Текст книги "Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен (СИ)"

Автор книги: Анна Лапина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 17

В клинику к Максиму вечером нас уже не пускают. Стрелки часов перевалили за установленное время посещений, и охрана стоит на своём с отчасти даже коварной непреклонностью. Мы с Эстель пытаемся уговорить их.

Сначала вежливо, потом с нарастающей отчаянием настойчивостью. Я даже просила вызвать врача, чтобы хотя бы узнать, как Максим, но в ответ лишь равнодушное:

– Правила едины для всех!

И плевать им было на то, что от моего визита отчасти зависит жизнь пациента их клиники.

Упертые бараны!

Расстроенные, опустошённые, мы выходим на улицу, думая как поступить дальше. Сестра Максима предлагает даже карабкаться по стенам, как человек паук, но мы обе прекрасно понимаем, что все это шутка.

По итогу, решаем, не разъезжаемся по домам, а поехать к Эстель. Их с Альбертом квартира, куда они временно перебрались из‑за обследования младшего ребёнка, находится ближе к клинике. Здесь будет проще собраться утром. Бывший свекор пообещал, что договорится, и нас пропустят к Максиму рано‑рано, до начала суматошного больничного дня.

Всю ночь я не сплю. Лежу в гостевой комнате Эстель, уставившись в потолок, где пляшут тусклые блики от уличного фонаря.

Мысли крутятся в голове, как лезвия бритвы.

Что он скажет?

Что я должна ответить?

Что если он не согласится на операцию?

А что если согласится?

А если операция пройдёт неудачно?

Каждое предположение тянет за собой новый виток тревоги.

Я то накрываюсь одеялом с головой, пытаясь спрятаться от реальности, то вскакиваю, чтобы налить воды, то снова ложусь, но сон не идёт.

В висках стучит: «Максим… Максим… Максим…»

Утром даже кофе не лезет в горло. Один глоток – и желудок тут же протестует. Я бегу в туалет, сдерживая тошноту, а когда возвращаюсь, Эстель молча протягивает мне плитку шоколада.

– Съешь хоть кусочек. Тебе нужно держаться.

Я отламываю дольку, кладу в рот.

Шоколад кажется безвкусным, словно воск, но я заставляю себя проглотить.

Лучше, чем ничего.

В клинике нас встречают без лишних вопросов. Свекор действительно всё устроил.

Медсестра кивает, провожает по коридору, где пахнет антисептиком и свежевымытым полом. А еще страхом. Моим страхом.

– Всё будет хорошо, – шепчет Эстель перед дверью палаты Максима и сжимает мою руку.

Киваю, готовясь принять то, что будет.

Родные Максима открывают дверь, пропускают меня внутрь, а сами остаются за порогом. Дают нам с Максимом поговорить наедине.

Тишина давит, пока я делаю шаг в палату. Дверь за мной закрывается с громким щелчком. Звук резонирует в ушах, привлекая внимание больного.

Поднимаю глаза и ловлю его взгляд. Максим лежит на кровати, бледный, но глаза – те же, знакомые до боли. В них нет ни гнева, ни нежности – только холодная пустота.

– Почему ты ушла? – его голос звучит тихо, но каждое слово бьёт, как пощёчина.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти слова, которые не разорвут меня на части.

– Потому что так будет лучше, – произношу голосом, который сама не узнаю.

– Разве жене не положено оставаться с мужем? – он говорит это без эмоций, словно читает чужой текст.

– Максим… – мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить.

Он медленно поворачивает голову, бросает взгляд в окно, где рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона.

– Мы развелись… – шепчет он, и в этих двух словах ни горечи, ни обиды. Только безразличие.

Он все вспомнил..

Замираю.

Сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не смею их выпустить. Потому что сейчас не время для слёз.

Нужно быть сильной.

Сглатываю. В горле стоит горький ком, словно я только что проглотила осколок стекла, который медленно идет вниз, разрезая всю меня.

Опускаю взгляд, разглядывая свои сцепленные до белёсых костяшек пальцы.

В палате пахнет лекарствами, стерильностью, безысходностью. Моей безысходностью.

А чего я собственно ожидала? Что он не вспомнит?

– Ты всё вспомнил… – начинаю едва слышно, но он резко перебивает:

– Почему мы развелись, Олеся?

Я вздрагиваю.

Он не все вспомнил? Или как?

– Что? – переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто пытаюсь оттянуть момент, когда придётся говорить правду.

– Я частично помню… – его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но я вижу, что он страдает от того, что память не вся вернулась. Ему сложно справится с амнезией. – Почему мы развелись?

Мои губы дрожат. Я заставляю себя пожать плечами, изображая равнодушие, которого нет и в помине.

– Потому что… случился такой период? – произношу, и сама слышу, как жалко звучит эта отговорка.

Внутри ад. Кошки не просто скребут, они рвут меня на части, оставляя кровавые следы. Но я стою. Держусь. Потому что если упаду сейчас уже не поднимусь.

Но и язык не поворачивается сказать ему, что стало причиной развода.

– Какой? – настаивает он. – Какой период?

– Максим, может, не будем? – мой голос срывается на шёпот. – Пожалуйста…

Но он не отступает. Его взгляд как скальпель, вскрывающий старые раны. Он ищет правду.

– Я хочу знать, – твердо заявляет. – Почему? Я помню, что мы ссоримся. Помню, как я злюсь. Как ты уходишь… Мы после этого развелись? Да?

Я закрываю глаза на секунду, собираясь с силами.

Когда открываю вижу только его лицо, бледное, измученное, но непреклонное.

– О чём мы ссорились? – повторяет он.

– После смерти Маши мы часто ссорились… – выдыхаю я, понимая, что отступить он мне не даст.

Если он хочет знать правду – я ему ее дам.

Дам, а потом вновь исчезну из его жизни.

Как тогда…

– Почему? – его голос твёрдый, как камень.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает лёгкие.

– Ты считал, что я виновата в смерти Маши.

Он хмурится, будто пытается вытащить из памяти то, что там похоронено.

– Почему?

– Это долгая история… – я запинаюсь, но продолжаю: – Однажды мне показалось, что Альберт изменяет Маше. Я сказала ей об этом. Поделилась с тобой… Маша решила, что лучший способ удержать Альберта…

– Завести ребёнка, – он кивает, и в его глазах вспыхивает отголосок воспоминаний. – Я помню. Это я помню. И она долго пыталась.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Боль – ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

– Пока один из методов не стал для неё смертельным… – мой голос звучит как чужой, будто кто‑то другой произносит эти страшные слова.

– Да, – он снова кивает, медленно, словно каждое движение требует невероятных усилий. – Почему я обвинил тебя?

Я смотрю на него, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются.

– Не знаю… – шепчу я. – Наверное, потому что думал, что если бы я промолчала, Маша не сошла бы с ума. Не стала бы рисковать всем ради призрачной надежды на ребенка и счастье с Альбертом…

Тишина.

Тяжёлая.

Давящая.

Только тиканье часов на стене.

– Бред… – наконец произносит он. Его голос звучит тихо и ужасно недовольно.

Я не отвечаю. Просто киваю.

Потому что да. Это бред.

Но это наша реальность.

Та, которую мы создали своими руками, словами, решениями.

– Ну так и вышло… – добавляю я, и эти слова падают, как камни в бездну.

– Не мог я бросить тебя из‑за такой ерунды! – его голос звучит резко, почти возмущенно.

Максим выглядит растерянным несмотря на все свое возмущение. Он словно сам пытается убедить себя, что всё было не так.

Сглатываю, чувствуя, как в груди сжимается тугой узел.

– Максим, это произошло… Что ещё ты помнишь? – спрашиваю тихо, чтобы понимать какие пробелы стоит заполнить.

Он хмурится, проводит рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть пелену, скрывающую воспоминания.

– Почти ничего… Отрывки. Аварию помню… Как ссорился с тобой – помню… Но ничего толком не помню. Всё как в тумане… Просто кусочки пазла, но единой картинки толком не могу сложить. Ни одной.

Делаю шаг ближе к нему, но останавливаюсь, не решаясь прикоснуться.

– Но часть уже восстановилась. Может, медленно восстановится, – говорю, стараясь вложить в слова надежду. Пытаюсь его взбодрить, потому что не могу смотреть на него такого. Словно на побитого щеночка, который не помнит где его дом.

– Восстановится, – не отрицает. – Из‑за боёв в молодости у меня сотрясение было. Недолечил. Там нарость появилась в голове. Она давит на некоторые отделы мозга. Память от этого барахлит. Операцию нужно сделать, – заканчивает со вздохом. – Зря я тебя не слушал и без конца себя обезболом пичкал, когда голова болела. Надо было идти проверяться.

Киваю, соглашаясь с упрямцем. Был и есть такой.

– Да. И ты должен согласиться на операцию, – говорю твёрдо, хотя голос дрожит. – Иначе все может кончится еще хуже. Надеюсь, в этот раз ты меня послушаешь.

– Эстель рассказала? – спрашивает Максим, хмыкнув на мои слова.

– Ага, – шепчу я. – Подпишешь?

Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю бояться, что он снова уйдёт в себя. Или заупрямится и откажется от всего.

– Ты вернёшься ко мне? – вдруг спрашивает он по-детски и наивно.

Замираю.

– Что? – переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто не верю.

– Поженимся. Опять, – повторяет он, глядя на меня с такой надеждой, что мне становится больно.

Закрываю глаза на секунду, собираясь с силами. Когда открываю – вижу надежду в его взгляде. Надежду, которую мне нужно разбить.

– Я замужем, Максим. У меня семья. Да… и у тебя скоро будет. Твоя невеста беременна.

Он морщится, будто от боли.

– Чёрт… Точно… Ксюша… – цокает недовольно. – Так вроде её зовут. Невеста моя, да?

– Ага, – киваю я, чувствуя, как внутри что‑то обрывается.

Ревную ли я?

Если честно, то да…

– Беременная? – он спрашивает это так, будто пытается вспомнить что‑то важное, но не может.

– Тебе лучше знать. Я её не знаю, – отвечаю тихо, стараясь не выдать, как больно мне говорить об этом.

Он снова молчит, а потом вдруг резко спрашивает:

– Если отменю помолвку – сойдёмся вновь? – предлагает вариант, который звучит дико.

– Нет, – качаю головой. – Я замужем. Я счастлива, Максим. А твоя невеста ждет ребенка! Твоего ребенка!

Разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг даётся с трудом, но я не сдаюсь. Нужно уходить. Свою задачу я выполнила.

– Олесь? – его голос звучит тихо, почти беззвучно.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

– А?

– Хочу очнуться после операции и увидеть тебя. Всего одна просьба. Хочу, чтобы ты была рядом, – говорит он, и в его словах столько тоски, что у меня перехватывает дыхание.

Медленно поворачиваюсь. Смотрю на него, на его бледное лицо, на глаза, полные невысказанных слов.

– Ладно. Я всё равно не собиралась уходить, – шепчу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Я дождусь окончания операции. Но потом я вернусь к своей жизни, а ты к своей.

Он улыбается.

Слабо, едва заметно.

– Спасибо.

Уже через несколько минут Максим подписывает согласие на операцию. Его тут же начинают готовить. Медсестры суетятся, проверяют приборы, что‑то уточняют по спискам. Я стою в стороне, сжимая в руках край халата, и чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

Всё время до операции я провела в его палате вместе с его семьёй. Мы не разговаривали. Слова казались лишними, тяжёлыми, будто камни, которые невозможно поднять. Но я постоянно ощущала их взгляды на себе. Они следили за мной – то украдкой, то открыто.

Иногда я оборачивалась и встречалась с ними глазами. Во взгляде его матери читались невысказанные вопросы, боль, страх… и что‑то ещё, от чего сердце сжималось.

Операция длилась около тринадцати часов. Тринадцать бесконечных часов, в течение которых время будто остановилось.

Каждый звук – шаги, звонок телефона, скрип тележки – заставлял нас вздрагивать. Мы ждали новостей.

К полудню я уже едва держалась на ногах. Ноги дрожали, в голове гудело от напряжения. Альберт и Александр, заметив, что я вот‑вот рухну от усталости, решительно повели меня в палату Максима.

– Ложись, – строго сказал бывший свекор, указывая на кровать.

– Я не могу… – попыталась возразить я, но голос звучал жалко, беспомощно.

Они не стали слушать. Уложили меня, а потом Альберт подошёл к медсестре и что‑то тихо попросил. Через пару минут мне вкололи успокоительное. Я хотела сопротивляться, но тело уже не слушалось. Веки тяжелели, мысли путались, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

После операции Максим ещё несколько часов провёл в реанимации. Мы все ждали, не отходя далеко от дверей отделения. Каждый раз, когда кто‑то выходил оттуда, мы бросались к нему с вопросами, но ответы были односложными: «Стабильно», «Пока без изменений», «Ждём».

Лишь утром его привезли обратно в палату. Врачи, уставшие, но сдержанно‑спокойные, объявили:

– Сейчас ему нужен покой. Остаться может только один человек.

Я уже собиралась выйти, как вдруг Максим, едва слышно, но твёрдо произнёс:

– Пусть Олеся останется.

Врачи переглянулись, но спорить не стали. А вот Ольга, его мама, попыталась зайти, но Максим снова повторил:

– Нет. Только Олеся.

– Я же не твоя жена, – шепчу ему, пока врачи настойчиво выпроваживают Ольгу из палаты. В моем голосе смесь вины и растерянности. И понимания, что мне устроят сцену ревности. Ее любимый сын выбрал не маму, а бывшую жену.

– Мама будет плакать, – с трудом говорит Максим. Его голос слабый, прерывистый. – Не хочу сейчас. Потом. Сейчас тяжело. Нет сил успокаивать.

Я подхожу ближе, осторожно беру его руку. Она холодная, влажная.

– Ты как? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он закрывает глаза, морщится.

– Ужасно…

– Что‑то болит? Что дать? – я оглядываюсь в поисках кнопки вызова медсестры, но он ловит мою руку, сжимает её.

– Голова болит… посплю.

– Хорошо! – я киваю, стараясь улыбнуться. – Отдыхай.

– Не уходи, – вдруг шепчет он, и его пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче. В этом жесте мольба.

Я не отвечаю. Просто киваю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он медленно закрывает глаза, дыхание становится ровным, и через мгновение он уже спит.

А я остаюсь на месте, не отпуская его руку.

В палате тихо, только тиканье часов и приглушённые звуки больницы за дверью. Смотрю на его бледное лицо, на тени под глазами, на едва заметные морщинки, которых раньше не было.

И понимаю – я не уйду.

Не сейчас. Не тогда, когда он так нуждается в том, чтобы рядом был кто‑то, кто не будет плакать, не будет давить, не будет требовать ответов. Кто просто будет здесь.

Я знаю, что скоро меня ждет буря. Он все вспомнит и перевернет мою жизнь.

Но ничего с собой сейчас сделать не могу.

Все еще люблю и жалею.

Все еще хочу, чтобы ему было хорошо.

И если я здесь и ему хорошо – пусть так будет.

Глава 18

Врач всё‑таки разрешает мне остаться с Максимом в палате на ночь.

Но какой ценой!

После долгих уговоров, настойчивых просьб и не менее упорного сопротивления самого Максима медик устало сдался, заявив, что мы можем делать все что хотим, лишь бы его не трогали.

Видно было, что доктор был уже на пределе.

Наверное, устал от этого неуступчивого, упрямого человека, который ни в какую не хочет признавать права доктора в отказе.

Как был упрямым, так и остался…

Ничего не изменилось.

Мою старую кровать приносят обратно и аккуратно устанавливают в палате, рядом с кроватью бывшего мужа, но не вплотную. Врачи строго настаивают на расстоянии.

Необходимо обеспечить полный доступ к пациенту со всех сторон. Это вопрос безопасности и удобства оказания помощи.

К нашему с доктором счастью, на это Максим согласился. Не сразу, но всеж.

Сон приходит урывками. Короткие, беспокойные дремы, из которых я выныриваю, словно из тёмной воды, чтобы вновь проверить состояние Максима. Почти не сплю. Каждое мгновение настороже, каждое движение под пристальным наблюдением. Время от времени его тело вздрагивает. То рука судорожно сжимается, то нога начинает нервно подрагивать. В такие моменты сердце замирает, и я спешу вызвать медсестру. Малейшее промедление кажется преступлением.

Это нормально после его операции, но все же стоит каждый раз сообщать врачам. Они фиксируют время, переодичность и завтра по этим результатам сделают прогноз относительно состояния и восстановления.

Разговор между мной и бывшим почти не происходит. Максим в основном дремлет, обессиленный от операции и лекарств. Я же молча сижу рядом, впитывая каждую черту его лица, каждую мелочь, которую раньше могла не замечать.

В тишине палаты слышно лишь приглушённое биение сердца, шум приборов и моё прерывистое дыхание.

Я знаю, что мне нельзя так на него смотреть, но ничего не могу с собой сделать. Переживаю и… и все же я скучала по нему все эти годы.

Утром, когда первые лучи рассвета пробиваются сквозь плотные шторы, я просыпаюсь после очередной дремы и обнаруживаю, что Максим уже не спит. Он лежит, слегка приподняв голову, и внимательно смотрит на меня. В его взгляде что-то, что заставляет сердце сжаться.

– Ты чего? – спрашиваю я, медленно приподнимаясь и проводя руками по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Зеваю, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как усталость наливает тело тяжестью.

– Ты так мирно спала, – его голос звучит тихо, почти шёпотом, но в нём нежность, тоска, невысказанные слова.

– Задремала, – отвечаю я, снова зевая. Стараюсь улыбнуться, но улыбка получается вымученной. – Эстель и твоя мама должны скоро приехать. Писали ночью. Я поеду домой, когда они приедут.

Он молчит несколько секунд, словно собираясь с силами, а потом тихо произносит:

– Может, останешься? Со мной?

В его голосе звучит надежда. Хрупкая, как стекло, надежда. Но я знаю, что это невозможно.

Глубоко внутри всё сжимается от боли, но я твёрдо говорю:

– Прости, но нет. У меня семья, Максим. Муж… Дочь…

– Дочь… – повторяет, ухмыльнувшись. – Наша дочь, Олеся… Не его… Не твоего мужа. Моя дочь…

– Что? – тихо срывается с моих губ.

Он вспомнил?

Так быстро?

– Наша дочь, – повторяет Максим, и время словно замирает.

Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Каждое слово теперь как удар сердца, от которого перехватывает дыхание.

– Ты… – начинаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Голос дрожит, слова застревают в горле.

– Ага, – кивает он, и в его глазах мелькает боль вперемежку с легким счастьем. – Отрывками, – поясняет тихо, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение.

– Максим… – шепчу я, резко поднимаясь на ноги.

Тело действует раньше разума.

Нужно уйти!

Сбежать!

Разорвать эту нить, которая тянет меня обратно в прошлое.

Мысль о том, что он может начать войну за мою девочку, пронзает насквозь, словно острый клинок. Она убивает. Буквально. Сердце обливается кровью, а в голове крутятся страшные картины: суды, споры, раздел жизни, в которой нет места для компромиссов.

Я не отдам ему Илю!

Ни за что!

И хоть он не смотрит на меня со злостью, хоть в его взгляде нет ни капли агрессии или желания причинить боль – мне страшно. Страшно до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Потому что за этим тихим голосом, за этими словами скрывается нечто, что может разрушить всё, что я построила за эти годы.

– Я не намерен забирать у тебя дочь, – произносит он вдруг, и его слова, как тёплое одеяло, на мгновение окутывают меня, снимая напряжение.

– Спасибо, – выдыхаю я, чувствуя, как плечи немного расслабляются. Но это облегчение длится лишь секунду.

– Я намерен забрать вас двоих, – добивает он одним лишь словом.

Его фраза врезается в сознание, как молния, разрывая все иллюзии спокойствия.

Стою, словно пригвождённая к месту, не в силах пошевелиться.

В ушах шумит, а перед глазами мелькают образы: Иля, муж, наша маленькая семья. Всё, что я так бережно выстраивала, всё, что даёт мне силы просыпаться каждое утро.

Зачем?

Зачем он хочет все это разрушить?

– Максим… – повторяю я, но голос звучит глухо, безнадёжно.

– Ты всё ещё любишь меня. Иначе бы не осталась. Иначе бы не согласилась на все эти игры, – говорит он, и в его тоне нет вызова. Только тихая уверенность, от которой становится ещё страшнее.

– Нет! – выкрикиваю я, и это единственное слово рвётся из самой глубины души, как крик раненого зверя. Оно звучит отчаянно, почти истерично, потому что где‑то внутри я знаю, что он прав. Прав настолько, что это пугает до безумия.

Я отступаю на шаг, потом ещё один, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Мне нужно пространство, воздух, время, чтобы собраться, чтобы снова надеть броню, за которой я прячусь от него – и от самой себя.

– Но дочь с этим ненормальным я не оставлю! – голос Максима звучит жёстко, почти металлически, и от этой интонации по спине пробегает ледяной озноб. – Либо заберу вас двоих, либо одну лишь дочь. Тебе решать. Запрещать общаться я вам не буду!

Его слова повисают в воздухе, словно тяжёлые гири, готовые рухнуть на меня в любой момент.

Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел, как дыхание становится прерывистым, а в горле встаёт горький комок.

– Максим, не надо! – мой голос дрожит, срывается, но я пытаюсь собраться, найти хоть каплю твёрдости. – Пожалуйста, не делай этого…

– Она моя дочь! – он резко встаёт с кровати, и в его глазах вспыхивает огонь, которого я не видела уже много лет. – И моя дочь должна жить со своим отцом!

Отступаю на шаг, словно пытаясь уйти от этих слов, от их разрушительной силы.

Нет, я не позволю Максиму разрушить идеальный мир моей дочери.

У нее уже есть отец!

Тот, кого она любит безоговорочно.

– А твоя невеста беременная? – вырывается у меня, как способ защиты.

– Разберусь! – отрезает он, и в этом коротком слове столько упрямой решимости, что мне становится страшно.

– Вот разберись, а потом лезь со своими «заберу»! – мой голос звучит громче, отчаяннее. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но сдерживаю их, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. – В твою Санта‑Барбару я дочь тоже не отдам. Сейчас она, по крайней мере, в привычной и нормальной семье.

– В семье, где мама по первому зову бежит к другому папе! – его голос дрожит от гнева, от боли, от невысказанных обид. – Чудесная семья! А папочка бьёт морду другому.

– Ты тоже Андрею врезал! – выкрикиваю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Ты тоже не святой!

– Я со всем разберусь! – повторяет он, словно заведённая пластинка.

– Разберись! – кричу я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. – Разберись, прежде чем ломать чужие жизни!

– Зачем ты вообще замуж за этого Андрея пошла? – его вопрос звучит раздраженно.

– А ты зачем другой ребёнка заделал? – отвечаю я его же тоном. И все же мой голос звучит холодно, отстранённо, хотя внутри всё горит, всё рвётся на части.

– По глупости! – выдыхает он, и в его взгляде появляется то ли раскаяние, то ли отчаяние.

– А я замуж по уму вышла! – говорю я, и эти слова звучат как защита, как броня, за которой я прячу свои страхи и ужасы своей жизни.

– Это как? – он смотрит на меня.

В его глазах растерянность, непонимание, словно он пытается разглядеть за этой маской настоящую меня, ту, которую он когда‑то знал.

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить.

Как рассказать, что «по уму» – это не про любовь, не про страсть, не про те безумные ночи, когда сердце бьётся в унисон с чужим. «По уму» – это про стабильность, про безопасность, про будущее для дочери, про крышу над головой и уверенность в завтрашнем дне. Это про то, как я научилась жить без него, как научилась дышать, когда он ушёл, оставив после себя лишь пустоту и осколки воспоминаний.

Но в глубине души я знаю, что это ложь. Ложь, которую я сама себе внушила, чтобы выжить. Потому что правда, она здесь, перед глазами. Правда в том, как дрожит его голос, как сжимаются кулаки, как в глазах мелькает то самое, знакомое до боли выражение то, что когда‑то заставило меня влюбиться в него без памяти.

И от этого осознания становится ещё страшнее. Потому что если я признаю правду – значит, придётся признать и то, что всё, что я построила за эти годы, может рассыпаться в прах от одного его взгляда.

Я медленно опускаюсь обратно на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются от нахлынувших воспоминаний. Сердце колотится где‑то в горле, а в груди разрастается тугая, болезненная пустота.

Нужно сказать.

Сейчас.

Пока ещё есть силы смотреть ему в глаза.

– Я не знаю, что ты помнишь… и что вспомнил , – начинаю я, и голос дрожит, словно натянутая до предела струна. – Но развелись мы не просто так. Помнишь, как всё закончилось? Ты обвинил меня в том, что я виновата в смерти Маши…

В палате повисает тяжёлая тишина. Даже дыхание кажется оглушительно громким. Я смотрю на его лицо, и вижу, как в глазах вспыхивает боль, которую он так долго прятал.

– Да… – тихо произносит он. – И ты подала на развод.

– Я ушла, – продолжаю я, и слова вырываются сами, будто давно ждали этого момента. – А знаешь, что самое страшное? Я думала, что ты меня остановишь. В тот день, когда я пришла к тебе в офис с документами… я стояла перед твоим кабинетом и дрожала, как ребёнок. Думала, что вот сейчас ты скажешь «нет», не подпишешь, обнимешь, скажешь, что это не считаешь меня виноватой в смерти твоей сестры…

Голос срывается. Я сжимаю пальцами край одеяла, чтобы не развалиться на части прямо здесь.

– Но мы опять ссорились, – шепчу я. – Опять кричали друг на друга, опять бросали в лицо самые жестокие слова…

– Да, – он закрывает глаза, словно пытаясь стереть то воспоминание. – На эмоциях я подписал. И потом… потом пожалел об этом. Каждый день.

– А я была в шоке, – говорю я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. – Я стояла там, смотрела на подпись… и не могла поверить. Плакала без конца. Чувствовала себя… просто ужасно. Как будто меня разорвали пополам и выбросили остатки.

Он резко поднимает голову, взгляд горит.

– Олесь, я не хотел развода. Честно. Я даже… даже старался тянуть. Эти баталии за имущество – думаешь, мне оно было нужно? Без тебя?

– Ты на заседания даже не приходил! – вырывается у меня.

– Чтобы их переносили, – признаётся он тихо. – Каждый раз надеялся, что ты передумаешь. Что позвонишь, скажешь: «Хватит, давай всё исправим». А ты… ты меня даже на порог не пускала.

Я замираю.

– Тянул? – переспрашиваю, не веря своим ушам.

– Ага, – он горько усмехается. – Думал, передумаешь. Сдашься. Что поймёшь, что без меня тебе тоже плохо. А ты… ты взяла и согласилась. Ушла, подписав отказ от всего. Глупая.

– Я просто хотела… – пытаюсь объяснить, но слова застревают в горле.

– На кой чёрт мне наша квартира, когда в ней нет тебя?! – вдруг выкрикивает он, и в этом голосе столько боли и отчаяния, что меня пронзает насквозь.

Я прячу лицо в ладонях, чувствуя, как мир рушится вокруг. Ошибки. Столько ошибок. Глупых, болезненных, необратимых.

И самое страшное – я чуть не потеряла из‑за этой ошибки дочь.

– Лесь, ты чего? – голос Максима дрожит от тревоги.

Он наклоняется ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но больничная кровать мешает. Он упирается в её край, но не отступает. Его пальцы осторожно касаются моей руки. Тёплое, живое прикосновение, от которого я вздрагиваю.

Медленно убираю ладони от лица. Щёки мокрые. Слёзы стекают по коже, оставляя холодные дорожки. В

ытираю их тыльной стороной ладони, стараясь сделать это незаметно, будто если скрою следы, то исчезнет и боль.

– Максим, – выдыхаю, и голос мой звучит хрипло, надломлено. – Я чуть не потеряла Ильяну…

Он бледнеет. В его глазах появляется паника, растерянность, страх.

– Угроза выкидыша? – шепчет он, сжимая мою руку крепче.

– Хуже… – мой голос едва слышен. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки мужества и решительно оборачиваюсь к нему. – У меня не было ничего. Ни дома. Ни работы. Вообще ничего.

Слова вырываются, как из прорвавшейся плотины. Я не хочу их говорить. Они тяжёлые, липкие, пропитанные стыдом и горечью. Но теперь, когда начала, остановиться уже невозможно.

– Я ведь уволилась, помнишь? – напоминаю ему на случай, если этого он не помнит. Максим кивает, подтвержая, что помнит. – Ты тогда сказал: «Не работай. Найди себя. Ты заслуживаешь этого». Я поверила. Думала, всё будет хорошо. Но… – я сглатываю, чувствуя, как комок в горле становится всё больше. – Беременной на работу никто не брал. Пока живота не было – брали. А потом… потом уволили. И никуда больше не брали.

Молчу несколько секунд, собираясь с силами. Максим не перебивает. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде смесь ужаса и непонимания.

– Жила с запасов, – коротко обозначаю. – Копила, экономила, считала каждую копейку. Когда начались роды, поехала в клинику. Рожала бесплатно. Не было денег на контракт. Ни на что не было денег… – я замолкаю, потому что эта часть моей жизни как открытая рана. Я даже Андрею про неё толком не рассказала. Только подруга знает всё. Именно она спасла меня тогда.

Максим молчит. Его пальцы всё ещё сжимают мою руку, но я чувствую, как дрожит его ладонь.

– И что?.. – наконец спрашивает он. Голос тихий, будто боится спугнуть правду.

– Главврач увидел моё состояние. Он… предложил мне отказаться от Ильяны. Якобы временно. Сказал, что это лучший выход. Потом верну ее. Что потом всё можно будет исправить. Что я смогу забрать её, когда встану на ноги… – я закрываю глаза, вспоминая тот день. Холодный кабинет. Безразличный взгляд. Бумажки, которые мне подсовывали подписать. – Я отказалась. Хоть и была сломана. Меня положили на сохранение. Потом ко мне прислали психолога. Главврач подсуетился. Он должен был со мной работать. Убеждать, что отдать Илю лучший вариант. Я не хотела отдавать ее. Клянусь, не хотела! Но к моменту родов… в общем…

– Ты хотела отдать нашу дочь? – его голос звучит глухо. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

Я молчу. Не могу выговорить это. Не могу произнести вслух. Но правда рвётся наружу, обжигает изнутри.

– Я её отдала… – еле слышно шепчу.

Тишина. Тяжёлая, давящая. Она заполняет палату, проникает в каждую щель, давит на грудь. Я чувствую, как слёзы снова катятся по щекам, но уже не пытаюсь их скрыть.

Максим…

Его рука скользит по моей, словно он не может больше касаться меня.

В его глазах – боль. Не гнев. Не ярость. А именно боль. Такая же, как у меня.

И от этого становится ещё хуже.

– Я её отдала… – повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, слова даются с трудом, будто каждое острый осколок, который приходится выталкивать из себя. – Подписала документы. Всё подписала. Как в тумане. А потом… потом попросила попрощаться с дочерью. Мне принесли её… такую крошечную, тёплую… она даже не плакала – просто смотрела на меня своими огромными глазами, и я… я…

Я замолкаю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сдержать рыдания, но они рвутся наружу. Тяжёлые, надрывные, сотрясающие всё тело.

– Олеся… – Максим тянется ко мне, но я отворачиваюсь.

Не могу сейчас смотреть на него.

Не могу видеть в его глазах то, что вижу, что смесь жалости и ужаса.

– Не перебивай, – выдыхаю, с трудом собирая мысли. – В общем, со мной в палате лежала девушка. Ляйсан. Ты видел ее на собрании. Она… она заметила, что врачи слишком часто заходят ко мне. Что я всё время плачу. И однажды просто подошла, села рядом и спросила, что происходит… Я рассказала ей и…