Текст книги "Побег к счастью (СИ)"
Автор книги: Анна Есина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 7
Прошлое
Я признательна Стиву Джобсу (и всем причастным к техническому прогрессу) за то, что в начале своей карьеры он в первую очередь занялся компьютерами, а не мобильными телефонами. Благодаря этому у нас было детство. Сложно представить современных детей, сгрудившихся на относительно небольшом пятачке земли, за игрой в «Ножички». Да дворовые мамаши в обморок бы попадали, обнаружь у своих чад остро заточенный складишок. А мы, меж тем, тайком утаскивали из дома наиболее подходящие для этой опасной забавы ножи. В этой игре было важно не только умение правильно пользоваться холодным оружием, решающую роль играла каждая мелочь. Баланс самого ножа, чёткий глазомер и, конечно, искусное владение собственным телом – умение держать равновесие, находясь, подчас, в самой неудобной позе. Суть игры проста, как всё гениальное. На земле рисовался круг. Размер зависел от количества участников, чем больше народа – тем шире круг. Нас обычно собиралось пятеро или шестеро, но порой сражались десять или даже двенадцать ребят, и в таких баталиях приходилось действительно туго, зато нескончаемо интересно.
Дальше круг разбивался на сектора по числу играющих. Каждый занимал свой пятачок земли, и начиналась бойня. Первым делал ход тот, кто стоял ближе всего к двенадцати часам, затем в игру вступал следующий "час" и так далее. Во время хода остальные участники покидали круг, дабы избежать травм (да здравствует безопасное детство!). Игрок выбирал сектор любого из участников (обычно целились в соседа), бросал нож и, если тот надёжно втыкался в землю, расчерчивал полоску от места попадания до ближайших границ секторов. Справился с нехитрой задачей – забираешь кусок чужой площади, затираешь границы и передаешь ход следующему. Сложность возрастала по мере уменьшения твоего участка, так как во время броска и начертания границ ты должен находиться на своей территории и ни в коем случае нельзя затрагивать чужую. Коснулся уже занятого участка – выбываешь. Бросил ножичек далеко, не сумел до него дотянуться или прочертить линию, соединив ваши земли – проиграл. Очень захватывающе!
А можно ли в век смартфонов встретить на улице глубоко за полночь ватагу детей, таскающих по двору подобие транспаранта из двух палок и неряшливо прибитой к ним кухонной занавески? Вряд ли, а вот мы, счастливое поколение без интернета, этим занимались. Ловили среди ночи летучую мышь, позабыв об усталости, наплевав на урчащие от голода животы. Хохотали до колик, посменно таская громоздкую конструкцию, наперебой спорили, предлагая новые способы поимки перепуганной твари. Кто-то изрыгнул идею выманить крылатую из-под крыши детского сада ультразвуком. Гениально! Пашка умчался домой за ключами от батиного гаража, шпионски прокрался в коридор, стянул связку и вернулся назад с трофеем. Теперь у нас была удочка для глубоководной рыбалки. Пробовали призвать мышь на звук крутящегося барабана с леской – кто-то из парней сказал, что это и есть ультразвук.
Пару раз некоторые из родителей, опомнившись, пытались зазвать загулявшихся отпрысков домой, но мы становились стеной и всячески отстаивали товарища, обещая, что ещё вот буквально секундочку…
Эх, лучший день того насыщенного событиями лета. К слову, летучую мышь мы так и не поймали, но разочарования никто не испытывал. Мы проторчали на улице до двух часов ночи, а с утра наперебой травили байки о славной охоте перед теми, кому не довелось в ней поучаствовать.
В те же жаркие деньки мы взялись за построение штаба. Доски и весь необходимый инструмент собирали по принципу "с мира по нитке". Каждый внёс свой неоценимый вклад. Мы с Милкой натащили занавесок для создания уюта и под покровом темноты приволокли из соседнего двора скамейку. Сашка и Денис, братья, раздобыли досок – часть выпросили у отца, а часть сперли где-то. Эти самые краденные горбылины, сверкающие белизной, мы тщательно вымазали грязью, чтобы не бросались в глаза, и до чёртиков гордились своими хитростью и предприимчивостью. Нас ведь не заподозрили! Как же.
Уже наутро после пропажи хозяин обнаружил своё имущество, однако, к его чести, не стал затевать ругань, попросту махнул на оболтусов рукой, решив, что не обеднеет от пары досок. Позже мне рассказала об этом случае Милка. Дядечка, которого пацаны обокрали, оказался отцом её одноклассницы.
Серега и Коля принесли гвозди, Пашка – банку коричневой эмали для пола, и работа закипела. Я наравне со всеми принимала участие в строительстве. Пилила, стругала, приколачивала и до хрипоты срывала голос в спорах по разным вопросам. Например, когда возвели стены и соорудили дверь (громоздкую и чудовищно тяжёлую, малость кривую на оба бока и со щелями толщиной в палец), встал вопрос, как её правильно установить. Навесы прикрутить никак не удавалось. Парни то путались в левых и правых запчастях и цепляли на дверь то, что следовало закрепить на стене, то ошибались в замерах и петли попросту не совпадали.
Словом, к моменту завершения постройки мы все, включая мою младшую сестренку, перессорились по сто раз, и дважды договаривались сносить своё кособокое убежище, но довели задуманное до финиша. И в августе уже гордо собирались на посиделки в своём штабе. Но не для того чтобы пробовать курить или заниматься каким-то непотребством. Нет, мы придумали себе самое неожиданное занятие – завели голубей.
Саня и Ден припёрли откуда-то из деревни двух очаровательных птенцов, и мы со знанием дела (правдивее будет сказать, абсолютно бестолково) принялись воспитывать питомцев. Таскали им зерно и объедки со стола и учили летать. Да-да, птенчики то ли оказались бракованными, то ли такова была их птичья природа, но они не летали. Сновали по штабу, квохча что-то по-голубиному, охотно ели с наших рук и пили из кормушки, сделанной из старой двухкилограммовой консервной банки, вот только напрочь отказывались работать крыльями. И мы учили их, как поскорее свалить от нашей неумелой заботы. Выносили птенцов на свет божий и подбрасывали вверх с надеждой, что вот сейчас они расправят крылья и как воспарят в небеса. Но эти старания были тщетными. Бестолковые питомцы так и не уяснили несложную науку и к началу зимы перемерзли. А может, мы просто забывали их вовремя кормить?
Недаром существует пословица "Всё хорошее когда-нибудь заканчивается". Вот и наша теплая компания со временем распалась. Многие выросли, поменяли круг интересов и навсегда покинули нас. Шумная орда мальчишек позабыла дорогу к дверям моей квартиры, рядом остались лишь Ден и Саня, да и те продержались недолго. Летом после окончания восьмого класса оба не придумали ничего лучше, как отвести меня в сторонку, и признаться в доселе скрываемых чувствах. По очереди, но в один день, будто сговорились. Саня учился в параллельном классе, Денис был на год старше (хотя формально мы с Деном ровесники, не забывайте, что меня поздно отдали в школу). И к обоим я не испытывала ничего, даже крошечного намёка на симпатию, я считала их друганами, соратниками по приключениям, напарниками в играх, а они… Воспылали глупыми ребячьими чувствами. Пф-ф-ф. Ересь.
Парней в этом смысле для меня не существовало. Были симпатичные одноклассники, с которыми мне комфортно делить парту, входили в мой круг общения и просто приятные мальчишки, которые могли предложить поменяться дисками с музыкой или попросить помощи в учебе. Но сердце и душа оставались закрытыми для всех. Исключение я сделала только для своего соседа.
Стоически перенеся отказ, братья порвали со мной всякие отношения. И к концу того неудачного лета я осталась одна. Меня это напугало до чёртиков. С кем теперь гонять мяч? На ком тренировать удары крапивой? И как вообще проводят свободное время пятнадцатилетние девочки? Вряд ли они стреляют по бутылкам из самодельной рогатки, тренируют свист с зажатыми во рту пальцами и отчаянно боятся повзрослеть.
А я боялась до одури. Мне не хотелось покидать тот узкий мирок, в котором я успешно существовала в облике расхлябанной пацанки. Принять перемены в своём теле, узнать что-то новое о мире, в котором мне предстояло жить – это норма для большинства.
И я, скрепя сердцем, попробовала раздвинуть границы. Сблизилась с девчонкой из моего класса, Аней Снегиной, и узнала круг исконно девичьих интересов. По большей части все они были скучными и требовали усидчивости и кропотливой работы, однако на первых порах меня вполне устраивал такой досуг. Вести анкеты или писать дневник – это я вычеркнула сразу. Зная себя, я такого нагорожу в своём жизнеописании, что с лёгкостью заткну за пояс мастера ужасов Стивена Кинга (ну и самомнение!). Сходить с ума по эстрадной певичке или мегапопулярной актрисе. Этой глупостью я страдала чуть больше месяца, после чего содрала со стен в нашей с Милкой комнате постеры с Бритни Спирс и вернула на прежнее место плакат с Бодровым. Быть может, мои кумиры не столь популярны и выглядят простовато, зато они – часть меня и моего мировоззрения, и я решила, что никому не позволю насмехаться над моими увлечениями.
Таскаться по городу за ручку с парнем, миловаться с ним же и всё прочее в таком же духе. Вычеркиваем сразу за нереальностью. Предложи я Андрею погулять вечерком под окнами нашего дома и подержаться за руки, пожевывая приторно-сладкую розовую жвачку, он бы послал меня туда, где летом в пальто холодно. А других сопровождающих мне не нужно.
Подруга Аня, кстати, вполне успешно сочетала в себе всё вышеперечисленное. Распевала наизусть песни Бритни, совала мне на заполнение яркие тетрадочки с вопросниками, вроде, "Кто твой любимый актер?" или "Какова твоя заветная мечта?". Обязательная приписка в конце гласила: "Оставь своё пожелание хозяйке анкеты" и, испытывая некое смущение от собственной непохожести на других девочек, я написала: "Давай разработаем свой секретный шифр".
К моему удивлению, Снегина согласилась и позволила мне изобрести тайный алфавит из символов и знаков. Выдумав заново все тридцать три буквы русского языка, я набросала дешифратор в двух экземплярах и принялась за составление шпионского послания. Было безумно увлекательно, однако спустя пару-тройку писем Анечке надоела нудная забава, и она оставила без ответа мой двусторонний тетрадный листок. А я столько сил и времени потратила на его составление!
В качестве извинений на следующий день подруга украдкой показала мне под столом пачку сигарет "Мальборо" и шепотом предложила оттянуться после учебы.
Корпеть над переводом письма ей скучно, а прятаться за гаражами и давиться едким дымом – это всегда пожалуйста, очень захватывающе.
Вопреки внутреннему протесту я согласилась.
И вот мы, две глупейшие курицы, сидели на корточках в темном закутке между моим домом и соседней пятиэтажкой, хихикали и, набравшись смелости, тянули из почти пустой пачки по сигарете.
– Её держат вот так, – демонстрирует мне "ножницы" из нашей дворовой игры "Чингачгук" с зажатой между пальцами отравой. – Зажимаешь фильтр зубами…
– У меня папка курит, так что я в курсе, – перебила свою учительницу и протянула ладонь за зажигалкой.
Была не была. Чиркнула колёсиком, поднесла огонёк к краю сигареты и сделала малюсенький вдох, но даже его хватило, чтобы закашляться. Ощущение, будто мне в гортань напихали бумаги и подожгли. Горечь на языке и вкус пепла, который хотелось смыть. Но я так просто не сдавалась, поэтому с напускной бравадой затягивалась во второй раз. И едва не упала замертво.
Прямо на нас шёл Андрей.
Вальяжно так, расслабленно переступал с ноги на ногу. Слышала мягкий скрип его кроссовок и шуршание джинсовой ткани. Он скалился улыбкой чеширского кота, а меня пробирало до костей от его взгляда. Лютого. Будто разодрать меня готов.
И сделанный вдох едкого газа провалился внутрь. Не могу выдохнуть, отчего кашель становился сильнее, душил. На глазах выступили слёзы.
– Папиросками балуемся, а, дамочки? – елейным голосом вопросил Смолягин, приближаясь почти вплотную ко мне.
Я вскочила на ноги, попыталась спрятать сигарету за спину, подавила в зародыше раздирающий горло кашель, но тщетно. Андрей схватил мою руку за запястье и с такой силой надавил, что пальцы разжались сами собой. Охнула и попробовала высвободиться.
– Пусти. Ничем мы тут не баловались. Пусти, говорю.
А сама балдела от его близости и собственной наглости. Врала напропалую, когда отнекивалась и требовала отпустить. Мне совершенно не нужно, чтобы он меня освобождал. Мне нравилось расстояние между нами, точнее его отсутствие. Вот если я сейчас глубоко вздохну, то прижмусь грудью, а мотну головой – прильну к его плечу.
– Помолчи, малая, не то я за себя не ручаюсь, – прорычал мне на ухо Андрей, продолжая нависать надо мной коршуном. И эта аура агрессии, что исходила от него, обволакивала меня целиком, иглами уходила под кожу. – А ты, – обратился он к моей тезке, – брысь. Чтобы через секунду духу твоего не чуял.
Аня бросила на меня виноватый взгляд и стремглав покинула тёмный закуток, оставляя нас наедине.
– Нотации читать будешь? – тоном самоубийцы спросила я, а у самой колени мелко дрожали, и вцепиться в сильные плечи хотелось.
Он не ожидал ничего подобного, привык к покорности и послушанию с моей стороны, и на миг замер в растерянности. Даже взгляд, этот бездонный омут нежной зелени, потеплел. В нём загорелась искорка озорства.
– Дерзишь, – выдохнул мне в лицо едва ли не с восхищением. – Мне нравится.
– Плевать мне, что там тебе нравится. Пусти! Ты мне никто, чтобы меня уму-разуму учить.
Меня несло на волнах адреналина, и самое гадкое в создавшейся ситуации то, что мы оба прекрасно понимали, как наигранно я бравировала. Стоило дёрнуть руку чуть сильнее, и я освободилась бы, чего не делала. И оттолкнуть его могла с лёгкостью, но не двигалась с места.
– Я всё же научу немного, маленькая.
С этими словами он коснулся моей щеки губами в мучительно медленном поцелуе. Затем так же неторопливо прильнул к другой. У меня почва ушла из-под ног. Вся спесь моментально слетела, обнажая нервные окончания.
Почувствовала, что вот-вот упаду, но Андрей, продолжая сжимать моё запястье в своей ладони, свободной подхватил меня под спину и прижал к своей груди.
Контрольным выстрелом по моему бунтарству оказался третий поцелуй. Щекоча кончиком носа мои губы, он ласково провёл своими губами по подбородку и кончиком языка коснулся кожи.
– А если бы не тянула в рот всякую дрянь, – сквозь бешеный рёв крови в ушах слышала его губительный шёпот, выдыхаемый прямо в шею, – поцеловал бы в губы. Так что делай свой добровольный выбор, малая.
Последняя фраза произнесена таким будничным тоном, словно он и впрямь пытался меня чему-то научить, передавал, так сказать, опыт младшему поколению.
– Чёртов манипулятор! – в ярости кричу в удаляющуюся спину, и ответом мне послужил громкий и такой родной смех, что поневоле расплываюсь в блаженной улыбке. Вот повезло же влюбиться в мудака! Да-а-а-а, и в какого мудака.
Затоптала так и не погасший окурок и буквально полетела на выросших за спиной крыльях домой. К сигаретам я больше в жизни не притронулась.
Глава 8
Прошлое
В тот год я продолжила открывать для себя исконно девичьи увлечения, записалась на кружок танцев, но очень быстро забросила. Музыка в стиле два притопа, три прихлопа никогда не вдохновляла, поэтому решила опробовать силы в другой сфере – стала посещать занятия по батику. Это такое замысловатое сочетание живописи и росписи по ткани. Вначале следовало создать на материи карандашный эскиз, затем заполнить его специальными красками и в довершение покрыть толстым слоем воска. Потом мы проглаживали ткань утюгом, выпаривая воск, и получали на руки нетленный шедевр. Владея этой техникой, вполне можно было изготовить себе отличную футболку с неповторимым принтом или украсить рюкзак эклектичным орнаментом, вот только без моего участия. Всё, что выходило из-под моего карандаша, да ещё и губилось красками, тянуло в лучшем случае на звание «Каляка-маляка», а в худшем моими тряпицами стыдно и пол подтирать. Так что стезю творчества следовало забросить, да поскорее.
Именно об этом я думала по дороге домой, размышляла, прикидывала, куда бы ещё податься, чем себя заинтересовать, как вдруг увидела прямо у нашего подъезда милицейский серый "бобик" со включенными мигалками и толпу зевак в отдалении. Казалось, весь дом высыпал во двор, чтобы вдосталь почесать языками, и главным оратором среди них явно считалась баба Тося.
Первой мыслью мелькнуло, что неладное стряслось именно в нашей семье. Неужели папка опять нажрался и в пьяном угаре покалечил… Кого? Мама до вечера должна быть на смене, Милка – на каратэ, хотя нет, по четвергам у неё футбольная секция. В отличие от меня сестричка точно знала, чем хочет заниматься, и с успехом завоевывала спортивные награды.
Подойдя ближе, я разглядела среди людского мельтешения двух милиционеров в форменных светло синих рубашках. Они теснили зевак подальше и огораживали лентой автомобиль Андрея. Джип стоял на своем месте под окном Елизаветы Петровны, но припарковали его явно неряшливо, в спешке, не параллельно дому, а как бы въезжая в бетонную стену.
Водительская дверца распахнута, лобовое стекло испещрено паутиной трещин, будто в стекло прилетел огромный камень (или пуля). На асфальте прямо под динамиком автомобильной акустики багряная лужица крови.
– НЕТ! НЕТ! АНДРЕЙ!
Я завизжала так, что заложило уши, бросилась сквозь толпу к машине. Чьи-то руки подхватили под мышками, поволокли в сторону. Чьи-то голоса жужжали надо мной. Кто-то даже попытался дать мне пощечину, а после совали в лицо стакан с водой. Мир погрузился во тьму, где вместо солнца на небе сияла чудовищно огромная красная лужа крови. Впервые в жизни со мной приключилась истерика. Слезы лились ручьем. Из горла рвался крик. Я драла на себе волосы и не понимала, как это прекратить.
Он не умер, ведь нет? Он не мог, не посмел бы оставить меня одну, мой Дюша, Дюша, Дюша.
Потом мне Милка рассказала, что я битый час пролежала на скамейке у подъезда в позе скрюченного эмбриона и всё твердила, как заведённая: "Дюша". Тут вернулась со смены мама, сняла с себя кардиган и укутала меня в теплую шерсть и материнскую заботу, какой я прежде никогда не получала. Она отвела меня домой, напоила согревающим чаем, и мы вместе легли на диван в зале, обнимая друг друга, оберегая и шепча, что всё будет хорошо.
***
Враньё. Хорошо не было. Не могло быть, пока я не разузнала, что случилось и где Андрей. О том, жив ли он вообще, я старалась не думать и гнала прочь въевшийся в подкорку мозга образ ярко-алой лужи. Потеряв столько крови (литр – два, я не знаю), человек ведь не умирает, правда? А здоровый спортивный мужчина и подавно.
Утром я вскочила с постели с первыми петухами, за пару минут оделась и мышью выскользнула из дома. Путь мой лежал в больницу. Соображая на удивление ясно и холодно, я предположила, что нужно отыскать отделение хирургии и выяснить, не поступал ли к ним вчера молодой парень с ранением.
На третий этаж центральной городской больницы я попала беспрепятственно. Это сейчас всюду контроль, видеонаблюдение, охрана, а раньше подобными глупостями не заморачивались. На сестринском посту мне повстречалась довольно человечная тётка, которая спокойно выслушала выдуманную историю о попавшем в автомобильную аварию брате и злобных блюстителях порядка, которые и словом не обмолвились сестре о том, в каком состоянии и куда отвезли пострадавшего.
– Смолягин Андрей Романович, 19… года рождения, – сказала я.
Специально подсчитала год, чтобы не вызывать подозрений. А отчество выдумала на ходу.
– Смолягин, – задумчиво тянула тетка, водя пальцем по густо исписанным строчкам журнала учёта пациентов. – Есть Смолягин Андрей Альбертович. Романовичей нет.
Лукавый взгляд густо намазанных тушью глаз упёрся в меня.
– Правильно, Альбертович, я так и сказала, – нагло лгала и мысленно хвалила себя за находчивость. – Где он? Что с ним?
Тётка откинулась на спинку стула и пристально вгляделась в меня.
– Спроси у главврача, вон дверь справа по коридору. Только не ври больше насчёт аварий, порезали твоего брата, – она сделала акцент на «брате» и сочувственно пожала моё предплечье пухлой рукой.
– А он … он, – заиндевев от ужаса, лепетала я и не знала, как задать самый важный на данный момент вопрос.
– Живой он, живой, не трясись.
– А где? А можно? – язык отчаянно не слушался, но опытная медсестра поняла меня с полуслова.
– В реанимации он, отходит от наркоза после операции. Заштопали его красивенько, всё чин по чину, Герман Юрьевич у нас кудесник и не таких с того света вытаскивал. Он как раз сейчас на смене, иди поговори с ним.
Подобно сомнамбуле я оторвалась от стула, побрела в указанном направлении и начала потихоньку оттаивать. Живой. С ним все хорошо. Спасибо тебе, милый Господи!
– Да, и это. Пропуск у главврача попроси, чтоб за братом ухаживать, – донеслось мне в спину, и я была готова расцеловать эту добрую женщину.
***
Следующие два дня прошли в мареве бесконечной усталости. Я почти не ела и отвратительно спала, проваливаясь в тревожный сон лишь под утро. Всё это время об Андрее почти не было новостей. Состояние его оставалось стабильным, но в обычную палату его так и не переводили, а потому никаких посещений. Трижды в день я бегала в больницу, чтобы услышать один и тот же отрицательный ответ. В конце концов одна из медсестёр предложила мне сходить в реанимацию, которая располагалась в дальнем конце крыла, и адресовать свои надоедливые вопросы реаниматологу.
Двойные распашные двери оказались не заперты, но я не решилась войти. Замерла на пороге и вглядывалась вдаль, где у окна мерцали непонятными графиками экраны медицинских приборов и стояла никем не занятая не то кровать, не то стол, застланный белоснежной простыней.
Вдруг в узком коридорчике появилась хрупкая молодая девушка в сиреневой униформе. Она замахала на меня руками и помчалась навстречу, что-то гневно шепча.
– Я только спросить, пожалуйста! Пожалуйста, скажите, как Андрей Смолягин? Не нужно ли ему чего?
– Ничего не нужно, девушка. Уходите, не положены посещения.
– Пожалуйста, – твердила, как заведённая, – в каком он состоянии?
Повторяю имя и фамилию, и блюстительница правил смягчилась.
– Смолягин, это который?
– После ножевого ранения, три дня назад поступил.
Или два? Не могу сказать с уверенностью, так как дни слились воедино и стали походить на вязкий кисель.
– А-а-а, красавчик такой, – вдруг с улыбкой припомнила девица и оглянулась куда-то влево. Там, должно быть, и находились палаты интенсивной терапии. – Ещё вчера в сознание пришёл, говорить может. Я ему передам, что ты приходила.
Кивала китайским болванчиком, стараясь осмыслить услышанное. В сознании, разговаривает.
– Как тебя назвать?
Нахмурилась от недопонимания.
– Ну, когда скажу, что ты приходила, как тебя назвать?
– Сестра, – выдала привычную ложь и тут же поправилась. – Малая. Скажите, что приходила малая. Он поймет.
***
Персонал больницы уже знал меня по имени, поэтому, когда пришла в сотый, кажется, раз, медсестра вскинула руку и указала на дверь палаты:
– Там уже, там. Час назад привезли на каталке.
Внутри всё скрутилось в тугой узел, хотя мне думалось, что организм уже неспособен что-то чувствовать помимо крайнего утомления.
На ватных ногах поплелась в указанном направлении, вошла в палату и сразу заметила его на узенькой койке слева от окна. В помещении ещё пять таких же кроватей и на всех лежали мужчины, но ничего и никого не видела. Только его. Бледного до синевы, со впалыми щетками, прикрытого до середины обнаженной груди белой простыней. Глаза закрыты, темно-русые ресницы чуть подрагивали. Нос перевязан пластырем, удерживающим в правой ноздре трубку толщиной в палец. Рот приоткрыт и в уголке поблескивала тоненькая струйка слюны. Из-под простыни тоже тянулись трубки, концы которых уходили внутрь стеклянной бутыли на полу под койкой, наполненной чем-то жёлтым с вкраплениями крови.
Жалость сдавила сердце когтистой лапой. Непередаваемо тяжело видеть его таким. Захлюпала носом и с величайшей осторожностью опустилась на колени у изголовья. Погладила Андрея по плечу и что-то зашептала. Банальное, избитое, бессвязное и по-девичьи глупое.
– Малая, хорош шипеть мне на ухо, – донеслось вдруг, и я вскинулась, чтобы увидеть его кривую ухмылку. Голос едва различным и бесцветен, да и глаза казались потухшими, чужеродными и ещё более глубокими, чем прежде.
Краем мысли отметила, что вообще с трудом его узнавала.
– Ты как? – размазывая по лицу сопли и слезы, схватилась за край подушки и продвинулась ближе, чтобы расслышать тихий ответ.
– Говорить больно, эта хрень в носу мешает. А в остальном огурцом.
Скривился от боли, и мне видно, как попытался содержать стон. Затем приподнялся и взглядом попросил взбить подушку, чтобы мог полулежать – полусидеть.
– Ты чего здесь, малая?
– Тебя навещаю, мне сказали, лежачим больным уход нужен.
– Я подумал, тоже тут лежишь. Видок у тебя…
Я смущённо отвернулась. И что мне на это ответить? Спасибо, что терпишь мою мерзкую физиономию?
– Я не в том смысле, Ань. Слышишь? – погладил меня по макушке растопыренной пятерней, и урчать захотелось от удовольствия. – Мне говорили, что ты в реанимацию приходила. Сеструха.
Засмеялась, снова встречаясь с ним взглядом. Он лишь улыбнулся уголком рта, а его рука по-прежнему на моих волосах, перебирала между пальцами самые кончики. И в эту секунду поняла, что потерять его было бы равносильно смерти.
