Текст книги "Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен (СИ)"

Автор книги: Анна Лапина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

Сдерживая волнение и все переживания, бреду обратно в свою палату. По пути встречаю врача, который оставляет меня в больнице ещё на несколько дней. Эта новость совсем не радует. Наоборот, хочу быстрее домой. Дома и стены лечат, и семья рядом.

И… и подальше от Максима, а тем более – от планов Альберта.

Когда я возвращаюсь в палату, Андрей уже там. Разбирает принесённые пакеты.

Подхожу к мужу и забираюсь в его объятия – без объяснений и стеснений.

В этой жизни лучше мужа меня никто не понимает. И, думаю, для него не секрет и даже не неожиданность то, что я сейчас переживаю.

– Ты была у него? – спрашивает тихо, но без упрёка и ревности.

– Да, – выдыхаю и поднимаю на него взгляд. Делать это в воротнике довольно сложно. – Переживала. Это же я была за рулём, Андрей! Я во всём виновата!

– На кой чёрт он вообще сел? – восклицает супруг недовольно.

– Поговорить хотел… – растерянно тяну, и эмоции выливаются наружу. Со слезами на глазах продолжаю: – Я виновата, Андрей! Вообще не надо было двигаться! Я…

– Тише‑тише! Всё решим! – аккуратно гладит меня по плечу и предплечью, не выпуская из своих объятий. – Он жив! Твоей вины нет! Только инструктора, который позволил сесть, и твоего бывшего, который сел в машину с неопытным водителем.

Слова Андрея успокаивают. В них есть логика. В них – моё утешение.

И всё же я виновата. Виновата в том, что не стояла на месте, а поехала, хоть сама того и не осознавала.

– Он память потерял, – шепчу Андрею. – Последние несколько лет не помнит, как я поняла.

– Правда? – хмыкает. – Ужасно… Не хотел бы я такого испытать.

– Ага… – соглашаюсь с мужем. Тяжело вздыхаю, озвучивая самое ужасное во всём этом: – Он не помнит даже смерть сестры…

– Придётся вновь переживать это? – догадывается он без подсказки. Мы особо никогда не говорили с мужем об этом периоде – о том, как страдал мой бывший муж, потеряв Машу. Но, кажется, он и без этих историй всё понимает.

– Ага… – киваю. – Знаешь, мне так жаль его. Я помню, как он через это проходил в прошлый раз, и… даже несмотря на всю мою злость к нему, по‑человечески мне его жаль. Очень жаль! Он не перенесёт это во второй раз… И мне так хочется ему помочь. Извини, если мои слова задевают тебя.

– Всё нормально, Олеся. Я понимаю тебя. На твоём месте я бы испытывал те же чувства и желание помочь, – качает он головой, продолжая гладить меня. – Это нормально. Ты человек. И не все твои желания могут быть нормальными…

– Альберт хочет, чтобы я подыграла, – произношу тихо. – Чтобы… то есть, Максим помнит, что мы с ним вместе ещё. И Альберт…

– Нет! Ни за что! – резко высказывает. – Я против!

– Я отказала, – успокаиваю его. – Единственное, в чём я могу помочь им – это попытаться с ним поговорить. Попробовать сказать о смерти Маши мягко… Но притворяться его невестой?..

– Олесь, пусть это сделают его родители, – всё ещё недовольно тянет супруг. – И это совсем не ревность с моей стороны, а совет. Так будет лучше для него… Когда он всё вспомнит…

– Может, ты и прав, – соглашаюсь с ним, потому что спорить с мужем сил нет.

Да и всё же правда в его словах есть.

Вдруг, вспомнив всё, Максим решит, что я решила ему сказать о Маше сама, потому что всё ещё питаю к нему чувства и хочу вернуться.

Нет, пусть лучше это делают бывшие свёкры.

– Удобная штука? – с ухмылкой указывает Андрей на воротник, который не даёт мне даже на миллиметр поменять положение головы.

– Нет, – скулю, превращаясь в маленького нытика рядом с заботливым мужем. – Но надо носить! Нельзя снимать и жаловаться… Ой, а где кудряшка?

– Я скинул её на Ляйсан, – виновато признаётся он. – Когда узнал о тебе. Хотел на родителей, но те уже едут сюда… И… твоя подруга любезно взяла на себя заботу о нашей дочери.

– Ладно, – вздыхаю, успокаиваясь. Ляйсан я доверяю. Она для Кудряшки как вторая мама. – Меня ещё на два дня оставят здесь. Потом отпустят, скорее всего. Я напишу тебе список того, что мне нужно привезти? Привезёшь?

– Конечно. Я пока купил тебе еды, – указывает на пакеты, которые разбирал, когда я вошла. – Не знал, что можно, поэтому там йогурты, бананы и всё помягче. На случай, если жевать толком нельзя.

– Спасибо! – благодарю, потянувшись его поцеловать, но воротник мешает. Поэтому просто чмокаю воздух.

– Ты вообще как? – спрашивает, взглянув на мои мучения.

– Ужасно всё болит, – вздыхаю. – Голова больше всего. Но вроде нормально. Пройдёт.

– Тогда ложись, – указывает на кровать. – Я помою бананы, поговорю с врачом. Узнаю, может, ещё что‑то нужно. Там массажи и прочее.

– Ты Иле не говорил, что случилось? – уточняю, пока иду к кровати, позволяя мужу полностью взять на себя заботу обо мне.

– Не стал пугать, – отзывается. – Но предупредил, что ты в больнице и сегодня она переночует у Айдарова. А завтра я её заберу после школы – может, к тебе заедем.

– Андрей? – зову его.

– Да?

– Спасибо!

– Не за что! Я ведь твой муж, – пожимает плечами.

– А если бы я согласилась? – неловко бросаю, потому что безумно интересна его реакция. – Если бы приняла просьбу Альберта? Притворилась бы женой?

– Не скажу, что я был бы счастлив, но это твой выбор. Да и не думаю, что ты согласилась бы стать его женой полноценно. В твоей верности я не сомневаюсь. Одно дело – играть роль, а другое – быть ею… Если бы ты согласилась на эту роль, я был бы недоволен, но поддержал тебя. Но если бы ты стала ею… здесь уже другой разговор.

– Ладно, – сдаюсь.

Тяжело вздохнув, остаюсь лежать в палате, проводив Андрея взглядом до самой двери.

И всё же Андрей – хороший муж. Понимающий. Не осуждающий. Заботливый, в конце концов. Вспоминаю, как он аккуратно поправлял подушку у меня за спиной, как на мгновение задержал ладонь на моём плече. Жалел. Пытался поддержать.

Он не задавал лишних вопросов, не давил. Просто был рядом.

Он понимает, что со мной происходит и не осуждает.

А Максим… Максим другой. Он – как шторм, как цунами, как беспощадный ураган. Вспыхнет, накричит, обрушит на тебя весь свой гнев, а потом, остыв, наконец выслушает. Его эмоции – необузданные, резкие, как порывы ветра. Но в них есть своя правда, своё искреннее пламя.

Понимающий холод и уют против жаркого огня, который наполняет тебя эмоциями.

Они как два полюса. Два совершенно разных мира. И к обоим меня тянет. Необъяснимо, мучительно. К надёжности Андрея и к бурной искренности Максима.

Дверь палаты аккуратно приоткрывается. В проёме появляется Эстель. Бледная, с глазами, полными невыплаканных слёз.

Что-то с Максимом?

Он…

Нет, с ним все хорошо!

– Можно? – шепчет она, будто боится нарушить хрупкую тишину.

– Заходи, – чуть приподнимаюсь на кровати, подтягивая одеяло повыше. – Пришла уговаривать?

Она делает несколько шагов внутрь, останавливается у окна.

– Нет, – заговаривает тихо и подойдя ко мне, садится на край кровати. – Я тебя понимаю. Я бы, наверное, также поступила.

Её голос дрожит, но она старается держать себя в руках. Вижу, как сжимаются и разжимаются её пальцы, как она борется с желанием разрыдаться.

– Я просто не могу, – шепчу, опуская взгляд на свои руки. – Не могу притворяться. Не могу играть роль, которой больше нет.

– Я всё прекрасно понимаю, – она касается моей руки. – Поэтому остановила маму, когда она шла к тебе. Сказала, что это твоё решение и мы должны его уважать.

В её глазах – не укор, а искренняя поддержка. И от этого становится ещё тяжелее.

– Спасибо, – выдыхаю, чувствуя, как комок подступает к горлу.

Эстель уводит взгляд к окну и тихо продолжает, высказывая свою боль.

– Я зашла в палату, а он… он меня не помнит, – Эстель стирает выступившие слезы. – Нет, он знает, что я Эстель, но… он не знает, кто я… Не знает, что я его сестренка.

Она замолкает, сглатывает.

Я вижу, как дрожит её подбородок.

– Даже так? – осторожно спрашиваю.

– Да, – восклицает и уже не стесняется плакать. – Попросил выйти, чтобы остался с семьёй. Спрашивал, когда Маша придёт. Мама хотела сказать, но не смогла. Альберт и вовсе бледный в углу, слова промолвить не может… А папа… папа даже заходить не хочет. Впервые вижу папу таким. Он не просто потерянный. Он сломанный какой‑то. Говорит, что не сможет смотреть на Максима, когда он узнает про Машу… – её голос срывается.

Она закрывает лицо руками, плечи начинают вздрагивать.

– Ты прости, что всё это рассказываю, – виновато обращается ко мне, утерев слезы. – Просто… он не помнит меня. Выгнал. Так обидно, хоть и знаю, что не его вина…

Подползаю ближе, обнимаю её за плечи. Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело содрогается от беззвучных рыданий.

– Держись, – шепчу, гладя её по волосам. – Ты сильная. Ты справишься.

Через несколько минут она отстраняется, вытирает слёзы рукавом халата.

– Я ведь люблю его, Олеся. Он же для меня старший брат. Всегда обо мне заботился все эти годы, а тут… не помнит… Чувствую себя брошенкой какой-то!

– Он тебя вспомнит, – твёрдо говорю я. – Ты же его младшая сестрёнка. Он не сможет тебя забыть!

Эстель пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, болезненной.

– Как вспомнит – я его тресну! Чтобы больше не забывал меня!

Несмотря на тяжесть момента, я не могу сдержать слабой улыбки.

– Главное, чтобы опять от твоего удара не забыл.

– Не по голове бить буду, – уже чуть веселее отвечает она.

– Эстель? – голос Андрея со стороны двери раздаётся неожиданно, заставляя нас с Эстель вздрогнуть.

Муж стоит с пакетом фруктов в руках. На его лице привычная сдержанная улыбка, но глаза беспокойно бегают между мной и Эстель, словно пытаются разгадать невысказанные мысли.

– Ты пришла уговорить Олесю? – спрашивает он, делая несколько шагов вглубь палаты. Его взгляд задерживается на сжатых пальцах Эстель, на моём бледном лице, на смятом одеяле.

Эстель мнётся и опускает глаза. Её пальцы нервно теребят край халата.

– Нет, – отвечает тихо, кивнув в мою сторону. – Просто… переждать время. Можно ведь с вами посидеть немного?

Андрей подходит ближе, ставит фрукты на тумбочку. Достаёт два банана и протягивает по одному нам с Эстель.

– Сиди, – кивает и, прокашлявшись, слегка напряжённо спрашивает: – Какие там прогнозы? Память вернётся?

Его голос звучит ровно, но я замечаю, как побелели костяшки пальцев. Он старается не показывать тревогу, но я‑то знаю – он переживает не меньше моего.

Эстель берёт банан, но не спешит откусить. Вертит его в руках, словно это какой‑то сложный механизм, который нужно сначала изучить.

– Пока непонятно, – наконец отвечает она. – Завтра точнее узнаем. Нужно МРТ сделать, потом психолог, невролог и ещё кто‑то посмотреть должен.

Она делает паузу, сглатывает. Я вижу, как подрагивают её ресницы – она борется с желанием расплакаться. Переживает за брата… И правда его любит.

– Врачи какие‑то нужны? Помощь? – Андрей чуть наклоняется вперёд.

– Нет, – Эстель пытается улыбнуться. – Альберт всё организует. У него связи, он уже договорился со всеми специалистами.

– Ладно. Но если нужно будет что‑то, я готов помочь. Ты знаешь, где меня найти.

– Всё хорошо будет. Не переживай! – Эстель наконец откусывает кусочек банана, словно заставляя себя вернуться к реальности. – Ты лучше за женой ухаживай. Бедняжке несколько дней в этой штуке на шее ходить! Я бы не смогла.

Она бросает на меня взгляд, полный сочувствия.

– Андрей, я за руль больше не сяду! – выпаливаю вдруг. – Точно не в ближайшие месяцы.

Слова звучат резче, чем я хотела, но это правда – та самая, от которой не убежать. Воспоминания о том дне накатывают волной: визг тормозов, удар, тишина…

– Согласна на водителя? – Андрей не спорит, не пытается переубедить. Он просто предлагает вариант – спокойный, взвешенный.

– Хорошо! Пусть будет водитель! Лишь бы не я за руль, – выдыхаю с облегчением.

– А водить я тебя сам начну. Через месяц где‑то. Когда окрепнешь, – решительно заявляет он.

Вздыхаю, но соглашаюсь. Потому что понимаю – он прав. Потому что с Андреем будет проще. Потому что он не станет давить, не станет кричать, если я ошибусь. Он просто будет рядом.

Ненадолго мы остаёмся в палате все втроём. Вместе вновь и вновь обсуждаем аварию.

Но вскоре Эстель всё же уходит, и в палате становится тише. Муж просто обнимает меня, обещая, что всё будет хорошо.

Но тишина длится недолго. В дверь стучат, и в проёме появляется врач – строгий, раздражённый.

– Извините, но приёмные часы окончены, – говорит он, обращаясь к моему мужу. – Пациенту нужен отдых.

Андрей кивает, не спорит. Он знает, что правила есть правила.

– Я за вещами. Сегодня привезу всё необходимое. Завтра утром буду с первым светом, – говорит он, наклоняясь ко мне и легко касаясь губами моего виска.

– Хорошо, – шепчу я. – Будь осторожен.

– Всегда.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Смотрю в окно, на угасающий закат. В голове роятся мысли – о Максиме, об Эстель, о Кудряшке, об Андрее, о будущем.

Но сейчас главное – это дышать. Вдыхать и выдыхать. И верить, что завтра будет лучше.

Глава 10

Всю ночь не могу уснуть. Беспокойство скручивает внутренности. В голове не мысли, а какой‑то рой пчёл. Не только лежать, но и стоять спокойно не дают.

Встаю с кровати, накидываю халат и бесцельно брожу по палате, надеясь, что прогулка поможет. И сама не замечаю, как оказываюсь в палате Максима – на его этаже и в его отделении.

Максим лежит неподвижно: лицо в ссадинах, под глазами тёмные круги. Сердце сжимается от боли и вины за то, что я с ним сделала.

Подхожу ближе, останавливаюсь у его кровати. В воздухе витает запах антисептиков и лекарств, но я почти не замечаю его – всё внимание приковано к человеку передо мной.

Осторожно, едва касаясь, убираю пряди волос с его лица. Движения аккуратные, еле ощутимые – будто боюсь нарушить хрупкий сон, потревожить его покой.

«Ему сильно досталось… Слишком сильно», – мысленно повторяю, и комок подступает к горлу.

– Бедный, – шепчу, сама не слыша своего голоса.

В тот же миг он шевелится. Хочу отдёрнуть руку, но не успеваю: Максим ловит мою ладонь – неожиданно крепко и шустро, несмотря на его состояние. И в эту же секунду его глаза резко открываются. Взгляд затуманен, но в нём читается узнавание.

– Лисёнок, напугала, – голос хриплый, будто после долгого молчания. Сонный. От одного только этого ласкового обращения сердце наполняется любовью и тёплыми воспоминаниями.

Внутри что‑то ёкает.

– Максим, отпусти мою руку, – стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит.

– Почему ты так долго? Я ждал тебя, – он не отпускает мою ладонь, сжимает чуть сильнее. – Мама сказала, что я попал в аварию… представляешь… – делится, блуждая взглядом по мне и остановившись на моём «аксессуаре». – Ой, что это у тебя? Включи свет, – просит вдруг, ослабляя хватку.

Медлю секунду, потом нахожу выключатель на стене рядом с его кроватью. Нехотя включаю слабый свет от лампы над ним.

– Что за воротник? – Максим внимательно разглядывает мою шею, его взгляд скользит по медицинскому приспособлению. – Ты была в машине со мной?

– Ага, – киваю, избегая смотреть ему в глаза.

– Чёрт, Олесь, прости! Я аккуратно вожу! Ты же знаешь! Я не хотел! Прости! – в его голосе искренняя тревога, почти отчаяние.

– За рулём была я, – перебиваю, наконец встречаясь с ним взглядом. – Мы здесь из‑за меня.

– Ты? – он удивлённо тянет, брови ползут вверх. – Ты же всегда мне говорила, что боишься водить. Я не настаивал. Настоял? Заставил? Прости, я не помню последние несколько лет… Не знаю, что я сделал, чтобы тебя заставить… Прости! Но в любом случае ты не виновата! Я должен был понимать, на что иду, когда позволял всему этому случиться.

Он думает, что он виноват…

– У меня было занятие с инструктором, – начинаю тихо, подбирая слова. – Ты подсел в машину. Мы поссорились. Я не справилась с управлением, и вот…

Замолкаю. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинского аппарата.

– А‑а‑а, – протягивает он, и на лице появляется что‑то похожее на улыбку. – Но ты не расстраивайся. Никто ведь не умер в конце концов!

В его словах – привычная беспечность, попытка сгладить остроту момента. Но мне от этого не легче. Внутри всё сжимается от чувства вины, от осознания, что именно мои действия привели нас сюда.

Смотрю на него – на этого человека, которого когда‑то любила, с которым делила мечты и страхи. Сейчас он кажется одновременно таким знакомым и таким чужим.

Мы друг другу больше никто, но почему моё сердце тогда не унимается?

– Мне пора, – произношу наконец, отступая на шаг. Голос звучит глухо, будто издалека.

– Постой, – он пытается приподняться, но боль тут же заставляет его поморщиться.

– Нет, не уходи! Не оставляй меня! – его голос звучит отчаянно, почти панически. – Полежи со мной. Поспи рядом. Я не могу уснуть без твоего сонного дыхания. Ты же знаешь, что я к нему привык. Не могу без него заснуть… Даже их таблетки не помогают.

Я замираю у двери. В груди что‑то сжимается – то ли жалость, то ли давняя привычка откликаться на его просьбы. Медленно оборачиваюсь.

В глазах бывшего мужа – почти детская беспомощность. Он стал таким из‑за меня!

Я должна хоть что‑то сделать. Не могу его видеть таким.

Всё ещё крохотная частичка меня, которая ещё не забыла любовь к нему, которая не впустила в себя ненависть, хочет бросить все дела, подбежать к нему, обнять и без конца шептать, что всё будет хорошо.

– Я не могу… – мой голос звучит глухо, будто сквозь вату. Слова застревают в горле, но я заставляю себя продолжить: – Мне нельзя здесь оставаться.

– Воротник? Из‑за него, да? Чёрт! Тебе больно? Сильно? – в его взгляде вспыхивает искренняя тревога.

– Сильно, – признаюсь, невольно касаясь шеи. – А ты? Сильно больно?

– Ни капли. Да и ты же знаешь, что на мне всё заживает как на собаке! Бывало и хуже! – он пытается улыбнуться, но гримаса боли тут же искажает его лицо.

Делаю шаг к двери.

– Я пойду, Максим. Мне надо…

– Нет, пожалуйста! – он порывается вскочить вслед за мной, но попытка встать отдаётся таким болезненным рыком, что я замираю на месте – не то от крика, не то от вида его, скорчившегося на кровати, сцепившего пальцы в кулаки, с каплями пота на висках.

– Да ляг ты, дурак! – рявкаю, сама не замечая, как срываюсь на привычный командный тон.

Подхожу, осторожно опускаю его обратно на подушки. Его кожа горячая, почти обжигающая. Руки дрожат, но он пытается сопротивляться.

И что мне с ним делать? Баран упёртый! Жалко ведь!

– Я не лягу с тобой, Максим, – говорю твёрже, но уже мягче. – Но я посижу… Только воды выпью и вернусь к тебе…

Он ловит мою руку, сжимает пальцами запястье.

– Точно вернёшься?

Не отвечаю. Просто киваю, не доверяя собственному голосу. Разворачиваюсь и выхожу из палаты, оставляя его.

В коридоре прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза.

«Он не помнит… совсем не помнит», – пульсирует в голове. И от этого осознания становится ещё страшнее. Страшнее сделать ему больно… оттолкнуть…

Возвращаюсь к его палате и захожу. Максим лежит неподвижно, глаза закрыты, но я вижу, как подрагивают ресницы. Он не спит. Ждёт.

Придвигаю стул к кровати и сажусь. Бывший муж тут же открывает глаза, бросает взгляд в мою сторону.

– Я здесь, – наконец произношу.

Он медленно протягивает руку. Не сопротивляюсь, когда его пальцы находят мою ладонь.

Молчим. Вдвоём. Смотрим друг на друга.

В палате тихо. Только тиканье часов и мерное дыхание аппарата. Где‑то за окном шумит город, но здесь, в этой маленькой комнате, время будто остановилось.

Смотрю на него – на его ссадины, на бинты, на тень усталости под глазами. И понимаю: несмотря на всё, что было между нами, несмотря на боль и обиды, сейчас он нуждается во мне. А я… Я не могу отвернуться.

Его пальцы сжимают мою ладонь чуть крепче.

– Спасибо, – шепчет он.

И я не знаю, что ответить. Просто продолжаю сидеть, чувствуя, как его тепло постепенно проникает сквозь кожу, как его дыхание синхронизируется с моим, как тишина вокруг нас становится чем‑то большим, чем просто отсутствие слов.

Я не могу оставить его…

Знаю, что это ошибка, но я не могу поступить иначе.

Я нужна ему. Хотя бы для того, чтобы помочь справиться с потерей Маши…

– Олеся, Лисёнок, – чей‑то голос пробирается сквозь сон.

Чья‑то тёплая рука осторожно, но настойчиво трясёт меня за ладонь.

Распахиваю глаза. Несколько раз моргаю, пытаясь сообразить, где я.

Кривлюсь, зеваю, прикрывая рот второй рукой. Постепенно мир обретает чёткость. Белые стены, приглушённый свет ночника, запах антисептиков… и лицо Максима в полуметре от меня.

Вздрагиваю, резко выдёргиваю руку из хватки Максима, когда до меня доходит, что я уснула в палате бывшего мужа. Склонившись набок, с неудобным изгибом шеи.

Хотя в моём воротнике сейчас любая поза неудобная.

– Может, лучше лечь? – голос Максима звучит тихо, неуверенно. Он смотрит на меня с какой‑то робкой надеждой. – Неудобно ведь сидя спать.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Привести себя в чувство.

И как я вообще уснула?

Из‑за таблеток?

– Да, я пойду… – начинаю, поднимаясь со стула.

Ноги слегка подкашиваются. То ли всё ещё слабость сохранилась, то ли от волнения.

– Со мной ложись, Лисёнок. Куда ты пойдёшь? – он тянется ко мне, но тут же морщится от боли и опускает руку.

– Максим, – выдыхаю, закрываю глаза на несколько секунд. В груди появляется ощутимая вина и жалость к бывшему.

Но я не виновата!

Всё вышло случайно.

Решительно распахиваю глаза и бросаю взгляд на него.

– Я пойду к себе в палату, Максим, – заявляю ему безжалостно. – Утром, после обхода, я приду к тебе. Я тоже не очень здорова, и мне нужно отдохнуть.

Он молча смотрит на меня.

Терзает меня своим болезненным видом.

– В свою палату? Далеко от меня она? – наконец спрашивает печально и грустно.

– Другой этаж, – коротко отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза.

Тишина.

Тяжёлая, тягучая.

– Ладно, – сдаётся Максим глухо, а после – тихое, но с надеждой: – Поцелуешь перед сном?

Замираю. Внутри всё сжимается.

Это простое «поцелуешь» бьёт по нервам сильнее, чем я ожидала.

Нельзя!

Я замужем!

Но… он не знает.

Да и я решила, что…

– В воротнике не очень удобно, – уклончиво отвечаю, избегая прямого отказа.

Вместо поцелуя я медленно поднимаю свою ладонь, слегка касаюсь губами тыльной стороны. Затем осторожно прикладываю тёплую кожу к его щеке.

Передаю поцелуй через прикосновение.

На секунду его глаза загораются. Он закрывает их, словно пытаясь удержать это мимолетное тепло.

Это ведь не измена!

Мысленно убеждаю себя, отступая на шаг.

Просто… игра. Просто способ не ранить его ещё сильнее.

Но где‑то глубоко внутри понимаю, что это не просто игра. Я на грани… грани пропасти…

– Спи, – шепчу я, уже стоя у двери. – Завтра увидимся.

Не дожидаясь ответа, выхожу в коридор.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное.

Что я делаю? Почему мне так трудно уйти?

Почему это простое прикосновение отозвалось в груди такой острой, почти забытой болью? И почему я чувствую себя такой грязной, словно изменила, но при этом где‑то внутри горит маленький огонёк, говорящий, что я всё делаю правильно?

И кому верить?

Как жить, когда тебя разрывает на две противоположные части?