Текст книги "Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен (СИ)"

Автор книги: Анна Лапина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15

Семья Максима возвращается в палату спустя каких‑то десять минут. Но по одному лишь взгляду моей бывшей свекрови я понимаю, что она не просто в шоке, она в глубоком, неподдельном шоке от того, что здесь происходит и от той странной игры, которую мы с ее семьей затеяли.

– Олеська… – начинает она, растягивая губы в натянутой улыбке.

– Не надо, – прошу её одними губами, без звука, надеясь, что она поймёт. Но женщина уже берёт меня за локоть и мягко, но непреклонно уводит.

– Давай выйдем, – тихо, но твёрдо просит она.

Вздыхаю и киваю.

Что ещё остаётся?

– Ребята, мы на пару минут! Быстро! – отзывается Ольга, оглядев всех в палате.

– Мам… – пытается возразить Максим, но она лишь отмахивается.

– Всё будет хорошо, сынок! Не съем я твою… жену, – бросает она с горькой усмешкой и выводит меня из палаты.

Мы останавливаемся неподалёку. Всего в паре шагов от двери, но достаточно далеко, чтобы нас не услышали.

– Оправдываться не буду, – начинаю я, глядя прямо перед собой. – Меня попросили, я помогаю.

– Зачем? – её голос звучит резко, почти обвиняюще. – Хочешь вновь ему сердце разбить?

Сжимаю кулаки. Эти слова бьют по самому больному.

– Это ваш сын меня преследовал, – говорю я, и голос дрожит от сдерживаемых эмоций. – Из‑за него, по сути, случилась эта авария. Да, я не справилась с управлением, но ваш сын стал причиной того, что я не сосредоточилась. Я… не только я виновата в этой аварии.

Она молчит. Лишь глаза её наполняются болью, но не за меня, а за своего сына.

– Олеся… Он страдал без тебя, – наконец произносит бывшая свекровь. В её голосе звучит отчаяние.

– А мне без него, думаете, было легче? – с вызовом спрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды. – Вы хоть знаете, что мне пришлось пережить? И лишь мой муж…

– Ты вышла замуж? – перебивает она меня изумленно.

– Да. За Андрея Лапина, двоюродного брата Альберта. У нас есть дочь, – отвечаю я, и на мгновение мне становится легче от этих слов. Как будто произнося их вслух, я напоминаю себе, что у меня есть опора за стенами этой больницы. Есть жизнь, которая не связана с прошлым.

– У тебя семья? – переспрашивает она, словно не может поверить.

– Да, – киваю, глядя ей прямо в глаза. – Есть семья.

– И что ты тогда, дурёха, здесь делаешь? – ее голос становится мягче.

Молчу.

Что сказать?

Как объяснить то, что даже для меня остаётся загадкой?

– Я… – начинаю, но слова застревают в горле.

– Олеся, не надо всё это делать из жалости к Максиму, – говорит она, перебивая меня. – Он же вспомнит всё, и тогда станет ещё хуже. Гораздо хуже.

На мгновение закрываю глаза.

Она права.

Абсолютно права.

– Знаю… – киваю, чувствуя, как все внутри сжимается от мыслей, что будет, когда Максим обо всем вспомнит. – Я пойду.

– Да. Иди. Я сейчас тоже подойду… – вздыхает она. – Нужно переварить все это… Ох, детки… наворотили вы бед…

Киваю, разворачиваюсь и медленно иду обратно в палату. Но уже у самой двери слышу её голос – тихий, но отчётливый:

– Олеся, а сколько твоей дочери?

Медленно оборачиваюсь к Ольге. Каждое движение даётся с трудом, словно воздух вокруг сгустился, превратившись в вязкую субстанцию, сквозь которую приходится продираться.

Сердце колотится как бешеное. Гулкие удары отдаются в ушах, в висках, во всём теле.

Дыхание перехватывает, и я делаю судорожный вдох, пытаясь собраться с силами.

Огромными, почти остекленевшими глазами смотрю на женщину, не зная, как ей ответить. Слова застревают в горле, превращаются в колючий ком, который невозможно проглотить.

– Олеся? – её голос звучит мягко, но настойчиво.

– Это имеет какое‑то значение? – наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в нём всё равно слышится дрожь. Слабая, но заметная.

– Подозреваю, что имеет, – тянет она, прищурившись. В её взгляде четкое понимает, что она сопоставила дважды два и обо всем догадалась.– Мы встретились на собрании для первоклассников. Это значит, что твоя дочь – первоклассница. Ей лет шесть‑восемь… Напомни, сколько лет назад вы расстались с Максимом.

Я опускаю взгляд вниз, уставившись на свои сцепленные пальцы. Они дрожат, и я пытаюсь скрыть это, сжимая их крепче.

Время словно замедляется, растягивая каждую секунду в вечность.

– Олеся, ты что, родила от Максима? – произносит бывшая свекровь. Не спрашивает. Утверждает. В её голосе – не обвинение, а скорее горькое осознание.

– Это не имеет значения, – шепчу я, всё ещё не поднимая глаз.

– От Максима… Как зовут‑то? – её голос становится тише, почти ласковым.

– Ильяна. Иля или Кудряшка, – отвечаю тихо.

– Иля… Покажешь? – просит она, и в её взгляде проскальзывает тепло.

– Хорошо, – киваю я, доставая телефон из кармана.

Пальцы едва слушаются, пока я открываю галерею и нахожу нужный альбом в телефоне.

Она берёт телефон, начинает листать снимки. На её лице мягкая, почти материнская улыбка.

– Красивая, – тихо произносит она. – Я хочу её увидеть.

– Она сейчас с моим мужем в командировке, – отвечаю я.

– Она знает, кто её отец? – спрашивает Ольга, отдавая мне телефон обратно.

– Нет. И не узнает, – говорю я твёрдо, почти резко. – Для Илы Андрей – её единственный отец. И так останется.

– Максим знает? – её вопрос звучит осторожно, будто она боится ранить меня ещё сильнее.

– Да. Но не помнит сейчас, – шепчу, и эти слова словно режут меня изнутри.

– Ох, – вздыхает она, закрывая глаза на мгновение. – Он же вспомнит.

– Но это ничего не изменит, – я стараюсь говорить уверенно, хотя внутри всё дрожит. – Я с мужем. И для Илы Андрей был и будет отцом. Мы с мужем не собираемся им запрещать общаться, но с условием, что Максим не будет втягивать Илю в разборки.

Молчание. Тяжёлое, густое, наполненное невысказанными мыслями.

– А я? Я тоже хочу с внучкой общаться, – наконец произносит Ольга, и в её голосе слышится искренняя, почти детская просьба.

Я смотрю на неё бабушку, которая хочет быть ближе к своему внуку.

– Тогда, когда она приедет, я привезу её к вам, – отвечаю я тихо. – Но пока Иле рано знать правду. Это единственное мое условие. Не хотелось бы уже в таком возрасте наносить травму дочери.

Ольга кивает.

Она не спорит, не настаивает. Просто принимает мои слова, как есть.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.

Всё это – слишком.

Слишком много правды, слишком много боли, слишком много вопросов без ответов.

Но я знаю одно, что я должна защитить свою дочь. От прошлого, от ошибок, от боли, которую когда‑то пережила сама.

Максим

– Ну и куда они? – вырывается у меня.

Голос звучит резче, чем я хотел.

Впиваюсь взглядом в закрывшуюся дверь, за которой скрылись Олеся и мама. Внутри всё кипит от бессилия.

– Поговорить, – коротко бросает Альберт, не отрываясь от экрана телефона.

– О чём?! – не сдерживаюсь я, повышая голос. – Разве здесь нельзя было?! – резко дёргаю рукой, но тут же замираю от вспышки боли в рёбрах. – Вставать мне не дают. И сами уходят! Как я могу защитить жену, когда из меня делают инвалида?!

– Успокойся, старик! – Альберт наконец поднимает на меня глаза, и в его взгляде читается тревога, которую он старательно пытался скрыть.

Напряжённо выдыхаю, пытаясь взять себя в руки.

Перевожу взгляд на Эстель. Девушка стоит в стороне, почти сливаясь с тенью у окна.

Такая тихая, скромная… и всё же в ней чувствуется что‑то родное.

– И чего ты не сказала мне, что сестра моя? – спрашиваю ее, вздохнув.

– Врач сказал без сильных потрясений, – она пожимает плечами, опуская глаза. Её пальцы нервно перебирают край свитера.

– Садись, потрясение, – хмыкаю я, указывая на край кровати. – Рассказывай. Ничего не помню, но чувствую, что мы с тобой близки.

Она медленно подходит, осторожно садится на край постели. В её движениях неуверенность, будто она боится сделать что‑то не так.

– Близки, – кивает она, и на её лице появляется слабая улыбка. – Я для тебя младшая сестрёнка. Мы с тобой и правда близки. Хочешь, фотографии покажу? Видео?

– Верю. Но показывай. Хоть немного, может, вспомню, – отвечаю я, стараясь скрыть волнение.

Эстель бросает короткий взгляд на Альберта. Тот молча кивает, и она достаёт телефон. Начинает листать альбом, поворачивая экран ко мне.

Фотографии мелькают перед глазами: мы с ней на пляже, смеёмся; она обнимает меня за плечо на фоне осеннего парка; мы вместе печём печенье, и её лицо испачкано мукой… Каждый снимок как осколок забытой жизни, который больно режет сознание.

– А это кто? – я останавливаю её, указывая на фотографию с двумя детьми, которые радостно улыбаются в камеру.

– Дети мои… – виновато шепчет она, опуская взгляд. – Ты, кстати, их тоже любишь.

– И у тебя дети… – я вздыхаю, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. – Альберт, вот скажи, почему одна моя сестра с детьми приходит, а твоя жена нет?

– У неё есть обстоятельства, – отвечает он сухо, и в его голосе звучит что‑то, похожее на боль.

– А почему у нас нет общих фоток? Есть ты, я, Альберт, а Маша? – я снова обращаюсь к Эстель, но она лишь опускает глаза. – Почему ее нет с нами?

– Потом, Максим. Не смущай девочку. Ей и так сложно из‑за того, что ты её единственной не помнишь. А ты – брысь! Почувствовал в ней слабость и давай её пытать. Оставь её, – резко вмешивается Альберт.

– А кого мне ещё мучить?! Вы же ответов не даёте! – я срываюсь на крик, и сам пугаюсь этого звука. В ушах шумит, в глазах темнеет от напряжения.

– Хочешь ответов? – с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. – Тогда слушай.

– Хочешь ответов? – с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. – Тогда слушай.

– Конечно! – восклицаю я, резко поднимаясь на локтях. Больно. Но больнее от кокона незнания.

– Я женился второй раз. Эстель – моя жена. У нас с ней дети и…

– Чего?! – мой голос обрывает Альберта на полуслове. Оезко выпрямляюсь, глаза широко раскрыв от шока.

– Да вот такие дела…

– То есть поэтому Машки нет на фото? Не простила вам? – я продолжаю, но мои слова повисают в воздухе, потому что никто не отвечает.

Да что такое?!

Почему все молчат?

Почему смотрят на меня с этой странной смесью жалости и тревоги?

В этот момент дверь палаты открывается, и в комнату входят Олеся с моей мамой. Их появление словно разрывает натянутую тишину.

– Что происходит? – спрашивает Олеся, медленно оглядывая нас всех. Её взгляд мечется между мной, Альбертом и Эстель, пытаясь уловить суть происходящего.

– Эстель – жена Альберта. Они развелись с Машкой. Надеюсь, ты ей не изменил с Эстель, гаденыш? – выпаливаю я, не в силах сдержать поток вопросов, которые рвутся изнутри.

– Нет! – резко отвечает Альберт, и в его голосе слышится не просто отрицание, а настоящая боль.

Машка ему изменила?!

– И я принял то, что вы вместе? Что муж моей одной сестры с другой сестрой? Или Эстель не сестра? – продолжаю я, чувствуя, как голова идёт кругом от противоречивых мыслей.

– Сестра… – тихо подтверждает Эстель, опустив глаза.

– Как ты мог променять Машку? Она же с тобой с самого начала пути была! Или она тебя изменила? Что произошло?! – мой голос срывается на крик.

Я не понимаю ничего.

Всё вокруг кажется каким‑то безумным сном!

– Максим, – Олеся аккуратно подходит ко мне. Её движения плавные, осторожные, будто она боится спугнуть меня. Она садится на край кровати – туда, где только что сидела Эстель. – Альберт, позови докторов. Пусть принесут…

– Сейчас, – коротко бросает Альберт и стремительно выходит из палаты.

Несколько минут в палате звучит тишина. Моя жена собирается с силами.

– Максим, – вновь обращается ко мне Олеся. Её голос звучит мягко, но в нём чувствуется напряжение. Она берёт мою руку, сжимает её, словно пытается передать мне часть своей силы. – Никто никому не изменял. Эстель и Альберт сошлись не после развода с Машей, а… – она тяжело сглатывает, и я вижу, как её глаза наполняются слезами. Она бросает короткий взгляд на вошедших докторов и на Альберта, который возвращается в палату. – Максим, Маша… она… её больше нет. Она умерла восемь лет назад…

Её слова обрушиваются на меня, как лавина.

Время останавливается.

Воздух в палате будто сгущается, становится тяжёлым, почти непроницаемым. Я чувствую, как внутри всё рушится – словно мир, который я знал, рассыпается на осколки.

– Умерла? – шепчу я, и этот шёпот звучит так тихо, что, кажется, его никто не слышит. Но все смотрят на меня с болью, с сочувствием, с невысказанной печалью.

Пытаюсь осознать сказанное, но мысли путаются, разбегаются, как испуганные птицы. Воспоминания – или то, что я считал воспоминаниями – смешиваются с новой реальностью, которую мне только что открыли.

– Восемь лет… – повторяю я, и эти слова звучат как приговор. Как нечто, что невозможно принять, невозможно понять.

В палате повисает тяжёлая тишина. Слышу лишь своё прерывистое дыхание и далёкий гул голосов за дверью. Всё остальное – размыто, неясно, будто я смотрю на мир сквозь мутное стекло.

А затем… затем пропасть. Куда я улетаю.

Глава 16

Пара дней спустя

Олеся

– Ну как он? – мой голос дрожит.

Едва сдерживаю слёзы.

Сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.

Тишина в трубке кажется бесконечной. Я почти физически ощущаю, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

– Без изменений, – наконец отвечает Эстель, и её шёпот режет слух отсутствием надежд. – Врачи говорят, что это психологическое.

Резко втягиваю воздух, будто меня ударили в грудь.

– Он уже третий день не приходит в себя! – выкрикиваю, не в силах сдержать нарастающую панику. Слова рвутся наружу, словно пытаясь пробить стену ужасной реальности. – Как такое возможно? Он же был в сознании, разговаривал…

– Он жив, Лесь. И это главное, – повторяет Эстель, будто заучившую мантру, которую сама не до конца верит. Повторяет это изо для в день, словно это может хоть кого-то успокоить. – Его сердце бьётся. Мозг вполне себе активен. Просто… не в сознании.

В горле встаёт ком.

– Рано мы ему сказали. Рано… – шепчу, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы.

– Мы же ещё сутки выждали, – тихо тянет Эстель. – Врач говорил, что нужно было сразу всё сказать. Может, если бы…

– Да… но надо было еще! Еще немного потянуть!

Мысленно даю себе подзатыльник! Это из-за меня! Это я решилась сказать про Машу так рано!

Это я во всем виновата!

Не зря Ольга на меня кричала после того, как Максим отключился.

Заслужила!

– Лесь, – мягко прерывает меня Эстель, и в её голосе слышится усталость, смешанная с попыткой сохранить спокойствие. – Всё будет хорошо. После травмы головы такое бывает. Не очень хорошо, но бывает.

Опускаюсь на край стула, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– А вдруг мы что‑то сломали? – шепчу, боясь даже произнести это вслух. – В нём. В его психике. Что, если это необратимо?

– У Максима? Не думаю, – отвечает Эстель, но в её голосе нет прежней уверенности. – Просто психика тоже штука серьёзная. Мама рассказывала, как он был привязан к своей сестре. Один раз потерять её было ударом по психике, а второй… – она затихает, и я чувствую, как её слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири.

Молчание. Я слышу её дыхание. Неровное, прерывистое.

Мы обе знаем, что это не просто удар по его психики, а разрушение всего, что он строил годами после смерти Маши. Все труды за эти годы обрушились из-за меня.

Из-за аварии, из-за моего эгоизма.

Я… прав был Максим. Всегда и во всем виновата я.

– Папа уже договорился с каким‑то крутым врачом, – продолжает Эстель, словно пытаясь вдохнуть в нас обе надежду. – Как придёт в себя, его отправят к этому психологу. Лучшему в стране.

Киваю, хотя она не может этого видеть.

Киваю, потому что это единственное, что я могу сделать.

– А вдруг память вернётся? – спрашиваю, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. – Вдруг он вспомнит всё? И станет прежним? Ну вдруг все же сможет вернуть себе себя, который уже смирился с потерей Маши?

– Врачи говорят, что должна вернуться по сути, – отвечает девушка. – Но я даже не знаю к добру это или нет.

– Хорошо, – выдыхаю, вставая и подходя к столу. Руки дрожат, когда беру стакан, наливаю воду. – Хорошо.

Ставлю стакан на стол, достаю из ящика горсть таблеток. Воротник мне уже сняли, но голова раскалывается так, что кажется, будто череп вот‑вот треснет. Боль такая, словно тупой, пульсирующий молот бьет в висках.

Обезболивающие.

Успокоительные.

Всё, что помогает хоть немного удержаться на плаву.

Эти два дня дома я словно не в своём теле. Всё вокруг размыто, звуки приглушены, а мысли хаотичные и рваные.

Я то и дело ловлю себя на том, что стою у окна, глядя на улицу, но не вижу ничего. Перед глазами лишь образ Максима. Бледного, неподвижного, с закрытыми глазами.

– Я позвоню, если что‑то изменится, – говорит Эстель.

– Да, конечно, – отвечаю, но слова звучат отстраненно, будто не мои. – Держи меня в курсе, – прошу так, словно бы она этого и не делает все эти дни.

– Ты сама‑то как? – тихо спрашивает Эстель. В её голосе слышится забота, от которой на мгновение сжимается сердце.

Видно, что она не просто бросает фразу из вежливости. Она действительно чувствует, что за моей сдержанной «нормально» скрывается куда больше.

– Нормально, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Делаю паузу и глотаю таблетки, вспомнив о том, что собиралась сделать еще минуту назад. – Медленно иду на поправку. Но иду. Это уже что‑то, правда?

Она молчит секунду, словно взвешивая мои слова, а потом осторожно продолжает:

– Твои ещё не приехали?

Я невольно улыбаюсь, и на душе становится теплее.

– Должны через четыре дня, – произношу это и в мыслях возникаю фотографии, которые муж, свекровь или сама дочь. присылает почти каждый день.

Иля в широкополой шляпе на фоне старинного замка. Иля, восторженно разглядывающая морских разводные мосты. Иля, уплетающая мороженое с таким счастливым лицом, что сердце замирает.

– Она там с моей свекровью во всю отдыхает, – радостно делюсь. – Они уже столько всего посмотрели! Андрей иногда присоединяется, но в основном с Илей бабушка. Говорит, что им очень весело и круто.

– Может, заеду сегодня к тебе? – предлагает сестра Максима. – Привезу что‑нибудь, если нужно.

Хочу отказаться привычно, по инерции, но вдруг осознаю, как сильно мне хочется увидеть её, услышать её голос не через телефон, а рядом, почувствовать это живое, тёплое присутствие.

– Приезжай, – говорю я не колеблясь. – Просто чай выпьем. А в остальном… гномы за мной присматривают. Приезжают вечерами, тащат пакеты с продуктами, расспрашивают, как самочувствие. Свекор вчера заезжал. Целый час сидел, рассказывал какие‑то байки из молодости, пока я пыталась не заснуть. В общем, всё хорошо. Правда хорошо. Ничего не нужно. Просто приезжай поболтать.

– Ничего не нужно? – все же уточняет. – Может, что‑то особенное?

Ззадумываюсь. В принципе, всё есть.

– Нет, спасибо. Если что‑то понадобится – есть доставка. Или могу Ляйсан попросить. Или… на крайний случай скажу тебе.

– Почему на крайний? – в её голосе звучит искреннее недоумение.

Вздыхаю. Мне хочется объяснить, чтобы она не чувствовала себя обделённой, не думала, что я отталкиваю её заботу.

– Потому что я всё понимаю, Эстель, – заговариваю со вздохом. – Вы с Альбертом и так двадцать четыре на семь с Максимом в больнице. У вас свои дети, свои тревоги… Я не хочу добавлять вам ещё и свои.

– Ну, они сейчас с моими свекрами. Так что всё в порядке. Получают диатез, становятся баловниками‑манипуляторами. В общем, ведут себя как самые обычные дети, – бросает, хохотнув.

– Хорошо, буду ждать тебя вечером на чай, – делаю паузу и добавляю с лёгкой усмешкой: – Возьмёшь чего‑нибудь сладенького из вашей пекарни? Я от нервов сейчас одно сладкое только и ем! От другого тошнит. А твою выпечку я просто обожаю!

– Ладно! Буду! – её голос звучит бодро, почти радостно. – Наберу, как поеду к тебе.

Отключаю звонок с Эстель и медленно бреду в спальню. Ноги будто налиты свинцом. Даже несколько шагов даются с трудом. Врачи предупреждали, что так может быть от лекарств, но признаться честно не думала, что может быть так плохо.

Врачи настаивают на том, что нужен покой. И вот уже который день я живу в этом странном, замедленном ритме. Почти сутками лежу, то погружаясь в дремоту, то пытаясь отвлечься. Слушаю аудиокниги. Правла мысли постоянно ускользают, фразы сливаются в монотонный гул. Приходится иногда переслушивать один и тот же фрагмент заново. Включаю сериалы. Яркие картинки мелькают на экране, но я едва улавливаю сюжет. Благо фильмы не пересматриваю. Просто нужно чем‑то заполнить эту тягучую пустоту, пока ни мужа, ни дочери дома нет. Да и чтобы без конца не думать о Максиме.

За эти три дня я успела прочувствовать всю горечь вынужденного безделья. Раньше я не представляла, что можно так остро ощущать одиночество. Появилась какая-та апатия. Даже еду почти не готовлю. Заказываю доставку или прошу домоправительницу.

Каждый раз, когда она приносит тарелки с аккуратно разложенными блюдами, я чувствую неловкость. Благодарю ее, но внутри колет стыд. Я ведь могла бы и сама. Но тело не слушается, а голова кружится от малейших усилий. Да и желания нет.

Время до прихода Эстель тянется, как резиновое. Я то засыпаю на полчаса, то просыпаюсь от какого‑то шороха, то снова включаю сериал, чтобы хоть как‑то отвлечься. Несколько раз звонит Андрей. Его голос звучит осторожно, будто он боится сказать что‑то не то. Мы разговариваем о мелочах – о погоде, о том, что как идет его работа, о Иле.

В этих разговорах нет больше напряжения и обид.

Мы помирились. По‑настоящему помирились в тот страшный день, когда Максим узнал о смерти сестры.

Помню, как всё случилось. Максима увезли из палаты в реанимацию почти сразу. Врачи метались, аппаратура пищала, а я стояла в коридоре, прижимая ладони к губам, чтобы не закричать от понимая, что это я с ним сделаоа.

На следующий день мы собрались все вместе – родственники Максима и врачи. Обсуждали, решали, планировали. И тогда я поняла, что мне нужно домой, чтобы не принять больше Максиму боль. Врачи согласились, а Ольга и подавно…

Я сразу же позвонила мужу и он прислал за мной машину. А дома меня ждал сюрприз. На столе – букет белых лилий от мужа. Рядом коробка с моими любимыми духами, ещё одна с шёлковым платком, третья с комплектом домашней одежды, которую я давно хотела.

Это извиняющиеся подарки, как сказал мой муж. Он извинялся за то, что думал, что я могу уйти от него и сойтись с Максимом. Извинялся, что допустил мысли за которые сейчас ему стыдно.

Звонок от Эстель вырывает меня из воспоминаний. Смотрю на часы. До её приезда еще час. Решаю привести себя в порядок.

Медленно иду в душ, включаю тёплую воду, закрываю глаза. Струи бьют по спине, и на мгновение кажется, что это не вода, а чьи‑то мягкие ладони, которые пытаются снять напряжение.

Вытираюсь, надеваю уютный халат и бреду в гардеробную. Перебираю вещи. Хочется выглядеть хотя бы немного живой, а не тенью, которая бродит по дому.

На кухне выбираю чай. Долго стою перед полкой, разглядывая упаковки: зелёный с жасмином, чёрный с бергамотом, травяной с мятой. В итоге беру свой любимый, с кусочками сухофруктов и цветочным ароматом. Ставлю чайник, раскладываю на столе чашки, блюдца, ложечки.

Всё это кажется таким обыденным, но именно эти мелочи вдруг дарят ощущение порядка, будто я снова могу контролировать хоть что‑то в этой жизни.

К приезду Эстель всё готово. Стол накрыт, в вазочке печенье, в чайнике ароматный напиток.

Кажется, что все идеально и ничего не может испортить мой день.

Но впереди меня ждёт сюрприз. И я вовсе не про свои любимые фруктовые корзинки, которые Эстель привезла к чаю.

Поначалу мы усаживаемся за стол, и я ни о чём не подозреваю. Аромат чая разливается по кухне, создавая иллюзию обычного, почти уютного вечера.

Эстель улыбается, но в её взгляде какая‑то странная скрытность. Ловлю себя на том, что невольно всматриваюсь в её лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за этой нарочитой беззаботностью.

– Как ты думаешь, – начинает она, помешивая чай, – стоит ли перекрасить нашу кухню в бежевый? Мама хочет обновить интерьер, а я сомневаюсь…

Удивлённо поднимаю глаза. Вопрос настолько далёк от всего, что сейчас занимает мои мысли, что на секунду теряюсь.

– Ну… бежевый – это нейтрально, – бормочу, пытаясь сосредоточиться. – Но, может, лучше тёплый серый? Он сейчас в тренде…

Она кивает, но я вижу, что ей не до кухни. Её пальцы нервно постукивают по краю чашки, а взгляд то и дело ускользает куда‑то в сторону.

Стараюсь отогнать тревожные мысли.

Если бы с Максимом что‑то случилось, меня бы уже предупредили.

Наверняка.

Но внутренний голос, тихий и настойчивый, шепчет, что что‑то не так.

Мы говорим о пустяках. О погоде, о новых кафе в городе, о том, как Иля научилась кататься на велосипеде. Но с каждой минутой напряжение растёт, словно воздух перед грозой.

Я больше не могу притворяться.

– Эстель, – наконец произношу, глядя ей прямо в глаза. – Что происходит?

Она вздрагивает, будто я застала её врасплох.

– В каком смысле? – переспрашивает, но голос звучит неестественно ровно.

– Что с Максимом? – мой голос дрожит. – Он очнулся? Он всё вспомнил?

Она медлит. Всего секунда, но она кажется вечностью.

– Ага… – наконец выдыхает она.

– Почему ты сразу не сказала?! – я почти кричу, но тут же беру себя в руки. – Что случилось? Почему тогда у тебя такая реакция?

Эстель опускает глаза, и в этот момент я понимаю всё плохо.

– Ему хуже, Лесь… – её голос звучит глухо. – Он частично вспомнил, но… в общем, завтра утром ему должны провести операцию. Оказалось, что у него там что‑то с мозгом… Будут оперировать.

Мир вокруг будто замирает. Чашка в моих руках дрожит, и чай проливается на скатерть, но я даже не замечаю этого.

– Это из‑за меня? Из‑за аварии? – шепчу, чувствуя, как горло сжимается от страха.

– Нет, – она быстро поднимает голову, смотрит твёрдо. – Там болячка. Врач сыпал умными словами, но авария спровоцировала её… Но ты не виновата! Она могла активироваться и от другой травмы.

– Операция серьёзная? – мой голос звучит отстранённо, будто это не я спрашиваю.

– Ага… – она сглатывает. – Труднодоступное место. Есть риск… Но без неё шансы на счастливую жизнь маловаты.

В груди что‑то рвётся, но я заставляю себя дышать. Глубоко, медленно.

– Божечки! – выдыхаю. – Я могу приехать? Тоже быть рядом, когда будет операция? Поддержать?

– Максим ещё не подписал документы на операцию, – говорит она, и в её голосе слышится отчаяние. – Папа хотел сам подписать, но нельзя, если пациент в сознании.

– Почему он не подписал? – я чувствую, как внутри нарастает паника.

– Потому что… – Эстель делает паузу, будто собираясь с силами. – Он сказал, что подпишет только после разговора с тобой. И поэтому… да. Приезжай завтра. Поговорите, и пусть ему делают операцию. Чем больше тянуть – тем меньше шансы на удачный исход. Я не знала, как тебе сказать об этом, потому что знаю, что ты винишь во всем себя, но ты не виновата, Лесь!

Время будто останавливается.

Я смотрю на неё, и в голове мелькают тысячи мыслей.

Что он хочет мне сказать?

Почему именно сейчас?

Что, если я не смогу найти нужные слова?

Почему он не соглашается на операцию без встречи со мной?

Что такого он вспомнил?

– Поехали сейчас! – резко встаю, едва не опрокинув стул. – Прямо сейчас!

И плевать, что будет!