и теперь своими разговорами явно мешал ей наблюдать за ходом шоу. Впрочем, для Юли это, похоже, не было развлечением. Татьяна видела, как впивались ее глаза в кого-то, стоящего на сцене, как дрожали ее пальцы, сжимающие тонкую ножку хрустального бокала. Сразу после конкурса она куда-то пропала. Таня вместе со всеми посидела еще немного, а потом тоже собралась идти домой. На сегодня «День Независимости» был закончен, и дома ее ждал любимый и ненаглядный Юрка. Уже выходя из дамской комнаты, она на секунду остановилась. Ей послышались голоса, доносящиеся из маленького полутемного коридорчика.

– Ну и чего вы от меня хотите? – спрашивал мужчина.

– Я хочу, чтобы вы изобразили для моих сослуживиц Сергея Селезнева. Сергея Селезнева, который за мной ухаживает.

Это звенящим, срывающимся голосом произнесла Юля Максакова. Таня была в этом абсолютно уверена…

– Надо же, даже ты запомнила! Значит, и в самом деле в ней что-то такое есть. – Юрий наконец очнулся и тоже принялся за свой ростбиф. Татьяна зубчиком вилки гоняла по тарелке ровные аккуратные куски. Из мяса еще сочился сок, и поэтому за кусками тянулись блестящие следы.

– Знаешь, – проговорила она раздумчиво. – Я, наверное, не очень хочу есть. Гораздо с большим удовольствием я бы приняла сейчас ванну… Простуда еще не прошла, да и вообще в квартире холодно. Не возражаешь, если ты закончишь ужин в одиночестве?

Коротецкий быстро встал с табуретки, сел перед ней на корточки, взял ее теплую кисть в свои руки и поднес к губам. В его зеленых глазах пульсировала тревога человека, сделавшего ошибку, знающего об этой ошибке и теперь волнующегося о том, чтобы ее не заметили другие.

– Таня, – он произнес это с прежней натужной беззаботностью, – а я ведь знаю, почему ты расстроилась! Все вы, женщины, одинаковые. Я слишком много говорил сегодня об этой девушке, и ты заревновала… Ну, правда ведь, заревновала?

Она смотрела не на него, а на электрическую лампочку. Глаза ее были слегка сощурены. Яркий свет, преломляясь на тонких белесых ресничках, рассыпался радужными брызгами. Таня вдруг обратила внимание на то, что ее ресницы настолько светлые, что кажутся прозрачными и полыми. «А темные ресницы Юли наверняка наполнены таинственной черной жидкостью, делающей их тяжелыми и колдовскими, – подумала она безо всяких эмоций. – И кто вообще сказал, что у Офелии были светлые волосы и белая кожа?»

– Тань, ну не обижайся, – Коротецкий продолжал дергать ее за пальцы. – Про ревность я тоже неудачно пошутил. Я понимаю прекрасно, что вел себя не по-джентльменски. Но знаешь, как трудно признать себя виноватым!.. Прости, а?

Татьяна погладила его по щеке, встала и направилась в ванную. Юрий не стал ее удерживать. Она была больше чем уверена, что сейчас он, освободившийся от тяжкого груза мыслей, которыми не с кем поделиться, и одновременно виноватый, начнет суетиться на кухне, расставляя по местам тарелки и чашки и наводя кругом идеальный порядок. А потом сядет возле нее на диване и начнет выспрашивать абсолютно неинтересные ему подробности ее учебного дня. Но реальность превзошла самые смелые ее ожидания. Когда Татьяна вышла из ванной с полотенцем, тюрбаном обмотанным вокруг головы, Коротецкий сидел на кухне с «Космополитеном» в руках.

– Знаешь, Танюш, здесь есть тест для жениха и невесты, – произнес он жалко и заискивающе. – Давай попробуем ответить?

Она знала, что Юрка терпеть не мог тесты, кроссворды и тому подобную ерунду. И по тому, как он ухватился за этот журнал, надеясь доставить ей радость и заставить забыть о недавнем разговоре, она вдруг поняла, как глубока степень его предательства. «Он отказался от меня совсем, он пожалел, что я рядом с ним. – Таня присела на табуретку и схватилась за край стола руками. – Он испугался своих чувств. Он замаливает грех. Он предал меня… Хотя о каком предательстве может идти речь? Никто не может заставить человека разлюбить! Взрослый и умный мужчина все решает сам». Взрослый и умный мужчина, Юрий Геннадьевич Коротецкий, сидел сейчас перед ней и не знал, куда девать руки с ярко-желтым глянцевым журналом. Татьяне было невыносимо видеть и его просящий взгляд, и подрагивающие длинные пальцы. Она улыбнулась своей самой светлой и радостной улыбкой и сказала:

– Давай отвечать на тест. Я сейчас принесу листок и карандаш. Только ты не передумай, ладно?

* * *

Юлька проснулась с необыкновенно радостным чувством. И не от того, что только-только началась суббота, а значит, в постели можно валяться хоть до десяти утра. И даже не от того, что сегодня не нужно идти на работу. С коллегами проблем больше не было. С момента последнего появления Сергея отношение к ней соседок по экономическому отделу кардинально изменилось, теперь ее уважали, перед ней благоговели. И сейчас никому бы и в голову не пришло жалеть или, наоборот, мучить счастливую возлюбленную Селезнева.

Она лежала на своем диване, уютно подложив ладони под щеку, и смотрела на летящие за окном снежинки. Откуда они взялись в последних числах октября, никто не знал. Синоптики, как всегда, говорили что-то невразумительное про циклоны и антициклоны. От этих тяжелых слов веяло глобализмом, а снежинки продолжали лететь, невесомые и прозрачные. Юлька лежала и думала о том, что на даче сегодня должно быть холодно, а значит, придется надеть красную куртку на меху и красные же полусапожки. Вообще, Сергей сказал, что печка в доме разгорается довольно быстро и особо кутаться не нужно, но все же…

Он действительно заехал за ней в тот вечер, через несколько часов после своего триумфального появления в экономическом отделе… Весь день у Юльки в голове вертелась мелодия последнего па-де-де из «Дон Кихота» Минкуса. Когда-то давно, много лет назад, в первый раз услышав эту торжествующую, полную оптимизма тему, она мгновенно придумала для нее новое название – «Ария Победителя». Вообще-то, даже в том нежном, сопливом возрасте она уже обладала достаточными познаниями для того, чтобы понять: ария – это когда поют. В «Дон Кихоте» никто не пел, а на сцене восхитительно долго крутила фуэте черноглазая Китри с алой розой в волосах, но название, что называется, «прилипло». И теперь, расхаживая по кабинету с кипой каких-то распечаток в руках, Юля тихонечко напевала: «Там-тара-дара-там-там…», упруго и легко ударяя кончиком языка о небо, как балерина стройными ножками в пуантах – о пол. Ее негромкое мурлыканье слышали, ей улыбались и кивали. Тамара Васильевна необычайно охотно принимала ее советы относительно того, что делать с забарахлившим принтером. И Юлька так искренне и так страстно хотела ей помочь, что, наверное, самолично разобрала бы этот принтер на мелкие детали, если бы не опасалась доломать его окончательно. Оленька, забросив сводку по предприятиям-должникам, раскладывала конфеты из коробки на три равные кучки: себе, Тамаре Васильевне и Галочке. Галина, поначалу чувствовавшая себя изгоем, долго отказывалась и говорила, что ей нести гостинцы некому, и сама она конфеты не ест, и вообще ей не надо… Ее так долго уговаривали, что она наконец всплакнула, еще раз попросила у Юльки извинения и, продолжая одновременно всхлипывать и улыбаться, согласилась взять с собой несколько штучек. Кстати, конфеты, к которым прикасался сам Сергей Селезнев, были поделены только после того, как Юлька, подбадриваемая всеобщими радостными восклицаниями, на глазах у всех демонстративно съела один шоколадный шарик с начинкой из ликера внутри.

Когда по радио «пропикало» шесть часов и в коридоре замелькали первые одетые в пальто и шапки тетки, Юля немного напряглась. Конечно, Сергей сказал, что встретит ее, но, может быть, это все же была фраза на «публику» и свою миссию на сегодня он считал исполненной? Зато у ее коллег по этому поводу, похоже, не было ни малейших сомнений. И Тамара Васильевна и Оленька уже давно закончили свои дела и теперь с видом именинников ждали, когда же Юлька начнет собираться домой, чтобы пристроиться к ней по дороге и еще раз, хотя бы одним глазком, взглянуть на знаменитого артиста. Даже Галина с чрезвычайно сосредоточенным видом уже минут двадцать отчищала крошечное пятнышко на рукаве своей куртки. Впрочем, Юлька сильно подозревала, что делает она это не столько из-за того, что ей хочется посмотреть на Селезнева, а скорее потому что боится остаться одна, боится оторваться от коллектива, целиком захваченного увлекательнейшей идеей близкого, почти домашнего соприкосновения с миром кино. Прошло пять минут, потом десять… В коридоре начали появляться банковские мужчины с папками и «дипломатами», как правило, покидающие рабочее место значительно позже беспечных дам. Юлька понимала, что бесконечно возиться с давно заполненной таблицей нельзя, тем более что лица «именинниц» начали уже несколько напрягаться, как будто праздничный торт неоправданно задерживался. Она неторопливо выключила компьютер, смахнула салфеткой пыль с экрана и направилась к одежному шкафу. В конце концов, если Палаткин и не приедет, всегда можно развести руками и сказать что-нибудь вроде: «Опять эти его неотложные дела». Однако, когда они все вчетвером, как неразлучные подружки, вышли из банка, вишневый джип Сергея уже стоял возле крыльца. Лже-Селезнев быстро затушил сигарету, взбежал по ступенькам вверх и подал Юле руку. Ее сослуживицам он радостно кивнул, как старым знакомым, что привело их в неописуемый восторг. Юлька едва успела махнуть им рукой на прощание, как Сергей чуть ли не силой запихнул ее в машину, умудрившись при этом быстро прикоснуться губами к свободной от тонального крема щеке. Когда джип отъехал на некоторое расстояние, он спросил своим обыкновенным, спокойным и чуть глуховатым голосом: