Текст книги "Ленка в Сумраково. Зов крови"
Автор книги: Анна Пронина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
– Это графини дом, – прокомментировал Вася.
– Графини? – удивилась Ксения.
– Да. Так ее прозвали. На самом деле ее зовут Анна Павловна. Ей этот участок сын подарил и дом построил. Сын – какой-то там архитектор в городе. А она… Ну, она пожилая женщина с характером. Важная такая, на деревенских свысока смотрит, потому и зовут ее графиней. А еще она главная местная сплетница. Скучно ей, и она все вызнает, у всех все выспрашивает. Пошли быстрее, не хочу с ней встречаться.
Кошка вынырнула из кустов у самой башенки и сиганула на окно, но подоконник оказался слишком узким – она сорвалась и снова повторила попытку. Тут дверь дома отворилась: видно, кошку услышала хозяйка. И Вася с Ксенией еще прибавили шагу. Однако успели сделать всего пару шагов, когда в спину им прилетел окрик прокуренным низким женским голосом:
– Василий! Ты ли это? А ну вернись!
– Заметила, – вздохнул Вася и развернулся к графине. – Доброго дня, Анна Павловна! Как это вы меня опознали спустя столько лет?
Графиня стояла у приоткрытой калитки и улыбалась.
– Да я твою задницу всю жизнь помнить буду! Вы представляете, милочка, – это графиня обратилась к Ксении, – этот прохвост по малолетству тырил у меня яблоки. Да как-то раз я его застукала. Он как раз через забор перелезал, благо невысокий. От моего крика так испугался, что вместе с теми яблоками загремел вниз головой. Одна попа над землей торчала! Так что, Вася, я тебя ни с кем не спутаю! Хоть ты и откормил свою пятую точку, а мне, старухе, все едино!
Она рассмеялась и протянула через забор Васе руку для поцелуя. «И правда, чисто графиня!» – подумала про себя Ксения. Анна Павловна была высокой женщиной с длинными седыми волосами, убранными в пучок. Ксения невольно залюбовалась длинным красным кардиганом, явно дорогим или даже заграничного пошива. Поражал и огромный рубиновый перстень на указательном пальце правой руки.
– Что это ты, решил вернуться в родные края? Правильно, мальчик, правильно! Давно пора. Хотя бы и теперь.– Да какой уж я мальчик… – попытался было возразить Вася.
– Не спорь. Доживешь до моих лет – все вокруг будут казаться мальчиками и девочками. Ты мне лучше скажи: с соседом поговорил?
– С соседом? А о чем мне с ним разговаривать? Или вы про то, что он участок моей матери оприходовал? Так про это не я с ним буду разговаривать, а милиция. Как раз иду заявление на него писать, – соврал Вася.
– Ой, дурак! Не поговорил, значит. Ничего он не «оприходовал». Ольга, мать твоя, сама ему разрешила перед смертью. Ты бы пошел к нему, все и узнаешь!
Вася насупился, и Ксения решилась вмешаться.
– А может, вы нам расскажете, Анна Павловна? Вы же явно в курсе. Зачем нам к нему ходить?
– Нет! – резко отрезала графиня. – Некоторые вещи нельзя узнавать от кого-то там… Даже от меня! Иди и поговори, пока не наломал дров!
Графиня не говорила, а приказывала. И было в ее голосе и интонациях что-то такое, что не подчиниться ей было сложно.
Вася отошел от ее калитки и, как будто против собственной воли, направился обратно, в сторону дома. Ксения поспешила за ним. Но едва зеленый «замок» графини скрылся за деревьями, Вася остановился и насупился.– Не хочу я с ним говорить! Ну о чем? А? Может, поедем в город? Куплю тебе на рынке чистую футболку. На собственный вид мне вообще плевать.
– Погоди, Вась. Ну мать же тоже просила, чтобы ты с соседом поговорил. Столько лет в день своей смерти за тобой таскалась, сегодня еще и лампочки все побила в доме! Ну не случайно это все. Значит, надо вам пообщаться. Если просто так уедем, она же от тебя не отстанет.
Ксению еще очень тревожили слова призрака о том, что может быть «поздно», но напоминать об этом Васе она не стала.
Тот молча сжал кулаки, шумно втянул носом воздух и сообщил:
– Ладно! Чертовы бабы… Достали меня! Пошли. Решим этот вопрос раз и навсегда. Надо поговорить? Поговорим! И больше я в эти края ни ногой!
* * *
Калитка у соседа была распахнута настежь, во дворе валялись дрова, которые будто бы начали колоть, но бросили. На широкой открытой веранде, которая выходила на обрыв, кто-то покашливал, сидя в инвалидном кресле. Самого мужика видно не было.
Васин запал, когда они вошли на чужую территорию, чуть поугас. Но решимость осталась. Он в один шаг поднялся к сидящему и обошел, чтобы посмотреть, кто же это.
– Да ладно! – не сдержал удивления Вася. – Ксень, посмотри: это же его жена! Глянь, что с ней?
Ксения тоже поднялась на веранду и подошла к креслу-каталке. Она чувствовала себя неловко, ей показалось, что Вася выразился слишком бесцеремонно, но теперь поняла, почему он позволил себе говорить в третьем лице. Женщина, которая сидела перед ними, явно была не в себе. Взгляд затуманен, блуждающая кривая улыбка —с одной стороны кончики губ приподняты, с другой опущены. Правая рука совсем не шевелится, левая теребит пуговицу на кофте. Ноги укутаны пледом – видно, женщина совсем не ходит сама.
– Это и правда его жена! – повторил Вася и помахал рукой у нее перед лицом. Женщина ничем не показала, что заметила его присутствие.
– С ней, наверное, что-то случилось, – предположила Ксения. – Может, инсульт? Смотри: кажется, половина тела парализована.
– Ничего себе! – продолжал удивляться Вася. – Ты не представляешь, что это за человек был! Она же… Она же здесь всех… Она же председателем николаевского совхоза была, пока власть в стране не сменилась. Ее же тут все боялись! Дочка серьезных людей! У нее связи, у нее все! Обе деревни перед ней по струнке ходили и в ножки кланялись! Я ее помню совсем другой. А тут… Инсульт, говоришь?
– Болезнь никого не щадит, она в партбилет или в паспорт не заглядывает. Ей плевать на должность, семейное положение и количество бабок на счету. Я не врач, не скажу точно, но похоже, будто инсульт. Возможно, еще что-то. Потому что она явно не очень осознает эту реальность.
– Да-а… – протянул Вася. И тут заметил, что рядом с женщиной на столе лежит сложенный вдвое тетрадный листок в клетку. Он развернул его, начал читать и побледнел.
– Что там? – Ксения заглянула в бумажку.
Жене вызвал врача из больницы. О ней позаботятся.
Деньги на похороны в верхнем ящике стола в спальне.
В моей смерти никого не винить, я сам.
Ксения в ужасе подняла глаза на Васю.
– Как? Где? Может, еще успеем?
Вася задумался, оторвался от бумажки, обвел взглядом сумраковский овраг – и тут они оба увидели соседа: на противоположном склоне высокий мужской силуэт двигался по железнодорожным путям.
Вася посмотрел на наручные часы.
– Пятичасовая электричка! Мы с тобой на ней хотели уехать! До нее семь минут!
Больше ничего говорить было не нужно. Они оба бросились к «железке».
Ксения даже представить себе не могла, что она способна на такую скорость. Наверное, никогда за всю жизнь она не бегала так быстро и вряд ли когда-нибудь побьет собственный рекорд. Трава, ямы, неудобные босоножки, собаки, выбегающие за ними вслед со дворов и покрывающие их громким визгливым лаем, – все было неважно, все оставалось позади в считаные секунды. Потому что где-то там, впереди, точно следуя расписанию, с неумолимой скоростью приближалась к Сумраково тяжеловесная зеленая змея электрички.
Когда они с Васей выбежали к путям, глазастая морда поезда уже была видна впереди – совсем маленькая, но с каждой секундой она становилась больше и ближе.
Сосед шел прямо на нее, спокойной уверенной походкой человека, который все решил и которому ничего не страшно. От ребят до него было метров сто, и это без учета того, что нужно влезть на высокую насыпь. Уже не догнать… И Вася закричал что есть сил:
– Стой!
К нему присоединилась Ксения:
– Не надо!
Электричка надвигалась, и странная акустика этого места усиливала ее грохот. Сосед не обернулся. И они закричали оба:
– Остановись! Не надо!
Он замер и повернул голову в их сторону.
– Не надо! Стой!
Машинист электропоезда видел самоубийцу, но остановить несущуюся махину, предотвратить столкновение на таком расстоянии было невозможно. Раздались тревожные упреждающие гудки. Сосед снова отвернулся от Васи и Ксении, опустил голову. Еще гудок.
– Сойди! Сойди с рельс! – Крик разрывал легкие, переходил в хрип.
Сосед остановился. Он смотрел на приближающийся поезд.
Электричка гудела.
Вася орал.
Ксения не замечала, что ее лицо в слезах, а ноги в ссадинах, потому что она пыталась вскарабкаться на высокую насыпь – но скатывалась, и острые большие серые камни оставили вмятины на ее тонких бледных ногах.
Поезд был все ближе, время замерло, оставались считаные метры…– Не надо!
Сосед упал перед поездом на колени. Затем лег между рельсами и закрыл голову руками. Стальная гусеница проглотила его.
* * *
– О боже! Мама! Неужели его раздавило у вас на глазах?! Какой кошмар! – Ленка слушала рассказ едва дыша, словно смотрела жуткий боевик. Ей казалось, она сама видела эту ужасную сцену: мужчину, идущего по шпалам навстречу поезду, и двоих молодых людей, которые кричат что есть мочи, умоляя его сойти вниз и не совершать непоправимое.
– Нет, дочка, он сам железнодорожником был, знал, как нужно лечь, чтобы поезд его не задел. Перепугался, конечно. И мы тоже – я вообще в обморок хлопнулась прямо там. Но ничего. Все живы, как видишь. Потом вернулись домой.
– То есть он все-таки услышал вас и решил не кидаться под поезд?
– Он сказал, что услышал Ольгу, то есть Васину маму. Ее голос раздался в его голове очень четко и громко. И она сказала ему, что он дурак и так нельзя. И тогда он решил, что выберет себе какую-нибудь другую смерть.– Ну а потом, потом-то вы поговорили с ним? И Ольга еще появлялась? – Ленка чувствовала такое жгучее любопытство, что вскочила со своего места, оставила недопитый чай и мерила шагами комнату.
– Сейчас все расскажу, – улыбнулась мама. – Мы вернулись в Васин дом. Теперь у этих двоих не было другого варианта – разговор, о котором так просила Васина мама, уже не мог не состояться. То, что я узнала в тот вечер, меня поразило до глубины души, а Васю шокировало.
* * *
Вася не раскрыл соседу секрет, что Ксения видела призрак умершей Ольги. Не сказал и о том, что на необходимость их разговора намекала графиня. Сосед сам начал рассказ.
Он был немногим старше Ольги: родился в пятидесятом, а она – в пятьдесят первом. Но к моменту их знакомства успел жениться. Точнее, его успели женить. Супружница была на пяток лет старше, делала карьеру по партийной линии и мало интересовалась мужчинами, а в те времена для такой карьеры иметь семью было важно. Потому выбрала из деревенских его – непьющий, работящий молодой железнодорожник. Но никто, конечно, жениться не заставлял, их просто свели и объяснили выгоду. Невеста нравилась соседу, и не воспользоваться ее интересом к нему было бы глупостью. Так что стали семьей. А потом познакомился с Олей. Юная, светлая, так отличающаяся от жены, которая все время всеми командовала и раздавала «ценные указания», Оля казалась воплощением женской красоты и заботы. Он долго ходил вокруг нее, не решаясь на измену и не выдавая того, что женат. Но оказалось, что и Оля им очарована. Так что вопрос о том, когда они нарушат все моральные нормы и правила строгого советского общества, стал делом времени. Они переспали.
Но коварных планов «попользоваться и бросить» у соседа не было. После близости с Ольгой он решил развестись. Да пока думал, как подступиться к разговору об этом, выяснилось вдобавок, что от той первой их близости Ольга забеременела – и, сообщив о своем положении, ждала от него предложения руки и сердца.
Тянуть стало нельзя. Сосед пошел каяться супруге. А та, вопреки его ожиданиям, сказала, что развода не даст. Это, мол, плохо скажется на ее положении. Тем более что благоверный хотел не просто уйти от нее, а уйти к другой женщине, которой уже заделал внебрачное дитя. Супруга объяснила, что такой расклад может разрушить не только ее карьеру, но и его. А если вдруг не разрушит, то уж она постарается сделать так, чтобы разрушил. «Чтобы тебе с этой беременной курвой нигде житья не было!» А потому лучше поступить рационально: о разводе забыть.– И что ты предлагаешь? Бросить Олю? – не понял мужик.
– Зачем? Что ж мы, не люди? Поможем девочке, – ответила жена.
И не соврала.
После того, как нерадивый муж по ее наущению признался любимой, что женат и развестись не сможет, супруга подстроила все так, чтобы к Ольге пришел свататься ее одноклассник Виктор Лебедев.
Женщина просчитала все просто великолепно: Ольга была раздавлена, ей было плохо и страшно. Она боялась остаться одной с ребенком на руках, отвергнутой и любимым, и обществом. В отчаянии Ольга согласилась на предложение Виктора и стала его женой, тем более что по сроку у нее еще был шанс выдать ребенка за зачатого в браке – всего-то и нужно было сказать потом, будто роды случились чуть раньше срока. А там все и забудут…А потом обманутая жена с помощью своих связей посодействовала, чтобы молодой семье Лебедевых дали дом по соседству. То ли хотела, чтобы муж имел возможность все-таки видеть сына и не ощущал себя совсем уж никчемным человеком, то ли ее радовала мысль, что муж будет видеть и сына, и любимую женщину с другим мужчиной и страдать. А может быть, все было совсем просто: стремилась контролировать жизнь новоиспеченных Лебедевых, чтобы ее план случайно не дал какой-нибудь сбой. Впрочем, теперь уже сложно узнать о реальных причинах.
В любом случае, первый год все шло, как и было задумано. Но потом, отойдя от эйфории, вызванной рождением сына, Виктор Лебедев стал догадываться, что Ольга относится к нему как-то не так, как положено молодой жене. Ревность поселилась в нем, словно паразит, разлагающий изнутри душу. Виктор стал выпивать, и выпивать много. А когда маленькому Васе, считавшему его своим папой, исполнилось пять лет, и вовсе перешел все границы: начал поколачивать Ольгу. Впрочем, это сегодня побои от мужа не считаются нормой, а в те далекие времена даже жаловаться на такое было не принято. Ольга терпела.
Может быть, ей придавало сил, что настоящий отец ее ребенка и мужчина, которого она продолжала любить, все еще был рядом – пусть общение они прекратили, но она видела его через забор и иногда слышала его голос. А когда Васе исполнилось семь, Виктор допился до того, что зимой замерз в сугробе, не дойдя тридцати метров до дома. И Ольга его благополучно похоронила.
Конечно, Вася не видел в глазах матери грусти по умершему – какая грусть, если смерть Виктора стала для нее чем-то вроде освобождения? Освобождения и от собственной лжи (ведь Виктор так и не узнал, что воспитывает не своего ребенка), и от тирании. Но мальчишка-то любил того, кого считал папой. Любил искренне, как любят только дети: прощая любую грубость, скачки́ настроения, пьяные крики…
А потом и жена соседа поутратила бдительность – погрязла в работе. И разлученные влюбленные снова стали общаться. Правда, на этот раз между первым робким «Привет!» и поцелуем прошло еще целых семь лет. На дворе стояла вторая половина восьмидесятых, нравы были уже не так строги, и сосед решил, что теперь сможет без проблем развестись с женой. И в тот день, когда он и Оля снова решились отдаться своим чувствам, их и застал шестнадцатилетний Василий.
Тогда на эмоциях они не смогли объясниться с Васей, не смогли рассказать ему правды – и Вася уехал, фактически отказавшись от матери. Это стало для нее сильным ударом. Хотя Ольге на тот момент было всего-то чуть больше тридцати пяти лет, сердце не выдержало последнего испытания и остановилось.
Но произошло это, конечно, не в один день. Пока она болела, они с настоящим отцом Васи успели договориться, что тот сохранит дом и, когда Вася все-таки вернется в родные края, расскажет ему обо всем сам.
После смерти Ольги развод с женой потерял смысл. Мужику стало все равно, где и с кем жить. Спустя еще пять лет у супруги случился инсульт, половину тела парализовало.
И вот Вася приехал домой. Буквально из ниоткуда оказался в доме, который сосед много лет поддерживал в жилом состоянии, чтобы однажды принять тут своего сына и передать ему все, что завещала мать. Но встреча оказалась столь неожиданной и эмоциональной для всех, что…
– Ну а дальше вы знаете: пошел на железку… – закончил сосед свой рассказ, глядя в глаза Васе.
Ксения же смотрела в этот момент на призрак Ольги, который возник из пустоты за спинами двоих своих любимых мужчин.
Отец и сын сначала неловко пожали друг другу руки, а потом наконец обнялись. Ольга подошла к ним и тоже обняла, словно укутав сверху прозрачным светящимся одеялом своей любви.
Никогда раньше Ксения не видела ничего подобного. В горле стал ком – от радости, пусть и чужой, и грусти из-за того, что судьба этих людей оказалась такой сложной, полной боли и испытаний. Первый раз в жизни Ксения почувствовала, что ее дар видеть мертвых может принести что-то хорошее. Девушка поняла: помогая живым и ушедшим воссоединиться, разрешать их беды, можно самой стать счастливее, наполниться любовью. Может быть, хорошо, что она не успела на самом деле отречься от этого? Может быть, еще не поздно начать помогать людям и нести покой мертвецам?
Дух Ольги исчез. И Вася сам ощутил, что мать больше не будет преследовать его. Конечно, он не отпустил все свои обиды в одночасье, но понимание того, что происходило с его жизнью и с жизнью близких ему людей, дало какую-то опору, уверенность, которой раньше у него не было. Теперь Вася точно знал, кто он и что с ним приключилось. И это неожиданно многое определяло.
Васе казалось, что он обрел время, чтобы лучше узнать и простить мать и познакомиться, наконец, с отцом. Ксения же боялась признаться, что за несколько дней, что они провели в Сумраково, по одним только рассказам полюбила Ольгу, а часами просиживая за чаем с соседом – и настоящего отца Васи тоже приняла и ни за что не осуждала.
Да, было кое-что еще. Кое-что, в чем она страшилась признаться даже самой себе: любовь к Васе, которая родилась в ее сердце. Нежданно. Нечаянно. И от этого чувства Ксения уже не сможет ни отказаться, ни отречься.
Глава 6. Ду́хи места За некоторое время до того, как Ленка услышала от мамы ее историю
Кадушкин и дед Слава возились с Ленкиной крышей буквально с утра и дотемна. В конце ноября солнце садится рано, а морозы уже по-зимнему кусачие, так что тянуть со стройкой было нельзя. Первым делом демонтировали старый шифер и рубероид.
Слава матерился, ругал сам себя на чем свет стоит.
– Ну я и дурак… Нужно было раньше обо всем этом подумать. Вот уж правда: старость не радость, а один сплошной склероз и маразм!
– Да ладно тебе, старичок – нос крючок! О чем ты мог раньше подумать? Даже я раньше подумать не мог, что Ленку сюда принесет. А уж о том, что она решит зимовать в старом брошенном доме, – и подавно.
– Что ты понимаешь, участковый! – возражал дед Слава. – Я ж ей обещал за домом ухаживать! Чтоб сюда в любой день вернуться можно было… Выходит, слова не сдержал!
– Кому обещал-то? – не понял Кадушкин. – Ты ж про Ленку даже не знал до ее приезда…
– Не Ленке обещал, как говорится, а бабушке ейной, Ольге. Стало быть, матери ее отца. Померла она уж давно.
А перед смертью меня про дом просила…
Слава богу, каким-то чудом неплохо сохранились балки. Мужикам нужно было переделать только обшивку. Закупили пароизоляционную пленку, покрыли ею всю основу. Утеплитель в виде стекловаты притащил из своих закромов дед Слава. Много притащил, Кадушкин аж присвистнул.
– Ну ничего себе! Если ты его сам не используешь, продал бы! Вот ты куркуль, Слав!
– Ничего ты, участковый, не понимаешь! Ну продал бы – чем бы сейчас Ленке крышу утепляли, как говорится?– Все равно не понимаю я это твое странное увлечение – строить и не достраивать, покупать стройматериалы и копить их годами. Ну какой в этом прок? Зарок еще какой-то придумал: помру, говорит, когда дострою… К чему это?
– Знаешь, я тут по телевизору слышал, что к старости все наши тараканы, которые до того под черепушкой колупались, становятся больше и жирнее, как говорится. Ну вот считай, что я так двинулся. Иногда, бывает, и сам себя спрашиваю: почему, зачем… И знаешь, что думаю?
– Ну?
– Этот дом недостроенный – это жизнь моя. Если в ней все наладить, все доделать, то – конец. Не к чему будет стремиться. А так всегда есть что на другой день поковырять, построгать, прибить. Задел на будущее, понимаешь?– Прибить, говоришь? Ну, давай-давай… Нам с тобой еще профлисты монтировать!
Кадушкин работал и бурчал себе под нос, что ежели рассуждать, как Слава, то ему, Кадушкину, самому давно пора в могилу. А что: дом построен, сын упокоен, жена тоже в земле. Только Ленка и осталась. Пусть и не родная кровь, а близкий человек, почти как дочка. И то – в какое-то Сумраково от него уехала. Но нет же, Кадушкин не сдается, живет. Работает. Помогает. Заботится… В жизни главное, чтобы было о ком позаботиться, а не четыре стены! Хорошо, что для смены окон был не сезон – ввиду отсутствия ажиотажа два пластиковых на второй этаж в конторе по изготовлению окон сделали буквально дней за десять. Установили их Кадушкин с дедом Славой сами. И решили зашить второй этаж сайдингом.
– Я спонсирую, Ленке понравится, – сказал дед Слава. – Будет не дом, а пряничный домик, как говорится!– А ты чего такой щедрый-то? – прищурился Николай Степанович. – Или у тебя не только склад утеплителя на участке, но еще и клад припрятан?
– Добрый я, – развел руками дед Слава, – у жены пенсия хорошая. Могу себе позволить.
* * *
То, что сидело внутри Андрея, взамен за предоставленную защиту требовало найти ключ. Даже так: ключ. Что это за ключ, Андрей не понимал, но послушно обыскивал чужие дома, вытаскивал из них все, что имело хоть какую-то ценность, и под мушиное жужжание забирал себе.
Но этому ничего не нравилось и ничего не подходило.
Зато краденое обеспечивало Андрею небольшой, но стабильный заработок. Он даже придумал себе некоторое оправдание: мол, спасает вещи из брошенных домов. А если дом не брошен, а только оставлен на зиму, то тут большой вопрос – а заплатил ли хозяин дома Андрею за то, чтобы тот его дом охранял? Как-никак всему Сумраково было объявлено, что Андрей – сторож. И уж если сторожу не заплачено – не обессудьте: сторожу надо есть и пить, поэтому он возьмет свое сам.
С наступлением холодов торговля старьем, спертым у живых и мертвых жителей Сумраково, давала примерно половину дохода Андрея. Кроме этого, он добывал деньги, барыжа брагой и самогоном. Андрей не спрашивал ни возраст своих покупателей, ни повод, который они отмечали. Время суток также не имело значения: и в семь утра, и в полночь достаточно было позвонить и сообщить объем требуемой жидкости – и Андрей, как курьер, отправлялся по адресу. Его самогонный аппарат обслуживал запросы как немногочисленных обитателей Сумраково, так и жителей Николаевки.
Летом Андрей доставлял свой товар на старом скрипучем велике, с наступлением холодов приходилось топать на своих двоих. А потому за то время, что он жил в этих краях, не осталось для него ни одной неизведанной дорожки, ни одной нехоженой тропинки.
Как ни странно, быстрее всего было ходить через низину, вдоль мелкой и тощей Невежи. Но низина вызывала у Андрея странные чувства: он не любил ее, даже побаивался – и одновременно не мог ей сопротивляться. Его тянуло туда против собственной воли. Впрочем, Андрей давно привык не замечать собственных мыслей и желаний, поэтому просто старался не смотреть по сторонам… и внутрь себя тоже.
И все же с самого первого дня в Сумраково он замечал здесь девочку – маленькую, лет пяти, с косичками и белыми бантами, словно из мультика или детского фильма. Она стояла у перекрестка в желтом платьице на тонких бретельках, ела мороженое в вафельном стаканчике и смотрела куда-то в сторону. Андрей поначалу не придал значения: ну ребенок и ребенок. Может, приехала к кому-то в гости… Но, когда до малышки оставалось метров десять, заметил, что ее глаза черные, без зрачков и радужки. Внутри засвербело.
Она кого-то ему напомнила, шелохнула что-то внутри, но мухи закружили вокруг того места, где была малышка, —и все пропало. Оно защитило, да. И в первую встречу, и на следующий день, и снова, и снова. И все же… не слишком быстро. Ведь ключ, который был Ему нужен, так и не найден.
Рядом с девочкой Андрею часто являлась женщина. Вместо лица у нее был плоский блин без глаз, носа и рта. Девочка с женщиной поворачивались к Андрею, словно следили за ним, но все-таки не приближались. Андрей дрожал всем телом, внутри жгло, словно он выпил раскаленный металл. Но мухи, сперва дав волю его страху, снова прогоняли мертвецов.
Может, это Оно и направляло Андрея вниз, к этим призракам? Чтобы напитаться его страхом…
Сегодня Андрей вышел из казарм и отправился по правому склону в сторону секретного места, где можно было слушать жителей деревни. Он думал об этой странной бабе – о Ленке, что приехала сюда недавно и уже успела натворить дел.
Когда до Андрея долетели слухи о ее способностях, он поначалу не поверил. Или не он, а Оно внутри него не поверило? В отличие от девочки и женщины, дух, бродивший по старым казармам, был для Андрея невидим, но Оно-то уж наверняка знало о мертвой бабке. Не могло не знать. На черта же было звать эту странную Ленку? В голове все путалось. Возможно, Оно хотело убедиться, что Ленка с ее «даром» безопасна? А может быть, наоборот, хотело, чтобы девúца что-то увидела по-настоящему и потрепала Андрею нервы?
Андрей не понимал, что именно он чувствует – то ли злость, то ли навязчивую тревогу. Но ему не понравилось, что Ленка забрала картину. Не понравилось, что разговаривала слишком борзо. Не понравилось, что не испугалась ни его, ни его мух. А теперь он узнал, что на Ленкином участке что-то происходит – то ли стройка, то ли ремонт. Нужно было проследить.
Снег выбелил деревушку, и, чтобы оставаться незамеченным, Андрей надел камуфляж для зимней охоты – что-то вроде армейского бушлата и утепленных штанов с рисунком из веток и пожухлых листьев на светлом фоне. Неспешно прогуливаясь, он дошел до разросшейся черноплодки и остановился, борясь с искушением закурить. Ветер мог донести запах дыма наверх и выдать его.
Со стороны дома раздавался стук молотка, иногда визжал шуруповерт, потом кто-то что-то пилил. Два мужика беззлобно матерились. По голосу Андрей определил деда Славу, а вот второй показался ему незнакомым.
– Николай Степаныч, ну ты где? Может, закончим на сегодня работу? Сколько можно, как говорится…– Сколько нужно, столько и можно, Леонардо ты мой недовинченный! Надо сделать по-человечески!
– Ну, сейчас все состряпаем – и ты к себе умотаешь. Мне же скучно будет! Моя баба давно с катушек слетела, а Ленка молодая, я ей ни к чему. Мне и поболтать не с кем будет, как говорится, – ворчал дед Слава.
– Так-так-так! Ты мне свою любимую кашу не заваривай. Я не могу Ленке дом до конца жизни строить. Мне на службу надо возвращаться. Отпуск уже почти весь вышел! – отвечал незнакомец.
– Ой, сильно ты там нужен! Небось на пенсию давно гонят, а ты не идешь. Упираешься, как старый баран!– И не пойду! Нет там никого, кто лучше меня Клюквино знает!
– Тоже мне, Анискин! Я тебе, товарищ участковый, говорю: переезжай к нам! И Ленка под присмотром будет, как говорится. А то мне уже недолго осталось…
– Ох и ондатра ты тоскливая! Не булькай там! Саморезы неси!
Андрей решил последить за ремонтом в доме Лебедевых еще несколько дней. Он понял, что хозяйка живет сейчас где-то в другом месте, а дед Слава и Анискин из Клюквина у нее кем-то вроде разнорабочих. Андрея раздражала эта суета, пусть и чужая. Она означала, что эта Ленка приехала надолго, а ее помощник – мент. Она видит умерших, он может наказать живых… А вдруг Андрей все-таки вспомнит? Вспомнит что-то давно забытое, какое-то событие, произошедшее еще до его приезда в Сумраково?
Сейчас на месте воспоминаний была тьма и невнятное жужжание, и Андрею было страшно, что, если эта тьма рассеется, а мухи улетят, он не сможет с этим жить.
Но пока он просто смотрел, слушал и ждал.
Наконец, когда снег уже прилично замел дороги, а до наступления декабря оставалось два дня, он увидел, как Ленка вернулась домой. На том краю оврага стало непривычно шумно для этого времени: с Ленкой приперлись аж еще три бабы – двоих Андрей опознал, он их видел в «Сказке», еще одна была возрастом постарше остальных, неместная. А дед Слава притащил из дома свою бабу Зою. Судя по запахам, накрыли на стол. Вся эта компания собиралась праздновать окончание ремонтных работ.
* * *
Накануне вечером, сидя дома у Лары, Ленка слушала рассказ мамы о том, как они познакомились с отцом и как проводили на тот свет призрак его покойной матери, Ольги.
Едва дослушав до конца трагическую историю отцовской семьи, Ленка взяла мать за руки.
– Мам! А этот сосед, который оказался настоящим папиным отцом, он еще жив? Это же получается, он наш родственник?
– Не знаю, – пожала плечами мама, и Ленка уловила в ее голосе фальшь. – Скорее всего, его уже нет. Это ж сколько ему было бы теперь… Семьдесят два или семьдесят три года? Мужики, особенно в деревнях, нечасто до таких лет доживают. Но как на самом деле – бог его знает. Я, вообще-то, после смерти Васи тут не бывала и отношения ни с кем из Сумраково не поддерживала.
Мама отвела глаза.
– Почему? Получается же, что у меня, может быть, дедушка есть. Или был, – сказала Ленка.
– Ну… Я боялась, что мое присутствие причинит отцу Васи вред. Мало ли как подействует проклятие? Оно же все еще действует…
Ленка почувствовала, что мама снова спряталась в привычный кокон недомолвок. Впрочем, теперь девушка понимала: это не от желания что-то скрыть, а от стремления самой спрятаться от прошлого.
– А графиня? – Ленка сменила тему.
– А что графиня? – не поняла мама.
– Ты говорила, что в Сумраково жила графиня, которая носила красный кардиган и кольцо с рубином. Верно же?– Да, так и есть. А что?
– Я с ней в некотором роде знакома. Вот она-то точно с той поры умерла, но, похоже, не упокоилась. И сейчас навещает одного человека, который… кое-что у нее взял. Скажи, а ты бывала у графини дома? Может быть, вы с папой заходили к ней как-нибудь?
– Да, были один раз, уже после первого знакомства. Но в дом не проходили, только на кухню.
– А там не было такого огромного старого буфета? Черного дерева, с резной штукой сверху, вроде короны. Не знаю, как это все правильно называется. Ну, такой вычурный сервант, что ли…
– Да, я поняла. Был у нее буфет. У нее везде куда ни глянь стояла старинная мебель. Не зря ее графиней прозвали! У Анны Павловны и манеры были соответствующие, и обстановка, как в музее. И не страшно же ей было в девяностые в деревне в такой роскоши жить… Впрочем, в Сумраково тогда было поспокойнее, чем в Бабылеве. Жаль, что графиня умерла. Я вот почти уверена была, что она до сих пор жива.
