Текст книги "Река Найкеле"

Автор книги: Анна Ривелотэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Безымянная

Она сидела у подруги. Перед ней стояли стакан, пепельница и полная тарелка хрустальных подвесок от люстры: подруга делала уборку. Сквозь призму похмелья все выглядело незнакомым. Даже самая речь звучала словно из-под воды. Подруга спросила:

– А о чем вы с ним разговаривали?

– Не знаю. Не могу сказать. Было все равно. Мы просто перетекали друг в друга.

Анахата, вдруг подумала она. Единственная чакра, которую я знаю по имени. Это было как сгустки тумана, как маленькие воздушные вихри, как струйки дыма, выходящие и входящие из одного сердца в другое.

– Может быть, ты влюблена? – спросила подруга.

– Нет.

– Ты так точно различаешь состояния?

– А кто же их не различает.

Она была такой искушенной во всем, что только может произойти между мужчиной и женщиной. Она знала любовь взаимную и безответную, глубокую, возвышенную, слепую, яростную, болезненную, мертворожденную. Любовь, которая вспыхивает от одного взгляда, и любовь, зреющую годами. Преображающую, бесплодную, тайную, сокрушительную, обреченную. Любовь, похожую на сливочный пломбир, и любовь, похожую на зерна граната. Она жила любовью, внушая ее, отнимая, даря, занимаясь ею, разыскивая ее, завоевывая, растаптывая. Она столько говорила и писала о любви, что научилась угадывать, какой будет следующая история, едва бросив взгляд на нового героя. Только одной любви она никогда не знала: Безымянной. Той, что не имеет облика, ни запаха, ни вкуса, а только обволакивает исподволь, незаметно, лишая воли и радости. Она видела Безымянную во сне: бледно-желтый цветок на тонком ворсистом стебельке, хрупкий и блеклый, он расцветает в разлуке, – вот все, что ей было известно. «Как долго живут такие цветы, что яд их делает с человеком?..» Она зашла в ванную и встала у зеркала, распустив волосы – все тот же горький шоколад, но уже с полосками серебряной фольги. Она смотрела в зеркало без воли и радости и чувствовала себя бесконечно старой. Весь опыт прожитых лет, все большие и малые любовные истории, составлявшие соль и смысл ее жизни, казались ей просто кусками застывшей лавы. Она чувствовала себя слишком старой для того, чтобы менять свою жизнь, и слишком старой для того, чтобы продолжать бесконечную погоню за любовью. Ей хотелось покоя, в котором не будет имен, а слова будут просто словами, в котором из одного сердца в другое текут воздушные потоки, и струйки дыма, и туман.

Когда подруга постучала в дверь ванной, ответила тишина. За дверью, на кафельном полу, лежала она, и шоколадные волосы вились вокруг нее, как змеи. Безымянная оплела ее всю, и бледно-желтые цветы цвели между ее пальцев, в полуоткрытом рту и на груди.

* * *

– Знаешь, восьмого марта, когда ты уехал играть второй концерт, а я осталась в клубе, я познакомилась с таким мужчиной… Он похож на Гэри Синиза. Хочешь, говорит, дунуть, я говорю – хочу, и он накурил меня в женском туалете. Пока я курила, он говорил: «Я серьезный художник, пишу маслом». Я дала ему визитку, и теперь он время от времени присылает мне эсэмэски. Вот, пишет маслом, новыми кистями…

– Новыми кистями? На кого, говоришь, он похож?

– На Гэри Синиза, голливудского актера. Помнишь фильм «Форрест Гамп»?

– Это Пыхов. Не похож он на голливудского актера. Он похож на моего покойного дружка Мишку.

При следующей встрече художник не кажется мне похожим ни на кого. Я опять пьяна, и он идет меня провожать. Трачу последние силы на то, чтобы не поскользнуться, не уснуть на ходу, не сесть мимо автомобиля, не говорить заплетающимся языком. На мне такое красивое новое пальто.

Наутро я решаю никогда больше не вылезать из-под одеяла: Йоши затеял в кухне ремонт и открыл окно. Мне тепло, медленно и тупо. Я знаю, что Йоши не спал всю ночь, работая в клубе, а теперь он не ложится, он скребет потолок, и у него расширены зрачки и пересохли губы, и в ванной на антресолях я снова нашла шприц, и я не верю ему, и мне все равно.

В дверь грубо стучат. Я слышу, как Йоши открывает и выходит на площадку, слышу пьяные мужские голоса, удары о стену. Люмпены со второго этажа пришли просить гитару. Они все время что-нибудь просят. Йоши дает им свой телекастер и шнур; через несколько минут снизу доносится гудение усилителя – включились – и треньканье блатных аккордов. Культурно развлекаются, суки. Я продолжаю лежать под одеялом. Через полчаса звонит телефон, и я понимаю, что Йоши сейчас уйдет играть концерт с Лукичом. У Лукича день рождения, а значит, они будут пить, и он опять придет утром. Я лежу под одеялом, пытаюсь представить себе другую жизнь и не могу ее представить. У меня никогда не было другой жизни и никогда не будет. И я пальцем не пошевелю, чтобы что-то изменить. Я буду лежать и бояться.

– Дай мне сто рублей, мне вчера не заплатили.

– Но ведь тебе обещали сто долларов?

– В среду. Деньги будут в среду.

Йоши уходит. Наверное, он нездоров. Наверное, у него обострение. Он опять начал носить с улицы барахло. Когда его нет дома, я собираю барахло в большие пакеты и уношу обратно на улицу. Обычно он не замечает пропажи. Он считает себя просветленным. С ним можно говорить только о двух вещах: о нашей любви и о том, что бы нам хотелось на ужин. Ах да, еще о котах. Обо всем остальном он может только мелочно и ожесточенно спорить. Но это единственный человек, который мне действительно нужен.

Просыпаюсь одна, по будильнику. В доме собачий холод: окно открыто, и Йоши скребет потолок. Он не спал две ночи, он чувствует себя виноватым, и поэтому улыбается. Мое солнце мне улыбается. А я собираюсь на работу. Прежде чем я уйду, он успевает сказать:

– Дорогая, оставь мне сто рублей. Мне вчера не заплатили.

Мармозетка

Он напоминал мне Маленького принца, который вырос. Когда мы познакомились, ему было за тридцать и у него были совершенно детские глаза, по крайней мере, когда он смотрел на меня. Он и называл себя не полным именем, которое мне, в общем, нравилось, а – Вадик. Вадик был некрасив и мал ростом, с пингвиньим телом, похожим на обмылок, мелкими зубами и крючковатым носом, но вот этот взгляд ребенка, который в каждом взрослом еще видит волшебника, он заставлял меня чувствовать вину за то, что я вообще обратила внимание на внешность Вадика. На его сильно зауженные книзу несвежие джинсы и твидовый блузон, вышедший из моды в конце восьмидесятых.

Вадик играл на гитаре Fender Stratocaster и пел нежным, чистым и сильным голосом мальчика из хора. У него были прекрасная речь и чувство юмора. И даже молоденькие поклонницы.

Мы встретились на кухне у общих друзей; потом он говорил мне: «Я полюбил тебя сразу, как только увидел. Я подумал, такая красивая и такая несчастная». Вадик ухаживал за мной, звал на все концерты, носил букеты на работу, подарил дорогой (?) одеколон от Herbalife. Друзья Вадика, олдовые музыканты, которым я в рот заглядывала, наперебой приглашали нас в гости вдвоем, так, словно мы – пара, и постоянно невзначай сталкивали нас на разных вечеринках. Наверное, из мужской солидарности. Это просто был заговор какой-то: где бы я ни появлялась, тут же нарисовывался Вадик или заводился разговор о том, какой он замечательный, талантливый, интересный, достойный человек. Но мне все было в тягость; стояла очень плохая зима, первая зима без Йоши. Наверное, я могла сразу все это пресечь, но не стала. Не хотела никого обидеть, не умела отказывать, думала, что меня это развлечет, думала, что Вадик сам все поймет, и ухаживания прекратятся. Короче, нашлась куча причин, а как известно, если причин больше одной, на самом деле никаких причин просто нет. Я была растрогана и польщена таким количеством внимания к себе, вот и все.

В «Черной вдове» устроили вечер женской поэзии. Нас, читавших свои стихи, было трое. Я читала сидя: накануне поскользнулась на улице и упала на лед так неудачно, что у меня отнялась нога. Это был мой дебют, я жутко волновалась; к тому же на мне были чулки не по размеру, которые все время норовили соскользнуть. После выступления ко мне подошел Вадик, вынырнув откуда-то из темноты (понятия не имела, что он был в зале). Вадика трясло крупной дрожью, его лицо было пунцовым и покрытым каплями пота, он походил на чумного. Мои стихи совершенно его деморализовали. Он схватил меня за руки и сказал: «Если бы ты знала, как я хочу быть с тобой!»

В такие минуты я чувствую себя феей, способной исполнить заветное желание. Мне тяжело, практически невозможно отказать маленькому мальчику, который живет в каждом мужчине, который смотрит на меня глазами, полными слез и надежды. Наверное, есть женщины, у которых в голове все устроено правильно, которые отказывают не задумываясь, во имя правильного и счастливого будущего. Будущего без мук совести, без неразрешимых проблем. Наверное, есть женщины, которые принимают эти акты тотального обожания как должное или как докучные домогательства. Я так не могу. Я буду чувствовать себя последней сволочью, если не сотворю чудо, которое мне по силам, пусть даже в полночь карета превратится в тыкву. Дура, да?.. Через несколько дней я приехала к Вадику в гости и осталась ночевать.

Мы встречались несколько раз. Я чувствовала себя ужасно виноватой перед Вадиком за то, что не могла его любить. На день рождения я подарила ему большой светящийся глобус. Вадик сиял ярче глобуса и рассказывал друзьям по телефону, что ему подарили земной шар. А я смертельно тосковала по Йоши и со скукой думала о серых кальсонах, которые Вадик надевал под джинсы, о твердой красной фасоли, которой он меня кормил, о крепленом пиве, хард-роке и «Ридерз дайджест». Это была чья-то чужая жизнь, не моя. Однажды по пьяни Вадик сказал, что я – чертова мармозетка, которая все ему испоганила. Тогда я ударила его по лицу; я лупила его с остервенением разжалованной феи, оставляя на щеках багровые пятна. Но ему это даже понравилось.

Весной вернулся Йоши, и я на время совершенно забыла о Вадике. Как-то раз на вечеринке во «Вдове» ко мне подошел друг Вадика, человек почти вдвое старше меня, который, в общем, был для меня авторитетом и знакомством с которым я гордилась. Я приготовилась к очередной беседе о том, что мне надо быть более благосклонной к Вадику и щадить его чувства, но на этот раз Саша сказал мне:

– Я знаю, почему ты предпочла Йоши моему другу. Вадик слишком хорош для тебя, он благородный, интеллигентный человек, который хочет сделать тебя счастливой. А тебе этого не надо. Тебе надо говна на лопате, которого он, в отличие от Йоши, тебе никогда не предложит.

Я дождалась, когда Саша закончит и отойдет, и только тогда изо всех сил, в брызги, шарахнула стакан из-под коктейля о шахматный пол «Черной вдовы».

И вот что я думаю об этом теперь, восемь лет спустя. Пользуясь выражением Вадика, чертову мармозетку, которая невзначай и из самых добрых побуждений может испоганить жизнь случайно встреченному мужчине, удержит только тот, кто сам способен испоганить ее жизнь. Более сильный, или фатально невезучий, или невероятно жалкий – не важно. Тот, кто повернет русло ее жизни в совершенно другом направлении, кто, даже находясь на расстоянии, будет ее вечной занозой, горошиной, на которой принцесса никогда не сможет заснуть.

* * *

Умираю от голода над банкой с засоленными мужскими сердцами. Не потому, что голова в банку не пролезает, – есть у меня и серебряная вилочка на длинной ручке, и пинцет, обмотанный стерильной ваткой, чтоб вытирать с подбородка кровавый рассол. Просто никогда, никогда я не смогу себя заставить это есть. А они, уже бессердечные, но по-прежнему ранимые, уязвимые и чувствительные, корчась, как устрицы под брызгами лимонного сока, строчат анонимные письма, дышат в трубку ночами. И тишина на том конце телефонного провода может значить только одно: ешь, дорогая, я страдал, я отдал тебе все… А я голодна, и я хочу просто хлеба и просто молока – из рук человека, который счастлив любить меня. Хочу смеяться – просто так, потому, что весело, а не потому, что ничего другого не осталось. Хочу засыпать, не боясь, что меня разбудят слезы, горячие, как серная кислота. Такими слезами плачут только мужчины и только от одного несбыточного желания. Стать Единственным.

Там, где ты хочешь еще раз войти в тот же поток, там вокзал. Он построен прямо на льду, потому что поток промерз до самого дна. А на краю крыши, что была присыпана желтыми листьями, теперь мигает ледяная кардиограмма сосулек. Я сбиваю их снежками до тех пор, пока зубчатый график не вытягивается в зловещую прямую. Неужели это все, что я умею, – разбивать сердца?!

…А в метро, на скамейке напротив, сидит женщина, сцепив в замок на круглом животе пальцы в белых шерстяных перчатках. И каждый палец в отдельности похож на туго закрученный лепесток хризантемы, какими их рисовали на картах хато. У моей бабушки Сарры были такие, гадальные, сорок восемь листов в колоде, и хризантемы означали сентябрь. Почти мой. Почти счастливый. Очень близко к счастью. А я дышу «Флагманом» в свои озябшие ладони и чувствую, как на глазах закипает едкий натр. Им плачут только женщины, только такие, как я, и только от одного несбыточного желания. Остановиться.

* * *

Вчера вечером на улице Зеленоградской, в районе платформы Ховрино, я погналась за маршрутным такси № 188. Прямо передо мной в него залез мужчина с ручной тележкой и захлопнул за собой дверь. Я схватилась за дверную ручку, не теряя надежды все-таки забраться в теплый автомобиль. Но именно в этот момент маршрутка тронулась с места; дверь распахнулась настежь, и оттуда донеслась ругань. Водителю пришлось затормозить. Я очень обрадовалась и опять кинулась за маршруткой. Поскользнулась и пребольно упала на спину. В этот момент мужчина с тележкой опять захлопнул дверь, и автомобиль уехал.

Я лежала на спине, и было мне больно и обидно. Но при этом какой-то внутренний – нет, даже не голос, а шепот – подсказывал, что это как раз то, чего я заслуживаю. Меня преследует патологическое и в ряде случаев неуместное чувство вины перед всем человечеством. Что с этим делать?..

Потом я, конечно, села в другую маршрутку, но, поскольку была задумавшись, дала водителю на десятку больше, чем было нужно. Возвращая мне деньги, он сказал: «Вы сами себя обманули». Да, я знаю, я чувствую, где-то я здорово себя обманула. Нутром чую, да вот только никак не пойму, в чем подвох. Ну хотя бы приблизительно область определить. Наверное, это паранойя, когда во всем начинаешь видеть знаки. И ладно бы эти знаки что-то мне предвещали, предостерегали, указывали, как это у сумасшедших бывает: увидел банановую кожуру – беги направо. Нет, просто нечитаемые символы. Повсюду.

Как писала моя любимая, великолепная Jey:

 
Ничего, я привыкла
Дай руку
Дай руку вот так
Знак, говоришь?
А что здесь не знак?
 

Другая жизнь

В другой жизни… другая жизнь не случится с нами. Пока она не случится с нами, мы не поверим в нее до конца, а то, во что мы не поверим, с нами не случится. Я блуждаю по кругу и никак не могу себя успокоить. В другой жизни! Эти слова сначала внушали такую надежду и так быстро потеряли всякий смысл. Мы проживем тысячу других жизней, так и не встретившись, а в тысяча первой встретимся, но не узнаем друг друга. А в две тысячи шестой узнаем, но пройдем мимо. А в четыре тысячи пятьсот двадцать девятой встретимся, но в хосписе для раковых больных, где в нашем распоряжении будет два дня и ни одной ночи. А в следующей за следующей другой жизнью встретимся еще раз, но он будет негром, а мой отец-плантатор застрелит его из винтовки. Даже думать об этом не хочу. Не напоминайте мне о другой жизни.

Я почти не помню его лица. Мне это знакомо: сначала лицо стоит перед глазами все время, преследует повсюду. Потом ты впитываешь его в себя, оно расплывается, тает и исчезает. Ты просто носишь его в себе, как вшитую торпеду, которая владеет тобой целиком и которую ты никогда не увидишь. Я почти не помню его голоса: мои уши, как воронки, спиралью втянули его внутрь черепа, где он будет вечно храниться под грифом «секретно». То, что я чувствую, – одержимость и лихорадка. Неизвестно, существует ли он на самом деле, я не поручусь. Но кто тогда та темная фигура в дверном проеме?.. Этот волчий взгляд так опасен, что в поле зрения без ущерба для рассудка можно держать только один его глаз. Эй, кто-нибудь видел сразу два его глаза?.. как это – о ком я?..

Зажмуриться и лететь, лететь среди холодных звезд, и черных дыр, и пустых планет, и брошенных домов, и мертвых детей, и самых грустных вещей во Вселенной. Потому что в такой тоске можно спокойно лететь мимо чего угодно, лететь, и не мерзнуть, и не чувствовать ничего.

Пятница, четыре тридцать восемь, и он спит лицом вниз где-то за миллион световых лет отсюда, где-то в другой жизни, дотянуться до которой этой жизни не хватит. И его спину ласкает дальний свет проезжающих мимо машин, ни в одной из которых нет меня. И он видит черно-белые волчьи сны, где среди вересковых пустошей лежат, словно подтаявшее мороженое, холмы, политые лунным светом. И именно там, среди этих пустошей и этих холмов, как раз там меня тоже нет. Он спит один, но кто тогда та темная фигура рядом с ним?.. Во всяком случае, не я и никогда ею не буду, потому что в моей жизни может случиться что угодно, кроме другой жизни.

Пятница, пять ноль семь, как некстати все, что со мной не произошло. Что там разгадала Земфира про знак бесконечность? Жалкий свист спущенной шины. Как я буду смеяться, как будем смеяться мы все, когда я вернусь из этого нескончаемого путешествия.

* * *

Поздно вечером кто-то позвонил в домофон. Представился посыльным. Пришлось открыть дверь. Вошел низенького роста старичок с почтовой сумкой через плечо. Достал из сумки конверт, протянул с поклоном: «Приглашение. Госпожа мэр желает, чтобы сегодня вы танцевали для нее». Отказываюсь от конверта, объясняю, что сегодня никак не могу, что уже ложусь спать, что о таких вещах нужно предупреждать заранее. Посыльный хмурится, говорит, что ничего не станет передавать госпоже на словах, что я должна написать ответную записку, убедительно обосновав свой отказ. Из той же сумки вынимает лист веленевой бумаги in quarto, чернильницу, ручку с пером, палочку красного сургуча, конверт и марку. Я недоумеваю, зачем нужна марка, если письмо доставит курьер. Старик невозмутим: «Сделайте, как просят». Пишу отказ, ставлю размашистую подпись, дую на лист, чтобы подсушить чернила. Вкладываю письмо в конверт, капаю сургучом, опечатываю и отдаю посыльному. «Марка», – напоминает старик. Облизываю марку, наклеиваю на конверт и чувствую, что происходит что-то не то. Марка сладко пахнет фруктовым клеем, но на вкус горчит. Это приятная горчинка, похоже на тонко смолотый перец, но через секунду язык немеет, а горечь разбегается по всему телу, обжигая мышцы изнутри. Глаза заливает краской, комната опрокидывается, нистагм не позволяет остановить взгляд ни на чем. Вяло ворочаю ватным языком, невидимая сила вкручивает меня все глубже в черный бархат. Словно сквозь толщу воды до меня доносится голос старика: «Никто не может отказать госпоже…»

В полночь я танцую, облачившись в костюм ящерицы, в кольце живого огня, за которым – только темнота. Где-то в этой темноте – невидимая глазу госпожа мэр, откуда-то из этой темноты плывет и рассыпается музыка. Музыка поющих песков, лопающихся бутонов, вскрывающихся коконов, агонизирующих цикад и крутого кипятка. Безумие рядом, так близко, что уклониться невозможно, его мягкие лохмотья уже почти касаются лица. Я без сил падаю на постель, падаю так долго и приземляюсь так неслышно, словно я – перо. В шесть утра меня будят коты, забравшиеся в буфет в поисках несуществующего съестного. Принимаю полтаблетки феназепама, чтобы пригасить кислотный психоз, банку энергетика, чтобы снять сонливость от фена. Заплетаю две косы, целую Йоши в губы ядовитым поцелуем, одеваюсь и выхожу на улицу.

* * *

Однажды перед Новым, девяносто восьмым годом мне позвонил знакомый фотограф Митя и спросил: «Хочешь сняться для календаря?» Я, конечно, хотела. Митя предупредил, что из одежды на мне будет только боди-арт, а изображать я буду тигра. Митина студия находилась на территории редакции одной Н-ской газеты. В студии, кроме меня и Мити, были Митина возлюбленная – художница Ольга, парикмахер Ирина и девушка Маша. Ольга развела в баночке оранжевую краску и стала меня ею красить. Я сразу вспомнила историю про то, как Леонардо ди Каприо да Винчи к празднику выкрасил дитя золотой краской, а дитя после праздника преставилось. Уж не помню, почему именно, но эта кончина была как-то связана с краской. От этого воспоминания мне немедленно сделалось дурно, потому что я ипохондрик, а еще я стала замерзать. Поэтому Ольге пришлось срочно развлекать меня беседой. Она рассказывала, как в университете занималась естественными науками и точно знала, какая зверь как размножается и как выглядят органы, коими зверь при этом пользуется. Еще она рассказывала, как однажды улучила момент и неровно вымазала спящему Мите ноги кремом для депиляции. Митя рассказывал, как парикмахера Ирину на одной из редакционных пьянок укусил за грудь кто-то из литераторов. Ирина рассказывала, что девушка Маша постоянно тусует в ночных клубах и употребляет все вещества подряд, поэтому засыпает, как кошка, в любом месте и в любое время. Девушка Маша ничего не рассказывала. Она спала на стуле. Тем временем на оранжевом фоне мне кое-где нарисовали черные полосы, как у тигра, закрутили волосы сосульками и раскрасили лицо. Потом я в течение полутора часов принимала различные хищные позы, стоя на двух, трех и четырех конечностях, испепеляла камеру взглядом и вообще изо всех сил прикидывалась тигром. Устала до полусмерти. Наконец меня поблагодарили уничижительным «отлично поработала», и пришла пора мыться.

А вот тут началось самое интересное. Потому что воды в Митиной студии не было. Вода была в кране, кран был в общем на два сортира (мужской и женский) умывальнике. А у Мити был только маленький тазик и тряпочка. Очень кстати проснувшаяся девушка Маша вызвалась мне помочь. Мы взяли тазик и тряпочку и пошли к умывальнику. По дороге мы встретили нескольких сотрудников редакции, которые при виде «тигра» с тазиком под мышкой забыли, куда шли. Открыв кран, мы с досадой обнаружили, что холодной воды нет, а есть только горячая. Очень горячая. Маша налила воды в тазик на донышко и немного подула, чтобы остыло. Я встала туда двумя ногами и стала быстро, стараясь не ошпариться, мочить тряпочку под краном и стирать с себя краску. Когда дошло до спины, я передала тряпочку Маше. Все это время мимо нас в сортир и обратно ходили мужчины и женщины. Надо отдать им должное, никто из них не сказал нам ни слова.

Через неделю Митя позвонил мне и сказал: «Твой гонорар у меня, можешь его забрать». Я ответила: «Заберу после Нового года, завтра улетаю в Москву». После Нового года зашла в студию. Митя выдал мне от щедрот заказчика четыре (!) карманных календарика «с годом Тигра», лениво плеснул вискаря и подвинул вареную колбаску: «Слышь, Ань, ты это… поздно пришла, в общем. Нет у меня твоих денег. Праздники, сама понимаешь. Потом отдам». Из четырех календариков три я подарила. Четвертый, оставленный на память, утратила по неосмотрительности.

* * *

Вечером, когда я ложилась в постель, моя голова была деревянной, резной ацтекской маской. Полые уши напоминали сплетения корней, и я положила в правое черную фасолину, а в левое – красную и стала ждать, когда прорастут. Но ночью пошел дождь; сначала он бросал в стекло пригоршни риса, осыпая нас, новобрачных, а потом зажурчал усыпляюще звучно. И сквозь дрему я поняла, что начался Потоп, это добрая весть, она баюкает сладко. Когда комнату залило водой на две трети, мы с любимым, сплетаясь невесомыми телами, смешивая волосы, слушали со дна, как шипят наши кошки, вскакивая на шкаф. Мы дышали всей кожей, и дыхание это было колючим, но радостным. Наконец кошки сдались и прыгнули в воду, на лету обращаясь в рыб, мелкозубые, усатые мордочки, первая стала добычей для второй, а вторая – для первой. Вода поднялась до потолка, и стеклянные подвески на люстре раскачивались, отражая недолгий свет уличных фонарей. Мимо плыли из холодильника помидоры-черри и черные маслины без косточек, мы ловили их и беззвучно смеялись в затяжном поцелуе. Я чувствовала, как где-то под горлом и ниже вызревают бисерные бусы янтарной икры, мой лучший подарок, после которого жить станет незачем. О нарцисс Саронский, как мирровый пучок у моих грудей твой раздвоенный хвост, плавники твои будто кружево! Но немеем мы, мы немеем, холодеют наши уста и слипаются рыбьим клеем. Не смотри на меня так простуженно; просто будет, что было прежде; мы вышли из моря, и в море вернемся мы.