Текст книги "Бар "Амбар""

Автор книги: Анна Саврасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

21. Дельный человек. Пятница 20 июня

Днем бар был совершенно пустой, и я спокойно занималась уборкой. Уборщица Гульнара взяла выходной, так что я сама протерла столики и теперь ползала по полу с тряпкой. Барсик лежал на табурете у стойки и вылизывал свое пузо.

Зашел упитанный бородатый священник в рясе и худенькая женщина в платочке и платье до пят. Попросили два капучино на кокосовом молоке. Кокосового молока у нас нет, только обычное. Они сказали, что обычное нельзя, так как сегодня постный день, и ушли. Я растроилась. Не люблю, когда гости уходят ни с чем. Заказала с доставкой все виды альтернативного молока: кокосовое, миндальное, овсяное, рисовое и соевое. Храм у нас тут не очень далеко, так что привлечь дополнительную клиентуру не помешает. Рассказала об этой идее повару, но он сказал, что в холодильнике нет места для такого количества молока, и вообще нам давно нужен второй холодильник. Вздохнула, отменила заказ и вернулась к своей половой тряпке.

Вошел маленький, тщедушный и совершенно седой старичок. Я узнала его, он уже приходил к нам в турецких шароварах, а потом пришел в обычной одежде и гладил кота. Когда он зашел, я мыла полы под одним из столиков, и он меня не заметил. Зато сразу заметил кота и пошел прямо к нему, а кот вскочил и возбужденно затеребил лапками.

– Ну, здравствуй, Барон, – сказал гость. – Вот я и пришел, как обещал.

Я хотела вылезти, но, услышав это слова, притихла, вжалась в стену и сидела, боясь пошевелиться.

– И семь ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить. Ты пойдешь со мной, мой старый друг?

Кот покачал мордой и отвернулся. Я обрадовалась. Он не хочет уходить!

Старик оглянулся по сторонам и что-то забубнил. Я пыталась разобрать хоть слово, но потом поняла, что говорит он по-турецки. Я вспомнила, как Игорь говорил, что Барсик понимает русский и турецкий языки. Тогда это казалось глупой шуткой, но теперь нет. Гость что-то говорил, задавал множество вопросов, а кот то кивал, то качал своей мордой, то делал какие-то движения лапами и хвостом, то мяукал или фыркал с разными интонациями. Я поняла, что у старика с котом есть свой собственный язык.

Наконец, кот спрыгнул с табурета, подбежал ко мне и ткнул в меня несколько раз своей черной лапкой. Мол, хватит тут хорониться, вылезай! Неужели я правда думала, что смогу спрятаться от кота? Ну и наивность!

Я вылезла из-под стола, подошла к стойке и вежливо поклонилась старику:

– Добрый день, Николай Пантелеймонович!

– Здравствуйте, барышня! Простите великодушно, не имею чести знать вашего имени-отчества.

– Можно просто Глафира.

– Вот какой имя хорошее! Глашенька! Дочку мою так звали, упокой Господь ее душу.

Впервые встречаю человека, который знает еще одну Глафиру, кроме меня.

– Желаете что-нибудь выпить, Николай Пантелеймонович? Или, может, перекусить? Для вас все бесплатно и в лучшем виде, как для самого дорогого гостя.

– Есть я не желаю, благодарствуйте. Ем мало последние годов уж тридцать, одним почти эфиром горним питаюсь.

– Тогда, может, стопочку водочки?

– А вот это дело.

Купец Ладогин, а я уже не сомневалась, что это он, крехтя и охая, взгромоздился на табурет. Барсик сразу забрался к нему на колени и громко заурчал. Старичок гладил его своей маленькой иссохшейся ручкой и ласково улыбался. Я ощутила едва заметный угол ревности: эти двое явно очень любили друг друга, а я-то наивно считала, что стала за два месяца самым близким человеком для кота!

Я налила водки и принесла из кухни закуску: нарезанные кубиками бородинский хлеб, сыр и дольки огурца. Старичок настаивал, чтобы я к нему присоединилась, и я, чтобы уважить гостя, плеснула и себе чуть-чуть. Мы чокнулись.

– За ваше здоровье! – сказала я.

– Ох, здоровье-то не балует, – запричитал он, поглаживая мурчащего котика. – То тут кольнеть, то там согнеть.

– Ну уж вам-то грех жаловаться! Сколько вам уже стукнуло, Николай Пантелеймонович? Никак уж двести лет?

– Двести двадцать годов ровно.

Я произвела в уме нехитрые расчеты.

– Значит, это правда, что вы с Пушкиным знакомство водили? – и чего я так докопалась до этого Пушкина? Сама не понимаю.

– А с кого он, по-твоему, Евгения Онегина писал?

– Неужто с вас? – я засмеялась. Предположение было совершенно бредовым.

– Онега – это что, по-твоему? Озеро в Олонецкой губернии. А рядом какое озеро, не знаешь?

– Ладожское? – я невольно вытаращила глаза. – Онегин – Ладогин, ха-ха! Но это может быть простое совпадение.

– «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», – скрипучим голосом продекламировал старик и протянул свою маленькую сухую ручку с аккуратно подстриженными ногтями. – Я сызмальства о ногтях заботился, чтобы чистенькие были и розовенькие. Сашка моим ногтям завидовал.

Я не сразу поняла, что Сашка – это наше всё, Александр Сергеевич.

– Сам я был не дворянских кровей, но деньги от родителя имел, и мадам французская за мной с пеленок ходила, научился понемногу, чему-нибудь и как-нибудь(1). Учился в Петербурге. Потом от дядьки кое-какую землицу получила. Был я тогда беспутний малый, все по балам, да по театрам, за девками волокитничал. Картишками баловался. Но потом, слава богу, за ум взялся, имение продал, долги роздал, да и вложил в дело. С тех пор жил как порядочный человек, только книжек много читал.

– А Татьяна Ларина тоже существовала? Писала вам письмо?

– Писала, дочка, еще как писала. А потом за генерала замуж выскочила.

– И была век ему верна?

– Была или не была, не скажу, а только встретились мы спустя двадцать лет, и дал я ей настоя трын-травы испить.

– Это которая самое счастливое воспоминание показывает?

– Самое счастливое или же самое правильное, потому как счастье для человека – не сиюминутная забава, а осознание, что идет он по своему пути, а не по чужому, и цель его – достойная и правильная, а не мамками и няньками нашептанная.

– И что же она увидела, выпив настоя?

– Что увидела, не сказала, а только после этого сбежала от генерала и жила со мной до самой смерти.

В бар вошли трое мужчин и заказали пива и закусок. Старик церемонно поклонился им и умолк. Гости сели за столик, я налила Ладогину еще одну рюмку водки и занялась их заказом. Гости обсуждали, надо ли мужчине брить подмышки, или это не по-мужски? Зачем-то решили спросить моего мнения. Я сказала, что вопрос этот надо адресовать их женщинам, так как посторонним женщинам вроде меня до их подмышек нет никакого дела.

Эх, знали бы они, что сидят в одном баре с настоящим Евгением Онегиным! Не болтали бы о всякое ерунде. А впрочем, быть можно дельным человеком и спорить о красе подмышек. Почему нет. Я вернулась за стойку и вновь набросилась на купца с распросами.

– Где же вы все это время пропадали, Николай Пантелеймонович?

– На туречине жил, с басурманами. Сначала язык их от скуки выучил. Французский, английский, древнегреческий и латынь я уже знал, дай, думаю, попробую восточного колориту. С котом вместе учили, он как к фабрике прибился, от меня уже ни на шаг не отходил. Так и забалакали вместе. А как большевики пришли, оно и пригодилось.

Сели мы с домашними в поезд и поехали сначала в Киев, а оттуда – в Одессу. Эх, сложно ехали, на каждом полустанке ихние комиссары тормозили. Два раза с поезду снимали. Уж я им денег тогда роздал – лучше не вспоминать. Но все ж доехали, помолясь. А там уж пароход до Константинополя.

– Извините за глупый вопрос, но почему вы так странно говорите? По-старомодному. Вы же образованный человек и живете в современном мире.

– В образ вошел, – захихикал Ладогин. – Нам, деловым людям, нельзя ученостью кичиться. Будь, как говорится, проще, и люди к тебе понянутся. Да я и язык русский почти забыл. Не был тут с восемнадцатого года.

– Лучше уточняйте, что с тысяча девятьсот восемнадцатого, а то вас не поймут, – улыбнулась я. – Константинополь – это же нынешний Стамбул? Туда многие в то время эмигрировали, но потом в Европу поехали, в основном.

– Ну а мне что до этих многих? Мне по свету мотыляться не хотелось. Куда приехали, там и осели. Тепло, море, горы – один-в-один наш Крым. Я Крым всегда любил. Дачка на Фиоленте была. Самый лучший вид был, Ваня Айвазовский к нам ездил рисовать… Ну вот и остались. Жена поначалу с нехристями не хотела жить…

– Татьяна Ларина?

У меня уже голова кругом шла от всех этих чудес и удивительностей. В моем баре сидит двухсотлетний чернокнижник Евгений Онегин и пьет водку. О чем еще мечтать?

– Нет, не она. Ту, положим, не Татьяна звали, а Прасковья, тут Сашка выдумал. И фамилия ее была – не Ларина, а Сундукова. Ларец, сундук – улавливаешь нить? Полечка Сундукова, первая красавица Москвы. Увы, померла к тому времени, я долго горевал, потом на вдове одной женился. – Он помолчал, подперев щеку рукой. Я хотела подлить в пустую рюмку, но подумала, что такому тщедушному старику может уже быть и достаточно. Котик потянулся, вытягивая взьерошенные лапки. – В общем, нашел я в Понтийских горах монастырь православный и купил при нем землицы. Построил дом, там и прожил всю жизнь. Монахам помогал чем мог.

– На что же вы жили столько лет? Ведь и фабрику, и дома пришлось оставить?

Меня всегда почему-то интересует на что живут люди. Иногда кажется, что все, кроме меня, умеют как-то очень хорошо устроиться. Хотя и мне вроде не на что жаловаться.

– Ну, золотишка-то я вывез, сколько смог, а дальше пробавлялся, чем бог пошлет. Дома заброшенные брал, отстраивал и продавал. Строить-то я умею, вот фабрика моя двести лет, считай, стоит! И как новая!

Я не стала говорить ему, что Стас эту фабрику перестроил практически заново, и что треть кирпичей в стенах – стилизованные под оригинал.

– Потом, бывало, и в рост деньги давал, и землицу там и сям скупал, где подешевле давали, фьючерсы на нефть тоже уважаю, а сейчас все больше в биткоине капитал держу.

– Браво! – засмеялась я, а Барон-Барсик выгнул спину и тоже зафырчал-засмеялся по-кошачьему.

* * *

(1) Аллюзия на строчку из «Евгения Онегина»: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь»

22. О пользе морковки. Пятница 20 июня

Зашел Архимед. Он был так возбужден, что даже не заметил старика.

– Лафа, нам надо поговорить.

Я извинилась перед гостем, и мы вышли в подсобку.

– Аленка выпила «Анубис». Без моего ведома.

– И как она?

– Плохо. Лежит, смотрит в одну точку, от еды отказывается. Говорит, что все бессмысленно, и незачем рожать детей в этот ужасный мир.

– Ужас! Она же малыша ждет, ей надо хорошо питаться!

– В том-то и дело. Она не рассказывает, что увидела, а я и знать не хочу. Но порошки я из дома забрал. И из бара хочу забрать. Давно хотел это сделать, да все рука не поднималась. Вот и доигрался… Не надо их людям вообще принимать. Развею над Москвой-рекой, пусть рыбы едят и развлекаются.

– Думаешь, в Москве-реке есть рыбы?

– А тебя только это интересует? Ты меня слышишь вообще⁈

– Слышу. Только прежде, чем порошки выкидывать, надо у купца Ладогина разрешения спросить, может, они ему нужны?

– Лафа, а ты не перегрелась на солнышке?

– Нет, у нас тут в баре тенёк. А ты не заметил старика за стойкой? Как думаешь, кто это?

Я с удовольствием смотрела, как глаза Арчи ползут на лоб. Он кинулся обратно в зал. Старик все еще сидел за стойкой и мирно разговаривал с котом. Какое-то время Арчи лихорадочно вглядывался в его лицо, а потом крикнул:

– Это вы! Я вас узнал! Вы нарисовали автопортрет на своих записках, очень похоже!

– Помилуйте, молодой человек. Слабая ученическая работа, баловство-с, – отмахнулся Ладогин. – А вы, стало быть, изволили мои записочки прочесть?

– Да, я все прочел, что смог разобрать. Вы хотите их забрать?

– Пожалуй, было бы небезынтересно перечесть, прежде чем… Да-с, отдайте, будьте так любезны.

– Они дома лежат. Я отдам. А порошки вы желаете забрать?

– Нет уж, увольте. Не возьму и вам принимать не советую. От лукавого все это. Я по молодости лет разным колдовством баловался, а потом понял, что грех это большой и ненужное. Меньше знаешь, как говорится, дальше будешь.

Я смотрела на его загорелое, сморшенное лицо, на умные, глубоко посаженные глаза и один-единственный вопрос все вертелся на языке.

– Скажите, а как вы все-таки этого добились? Ну, чтобы прожить двести лет?

– Двести двадцать, – поправил старик и задумался.

Зашли две девушки, попросила чаю и десертов. Мужчины, обсуждавшие подмышки, с интересом их разглядывали. Было только два часа дня, так что гости заходили скорее случайные, чем целенаправленные. Пока я готовила чай, старик задумчиво молчал, а Арчи нервно поглядывал на часы. Наконец, он обратился к Ладогину:

– Вы простите, но мне надо бежать. Дома неладно. Я сестру Аленкину вызвал, чтобы поговорила с ней, – это он уже мне сообщил, но купец понимающе закивал. – Так вы не будете возражать, если я уничтожу ваши порошки?

Я увидела, что старик колеблется и, наверное, жалеет плоды своих многолетних трудов, но подумав, он все же произнес твердо:

– Уничтожьте, юноша. Так тому и быть.

– Хорошо. Я тогда вечером ваши записки принесу. Вы же сюда еще зайдете?

Старик неопределенно дернул головой. Повар выставил в окошко десерты: малиновый чизкейк, насыпанный настоящей, хоть и размороженной малиной, и шоколадный брауни с шариком ванильного мороженного. Я отнесла их девушкам. Они сидели за соседним от мужчин столиком и кокетливо переговаривались с ними. Обсуждали они уже не подмышки, а еще более животрепещущий вопрос: все ли женщины изменяют мужьям? Один из мужчин доказывал, что все, но девушки и двое других мужчин с ним не соглашались. Меня опять призвали рассудить спор.

– Я никогда не изменяла, – призналась я. – Значит, не все.

– А если за миллион баксов? – подловил меня спорщик.

Я покачала головой. Жалко, конечно, что мне ни разу не предложили миллион баксов за измену. Как было бы приятно швырнуть их в лицо этому нахалу! А когда не предлагают, то и отказ как будто уже не такой ценный. А все-таки я рада, что никогда не нарушала свои принципы. Быть приличным человеком легко и приятно.

Когда я вернулась за стойку, Арчи уже ушел. Старик увлеченно болтал с котом.

– Земля суть шар, – объяснял он, – вращаемый вокруг солнечного диска. А звезды суть солнца, удаленные на мильярды лет пути.

Барсик смотрел недоверчиво. Вероятно, он полагал, что сам куда более походит на шар, чем совершенно плоская земля.

– Так все-таки, Николай Пантелеймонович, – пристала я. – Как вам и Барсику удалось так долго прожить?

– Морковки много ели! – захихикал старик, мелко трясясь, – Морковка – самый полезный овощ!

Я расстроилась. Он явно не хотел говорить, а мне так хотелось узнать! Жизнь такая короткая. Я только чуть-чуть ее попробовала на вкус, и вот уже половина прошла. А так хочется еще! Увидеть, узнать, попробовать, посетить, прочувствовать…

– Я бы все отдала, чтобы прожить двести, ну ладно, хотя бы сто пятьдесят лет! Сто пятьдесят, в принципе, достаточно. Может, у вас осталось еще немножко волшебного средства?

– Ты Бога-то не гневи, – нахмурился старик. – «Все бы отдала»! А если вправду все отдать придется? – он мрачно вздохнул. – Средство хочешь? Ну, положим, нашел я средство. Сильное средство, его еще бенедектинцы(1) знали. Но средство это жестокое. Чтобы век свой продлить, надо чужую жизнь забрать. Я глупый был, самодовольный осел. Думал, что мне чужая жизнь? Моя-то жизнь всяко важнее будет! Я же ученый, я маг, Я свет несу, а другие прозябают во тьме.

Я слушала его, затаив дыхание. Забрать чужую жизнь! Нет, на это я точно не согласна. А если это жизнь плохого человека? Если это тиран, погубивший сотни, тысячи, миллионы жизней? Если это преступник, который и так заслуживает смерти? Я подумала об амбале со смешным именем Владлен. «Владимир Ленин», значит, ну и фантазия у родителей! А что, если б можно было мановением руки убить его и забрать все непрожитые годы себе? От этой мысли меня передернуло. Нет, все-таки нельзя. Может, я и «тварь дрожащая», но права на чужую жизнь не имею(2).

– Значит, вы пожалели о том, что сделали? – тихо спросила я.

– Пожалел. Жить долго – не значит хорошо. Жить надо достойно и умереть со спокойной душой. И потом, – он усмехнулся. – Я читал, вас уже десять миллиардов на земле… Куда уж больше? Ежели все будут вечно жить, земля-матушка взвоет. Нет, дочка, надо умирать. Удобрять землю и освобождать место новым людям. Такая наша обязанность с рождения: прожить честно и умереть в положенный срок.

Мне стало не по себе. Я смотрела на его умное печальное лицо и пыталась выдавить вопрос, на который уже начала понимать ответ:

– Зачем же вы приехали, Николай Пантелеймонович?

– Вернулся к истокам. В родимый Трехгавый переулок. Пожил я вволю, пора и честь знать.

Зашли пятеро подростков, попросили пять кружек пива. Я потребовала паспорта. Один из них показал, и оказалось, что восемнадцать лет ему исполнилось только позавчера.

– Поздравляю! – сказала я. – А остальные?

– А мы пить не будем! Просто посмотрим.

– А ты не лопнешь один от пяти пив… пивов… кружек пива⁈ По одной буду давать. И сидите рядом, чтоб я видела, кто пьет.

– До свидания, – сказали подростки и ушли.

– И мне пора, – сказал Ладогин.

– Не уходите, Николай Пантелеймонвич! – испугалась я. – Мне еще так много хочется у вас узнать! Какого это, жить вечно? Знать, что впереди – бесконечная череда лет и событий?

– Когда здоровье крепкое и близкие рядом – очень недурно. А когда как у меня: и здоровье подводит, и дети умерли, и внуки умерли, и друзья умерли, и внуки друзей умерли… Оно уже и не так интересно.

– Но вы же видите, как сменяются эпохи, как свершаются революции, изобретаются все новые вещи, меняется мир!

– Только люди не умнеют. Хоть ты тресни! Все те же глупости делают и подлости. Убивают себе подобных, тысячами и тысячами, и думают, что это сделает их сильнее и богаче… Нет сил смотреть на это. И надежды уже нет. Раньше была надежда, после каждого раза была, а теперь… Скучно, очень скучно. – Он нахмурился и стал совсем серым и высохшим, как старое обветренное дерево. – Пойду я, дочка. Прощай, милая. И ты, Барон, мой последний верный друг, мой друг бесценный(3)! Прощай.

– Не уходите! – чуть не плакала я. «И з жизни», хотела я добавить.

Он улыбнулся одними уголками губ.

– Ты, главное, морковку ешь! Исключительно полезный овощ.

И он ушел.

* * *

(1) Бенедектицы – члены монашеского ордена святого Бенедикта, существовавшего с 6 века н.э.

(2) Аллюзия на известную фразу из романа «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского: «Тварь я дрожащая или право имею»?

(3) Измененная строчка из стихотворения А. С. Пушкина «К Пущину»: «Мой первый друг, мой друг бесценный…»

23. Надорванный канат. Пятница 20 июня

Вечер пятницы проходил сумбурно. В пять часов начался ливень, и прохожие с улицы забегали в бар, чтобы просохнуть, а заодно и промочить горло. Я зашивалась, работая одна. Один мужчина разбил бокал и отказался платить. Я огорчилась, но настаивать не стала. Надо было беречь силы, а на ругань их уходит слишком много.

Но потом подошла девушка и сказала, что это был ее бывший, и она заплатит за бокал. Я удивилась, что она оказалась в одном баре с бывшим, а она сказала, что он уговаривал ее возобновить отношения, и она решила дать ему шанс, но увидела, какой он мудак и передумала.

А все из-за бокала. Я опять удивилась, какая тонкая и хрупкая ниточка порой связывает людей, и как легко порвать ее одним неловким движением. Правда, со временем эта ниточка может превратиться в такой крепкий канат, что требуются долгие годы и гигантские усилия, чтобы его разорвать, но это я опять о чем-то своем.

К шести часам, наконец, прищел Игорь. Да, Игорь снова у нас работает! Амбала, как и предрекал Андрей, посадили в СИЗО, Георга Сарса отправили под домашний арест, так что Игорь их больше не боится. Вот только в первый же день он отпросился, чтобы отвезти тещу в аэропорт и пришел только в шесть. А я уже успела ужасно устать.

– Давным-давно придумали такси, – ворчала я. – Не понимаю, зачем обязательно самому везти тещу?

– А вдруг она заблудится и не улетит? – засмеялся он. – Нет, я должен был все проконтролировать, чтобы уж точно от нее избавиться!

Игорь был такой свежий и веселый, так дружелюблю шутил с гостями, так ласково улыбался девушкам всех возрастов и комплекций, так ловко орудовал бутылками и бокалами, что чаевые потекли, что называется, рекой. Я обрадовалась, что «Амбар» теперь в надежных руках и ушла в подсобку гладить Барсика и звонить брату.

Но Барсик был не в духе, зашипел на меня, вырвался из непрошенных объятий и спрятался в шкафу. Я поняла, что он переживает за своего бывшего хозяина и ему надо побыть одному. А Арчи, по своему обыкновению, не отвечал. Я очень волновалась за беременную Аленку и, в конце концов, оставила бар на Игоря и поехала к ним домой.

Благо жили Архимед с Аленкой недалеко, в той самой ипотечной квартире, купленной еще в первую итерацию их брака.

Дома у них уже заседал целый консилиум: сестра Аленки, мать Аленки и Арчи, сидевшие вокруг самой Аленки, с головой замотанной в покрывало. Когда я пришла, Аленка чуть высунулась из покрывала и фыркнула:

– Саш, ты всех родственников решил созвать?

– Нет-нет, я сама пришла, – смутилась я. – Если мешаю, я уйду.

– Нет, Глаша, не уходи. Как раз с тобой я бы и хотела поговорить. Наедине, – последнее слово она многозначительно произнесла в сторону Арчи, и тот, ни слова не говоря, взял за руки обеих женщин и вывел из комнаты.

– Глашенька, ты самая разумная женщина из всех, кого я знаю…

– Давай без церемоний, пожалуйста, – прервала я. – Что у тебя случилось?

– Ты же знаешь, я выпила «мор-травы».

– Знаю, Саша рассказал. Зачем ты это сделала?

– Не знаю. Дурацкое любопытство. Хотелось увидеть себя в старости, окруженной толпой любящих внуков, ну знаешь, все эти благостные картинки? Посмотреть, как буду выглядеть старушкой и каким Сашка станет…

Последние слова она говорила уже воя, шмыгая и размазывая по лицу слезы.

– Не плачь, Аленушка! Я представляю, как тебе было не по себе. Я бы эту гадость ни за что пить не стала бы. Но что теперь поделать? Ведь это ждет нас всех…

– Ты не понимаешь! Если б я увидела только себя… А я увидела смерть всех нас! Меня, Саши и двух детей, включая того, который еще не родился.

– Какой кошмар! – охнула я. – Как это произошло?

– Авария, мы ехали на машине, и что-то сверху упало. Я не поняла, что, но очень тяжелое, вроде бетонной плиты. Это длилось мало, но это было так ужасно и так больно! И малыш был совсем маленький! Значит, это уже скоро случится… – Она уже рыдала в голос, но вдруг резко прекратила и тихим хриплым голосом спросила. – Глаша, я вот думаю, если наш ребенок не родится, может, ничего и не будет?

– Что значит не родится⁈ Что ты такое говоришь? Он должен родиться! Он уже есть!

– Но я теперь вообще не смогу нормально жить! Куда бы мы не поехали, я буду каждую секунду бояться, что это случится…

Она вновь разрыдалась, и у меня тоже глаза стали на мокром месте. Смерть всей семьи! Как можно даже думать о таком⁈ Ведь это же мои самые близкие люди…

– Вот и не ездите никуда, – всхлипывала я. – Ходите пешком, это даже полезно…

– Это невозможно. Саша постоянно хочет куда-нибудь ехать, ему на месте не усидеть. Да и от судьбы не уйти. Я верю в судьбу.

– А я не верю! Пока у тебя есть ноги, всегда можно куда-нибудь пойти и уйти! – Я задумалась. – И потом, раз ты такая фаталистка, то о чем же переживать? Живи спокойно, радуйся каждому дню, а там что будет, то будет.

Моя логика ее явно удивила.

– Легко тебе говорить. Если б я не знала… Чертово женское любопытство.

– Слушай! – меня вдруг осенило. – Ты знаешь, кто изобрел эти порошки? Купец Ладогин, маг из девятнадцтатого столетия.

– Да, мне Саша рассказывал.

– А он случайно не рассказал тебе, что этот волшебник сегодня днем был у нас в баре?

– Что? Как такое возможно⁈

– А вот так. Ему уже больше двухсот лет, а он еще ого-го. Я думаю, он сможет нам помочь. Надо только найти его и спросить совета.

У Аленки сразу высохли слезы.

– Найди его, пожалуйста!

– Найду. Но с условием: ты перестаешь хандрить, нормально питаешься, ходишь к врачу и ешь все необходимые витамины. И главное! Кушай больше морковки.

– Зачем?

– Это кладезь здоровья. Проверенная инфомация.

На прощание я минуты три обнимала Арчи. Он уже начал дергаться, а я все не могла его отпустить. Только сейчас я осознала, как мне дорог этот человек, и как я до одури боюсь его потерять. Я уже вышла в подъезд, как брат крикнул, чтоб я остановилась, и принес фолиант купца Ладогина.

– Отдай ему. Как я хотел бы с ним поговорить! Но не могу Аленку оставить. Боюсь за нее ужасно.

– Она обещала вести себя хорошо. Все наладится, я уверена. А ты… ты сам пил «Анубис»?

– Нет. Один раз хотел, сделал глоток и выплюнул сразу. Страшно стало.

– И… ничего не увидел?

– Не-а. Только тошнило потом сутки и кошмары снились.

– И правильно. Не пей. Пожалуйста.

Я вернулась в бар. Краем глаза заметила, что все столы заняты, и все табуреты у стойки – тоже. Спросила Игоря, нужна ли ему помощь, но он бодро ответил, что справляется. Вот за это его и люблю. Никогда не ноет и не жалуется. Идеальный сотрудник.

Ушла в подсобку. Кот уже лежал на диване и деловито вылизывал свой хвост. Я присела на корточки рядом:

– Барсик, миленький, мне так сильно нужна твоя помощь!

Вкратце обрисовала ситуацию. Надо срочно найти купца Ладогина, так как я не была уверена, что он к нам еще придет, да и ждать не хотелось. Я надеялась, что кот знает, где тот мог остановиться, и мы как можно скорее выясним, что можно сделать для спасения Арчи и его семьи. Или узнаем, что ничего сделать нельзя. В любом случае, неопределенность хуже смерти.

Кот молча меня выслушал, кивнул несколько раз и пошел в зал. Я бежала впереди и открывала перед ним двери. Гости весело глядели на Барсика, кто-то даже пытался погладить, но он не удостоил никого вниманием. Мы вышли на улицу. Воздух был свежий и влажный после недавнего ливня. Кот мягко перебирал лапками, умело обходя все лужи, я бежала за ним. В какой-то момент он обернулся и выразительно посмотрел на меня.

– Мне нельзя дальше идти с тобой? – догадалась я.

Барсик кивнул.

– Хорошо, я буду ждать тебя в баре. Очень-очень сильно ждать!