Текст книги "Магия, кот и одна незадачливая бухгалтерша (СИ)"

Автор книги: Анна Денисова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5. Кассовый разрыв.

Глава 5. Кассовый разрыв.

Прошла неделя. Целая неделя в новом мире, в чужом теле, с говорящим котом и магией, которая работала через пень-колоду, но всё-таки работала.

Я постепенно осваивалась. Приняла ещё с десяток пациентов: деду Евсею заговорила зуб (точнее, сделала холодный компресс с отваром коры ивы, а магия сама доделала остальное, боль ушла, и дед уснул прямо на лавке, проспав до вечера), Марфе с ребёнком сварила микстуру от кашля (на этот раз обошлось без побочных эффектов, если не считать того, что ребёнок после приёма начал разговаривать басом, но Марфа сказала, что это даже забавно), а местному пастуху Трофиму вправила вывихнутое плечо (тут магия не понадобилась, только грубая физическая сила и инструкция из Лириного травника: «Дёргать резко вверх и на себя, не слушая воплей»).

Муртикс был мной почти доволен.

– Для той, кто ещё недавно путала полынь с мелиссой, ты неплохо справляешься, – заметил он как-то вечером, когда я варила очередную порцию противопростудного отвара. – Правда, пациенты теперь боятся твоих «побочных эффектов» и ходят лечиться с опаской. Но это даже хорошо. Меньше симулировать будут.

– Никто не симулирует, – возразила я. – У всех реальные проблемы.

– Ага, реальные, – фыркнул кот. – Вчера приходила доярка Марья и жаловалась на «тоску сердешную». А на самом деле просто хотела, чтобы ты ей приворотное зелье дала. Лира таким не занималась. И ты не вздумай. Привороты – это грязное дело, потом не отмоешься.

Я только вздохнула. Привороты, зелья, заговоры… А я ведь когда-то думала, что самое сложное в жизни – это сдать квартальный отчёт вовремя.

Но настоящая катастрофа грянула в тот момент, когда я решила проверить, на что мы, собственно, живём.

Запасы еды подходили к концу. Мука заканчивалась, травы для отваров тоже требовали пополнения, сушёные запасы таяли на глазах. А я, наивная душа, полагала, что у Лиры где-то припрятана заначка на чёрный день.

Я перерыла весь дом. Снова. Заглянула под каждую половицу, обшарила все горшки, проверила печную заслонку (там лежал тот самый мешочек с монетами, который я нашла в день инвентаризации, но он был тощий, как бездомный кот весной). Пересчитала монеты трижды.

Восемь медяков. Три серебрушки. Одна золотая монета с изображением какого-то усатого короля.

И всё.

– Муртикс, – позвала я дрожащим голосом. – Это что, все наши деньги?

Кот, развалившийся на печи, лениво приоткрыл один глаз.

– Деньги? А, ты про эти блестящие кругляшки. Ну да, все.

– Но этого же не хватит даже на месяц! – я вскочила и начала метаться по комнате. – Нам нужно покупать еду, муку, масло, соль! Травы заканчиваются, а некоторые можно только купить у травников или в городе! А если зима? А если пациенты перестанут ходить? Мы что, с голоду помрём?

Муртикс сладко зевнул.

– Не помрём. Я мышей ловлю. А ты… ну, не знаю, траву жуй. Лира говорила, крапива полезная.

– Крапива?! – я схватилась за голову. – Я не коза, чтобы крапиву жевать! Мне нужны нормальные продукты! Хлеб, мясо, овощи! А на это нужны деньги!

– Деньги, деньги… – кот спрыгнул с печи и потянулся. – Лира как-то без них обходилась. Ей за лечение продуктами платили. Кто мукой, кто яйцами, кто мёдом. Редко когда монетами.

– Продуктами? – я уставилась на него. – А почему тогда у нас шаром покати? Где эти продукты?

Муртикс задумался, почесал задней лапой за ухом.

– Ну… Лира их сразу раздавала. Тем, у кого совсем худо было. Она говорила: «Я молодая, здоровая, проживу, а у них дети малые». Вот и раздавала.

Я медленно опустилась на лавку. В голове крутилась одна мысль: Лира была святой. А я – бухгалтер. Я не умею быть святой. Я умею считать деньги и составлять отчёты.

– Значит так, – сказала я решительно. – С завтрашнего дня меняем систему. Никакого лечения в долг. Никакого «потом заплачу». Только предоплата. Или хотя бы чёткий учёт, кто что должен.

– Учёт? – Муртикс наклонил голову набок. – Это как?

– А вот так.

Я взяла чистый лист пергамента, перо, чернила и начертила таблицу. Слева – «Пациент». Посередине – «Услуга». Справа – «Долг». И ещё одна колонка – «Ожидаемый срок погашения».

– Это что за кракозябры? – кот запрыгнул на стол и уставился на мои каракули.

– Это список всех, кто нам должен, – ответила я. – Тех, кто лечился, но не заплатил. Или заплатил мало. Я пройду по деревне и соберу долги. У нас должны быть деньги на зиму.

Муртикс посмотрел на меня как на умалишённую.

– Ты хочешь пойти по дворам и требовать плату? С людей, которые привыкли, что Лира лечит за спасибо?

– Да, – твёрдо сказала я. – Я хочу есть. И ты хочешь. И зима не спросит, святая я или нет. Она просто придёт и заморозит нас, если не будет дров и еды.

Кот вздохнул, спрыгнул со стола и направился к двери.

– Ладно. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Деревня – это тебе не город. Тут свои порядки.

– Вот и познакомим их с новыми порядками, – отрезала я, вооружаясь списком.

На следующий день я отправилась в свой первый «рейд по сбору долгов». Муртикс увязался следом, то ли из любопытства, то ли для моральной поддержки. Скорее, первое.

Первый адрес – дом бабы Мани, той самой, что ходила теперь с причмокиванием. Она жила на краю деревни, в покосившейся избушке с соломенной крышей.

Я постучала. Дверь открылась, и на пороге появилась баба Маня, в том же платке, но уже без болезненного выражения на лице.

– Лирушка! – обрадовалась она. – Заходи, милая! А я как раз пироги с капустой испекла, угощу!

– Спасибо, – я вежливо улыбнулась. – Но я по делу.

– По делу? – баба Маня насторожилась.

– Да. Я провожу учёт. Кто за лечение платил, кто нет. Вы, баба Маня, лечились у меня от поясницы. Улиточной эссенцией. Помогло?

– Ой, помогло, милая! – она закивала. – Спина совсем прошла! Только ноги чмокают до сих пор, но это ничего, я уже привыкла. Даже внуки смеются, говорят: «Баба, ты как лошадка!»

– Я очень рада, – я старалась говорить мягко, но настойчиво. – Однако лечение было оказано, а оплаты я не получила. Вы не могли бы…

– Оплаты? – баба Маня всплеснула руками. – Так я же тебе курицу приносила! Рябую! В тот же день!

Я замерла. Курицу? Я не помнила никакой курицы.

– Муртикс, – прошептала я, косясь на кота, – была курица?

– Была, – нехотя признал он, отводя глаза. – Я её съел. Ты спала, а курица по дому ходила и кудахтала. Ну я и… устранил шум.

– Ты съел курицу, которой мне заплатили за лечение?!

– Это была вынужденная мера, – кот облизнулся. – Она мешала твоему сну. А невыспавшаяся целительница – это опасная целительница. Я заботился о пациентах.

Я застонала и повернулась к бабе Мане.

– Простите, произошло недоразумение. Курица… учтена. Спасибо за оплату.

– Да не за что, милая! – баба Маня просияла. – Ты заходи, если что! Пирогов дам!

Я поплелась к следующему дому, чувствуя, как настроение падает.

– Муртикс, – процедила я, – если ты ещё хоть раз съешь то, чем мне заплатили, я тебя накажу. Очень строго.

– Понял, – кот сделал серьёзную морду. – Не буду. Наверное.

Следующим в моём списке был дед Евсей. Зуб мы ему вылечили, а платы я не видела.

Дед Евсей жил в добротном доме с резными наличниками. Когда я постучала, он вышел на крыльцо, жуя соломинку.

– А, Лира! Зуб не болит, спасибо! Хорошее лекарство дала!

– Я рада, – сказала я. – Но я по поводу оплаты. Вы не заплатили за лечение.

Дед Евсей перестал жевать и уставился на меня.

– Как это не заплатил? Я тебе горшок мёда отнёс! Липового! Самого лучшего!

Я медленно повернулась к Муртиксу. Кот старательно изучал облака.

– Муртикс? – мой голос стал опасным. – Где горшок мёда?

– В подполе, – буркнул кот. – Я его спрятал. На чёрный день. Чтобы ты не отдала никому.

– Ты спрятал мёд, но не сказал мне?!

– Забыл. У меня память кошачья. Что хочу – помню, что не хочу – забываю.

Я глубоко вздохнула, досчитала до десяти, потом повернулась к деду Евсею.

– Простите. Оплата получена. Мёд учтён.

– Вот и славно, – дед улыбнулся. – А то я уж думал, ты память потеряла после той грозы. Раньше то никогда про плату не спрашивала.

Я выдавила улыбку и поплелась дальше.

Следующие три дома дали примерно тот же результат. Мельничиха заплатила мешком отрубей (Муртикс «забыл» сказать, что отруби лежат в углу под тряпкой). Пастух Трофим отдал овечью шкуру (кот использовал её как подстилку и «думал, что так и надо»). А молодка Марфа вообще рассмеялась мне в лицо:

– Лира, ты чего? Мы же с тобой договорились: я тебе помогаю по дому, а ты моего Петьку лечишь. Я тебе уже два раза полы мыла и бельё полоскала!

Я стояла посреди деревенской улицы, сжимая в руке бесполезный список, и чувствовала себя полной идиоткой. Муртикс сидел рядом и вылизывал лапу с видом «я же говорил».

– Это беда, – простонала я. – У нас нет денег. Вообще нет. Только долги, которые нельзя взыскать, потому что их уже заплатили продуктами, которые ты либо съел, либо спрятал.

– Ну, не всё так плохо, – оптимистично заметил кот. – Мёд есть. Отруби есть. Шкура есть. Проживём.

– А монеты? На то, что нельзя выменять на мёд и отруби? На ткани, на обувь, на инструменты?

Муртикс задумался.

– Ну… можно пойти к тем, кто ещё не платил. И потребовать монетами.

– Кто, например?

– Например, Мефодий. Печник. Он прошлой осенью печь у Лиры перекладывал, а она ему взамен целый месяц поясницу лечила. Он обещал заплатить серебром, но так и не заплатил. Говорил: «Потом, потом». А потом Лира забыла. А он и рад.

Глаза у меня загорелись.

– Вот с него и начнём! Где живёт этот Мефодий?

Мефодий оказался мужиком лет пятидесяти, с хитрыми глазками и лысиной, которую он прикрывал засаленной шапкой. Когда я постучала в его калитку, он вышел, вытирая руки о фартук, и уставился на меня с подозрением.

– Чего надо, Лира?

– Здравствуйте, Мефодий, – я постаралась говорить вежливо, но твёрдо. – Я провожу учёт платежей. Вы прошлой осенью обещали заплатить серебром за лечение поясницы. Но до сих пор не заплатили.

Мефодий прищурился.

– Чего? Какой учёт? Какое серебро? Мы же с тобой договорились: я тебе печь перекладываю, ты мне спину лечишь. Услуга за услугу.

– Печь вы переложили, – согласилась я. – Но Лира… то есть я… лечила вас целый месяц. А уговор был на неделю. За остальные три недели вы обещали заплатить серебром. Три монеты.

Мефодий побагровел.

– Ты чего, Лира? С ума сошла после грозы? Какие три монеты? У меня таких денег отродясь не водилось!

– Но вы обещали.

– Мало ли что обещал! – он начал заводиться. – Ты сама говорила: «Потом отдашь, когда будут». Вот у меня и нет до сих пор! Что ты ко мне пристала?

Я почувствовала, как внутри закипает злость.

– Послушайте, Мефодий. Я понимаю, что у вас может не быть денег прямо сейчас. Но можно договориться. Например, вы отдаёте по полмонеты в месяц. Или отрабатываете. Или продуктами.

– По полмонеты в месяц? – Мефодий вытаращил глаза. – Это ещё что за выдумки? Раньше ты добрая была, лечила за спасибо, а теперь монеты подавай! Частями какими-то! Тьфу!

И он демонстративно плюнул на землю.

И тут в разговор вступил Муртикс.

Он выступил из-за моей спины, сел напротив Мефодия, распушил хвост и уставился на печника немигающим взглядом янтарных глаз.

– Слушай сюда, – произнёс он вкрадчивым, но очень отчётливым голосом. – Ты должен три серебряные монеты. Это всем известно. Я, между прочим, всё слышал, когда ты обещал. У меня уши слышат, как мышь в подполе чешется. Так вот. Лира, может, и добрая. Но я – нет. Я кот. Я злопамятный.

Он выпустил когти и медленно, с нажимом провёл ими по деревянному столбу калитки. Раздался противный скрежет, и на столбе остались четыре глубокие борозды.

Мефодий побледнел.

– Ты чего, кот? Ты же раньше… ты же только мышей…

– Мышей я тоже ловлю, – перебил его Муртикс. – Но сейчас у меня другая забота. Я буду приходить к тебе каждую ночь. И мурчать. Под окном. Громко. Я умею громко. Очень громко. Всю ночь. Представь: ты спишь, а под окном – МУР-МУР-МУР. Час. Два. Три. До рассвета. А если выйдешь прогнать, я убегу и вернусь, как только ляжешь. И снова МУР-МУР-МУР.

Мефодий стал белым как мел.

– Ты… ты не посмеешь…

– Посмею, – кот облизнулся. – Мне скучно. Развлекаться надо. Так что либо три серебрушки до конца недели, либо я делаю твой дом своим любимым местом для ночных песен. Выбирай.

Мефодий перевёл взгляд с кота на меня, потом снова на кота. В его глазах читался ужас.

– Ладно! – выкрикнул он. – Ладно, будь по-твоему! Принесу я тебе твои монеты! Только убери этого… этого зверя!

– До конца недели, – напомнила я, еле сдерживая смех. – И пожалуйста, без задержек. Муртикс очень любит петь по ночам.

Мы развернулись и пошли прочь. За спиной слышалось, как Мефодий бормочет что-то про «совсем спятила после грозы» и «кота натравливает».

Когда мы отошли на безопасное расстояние, я остановилась и расхохоталась.

– Муртикс! «Я делаю твой дом своим любимым местом для ночных песен»! Это было великолепно!

Кот самодовольно задрал хвост.

– Я старался. Мурчать я действительно умею громко и долго. Пришлось однажды, когда Лира болела и стонала во сне. Я ей мурчал, чтобы успокоить. Всю ночь. С тех пор знаю, что могу.

Я вытерла выступившие от смеха слёзы и вздохнула.

– Ладно. Один должник согласился платить. Но это капля в море. Нужно что-то менять.

– Менять что? – Муртикс склонил голову набок.

– Всё. Я составлю новые правила. Чёткий список: что сколько стоит. И никакого «потом заплачу» без записи.

– Список? Записи? – кот покачал головой. – У нас тут даже читать умеют не все. Какие записи?

– Тогда будем рисовать, – отрезала я. – Крестик вместо подписи. Это лучше, чем ничего.

Мы вернулись домой. Я села за стол и начала составлять «Правила для посетителей». Осмотр – три медяка. Мелкое лечение – пять медяков. Сложное лечение – одна серебрушка. Зелья – цена по составу. Вызов на дом – плюс два медяка. Срочный вызов ночью – плюс пять.

Муртикс заглядывал через плечо и комментировал:

– Дорого. Крестьяне не потянут.

– Потянут, – отмахнулась я. – Здоровье дороже. К тому же, можно частями. Или обменом. Но обмен только по согласованному списку продуктов. Мука, зерно, масло, мясо, яйца, соль, ткани, кожа, шерсть. Никаких «горшков с мёдом, которые кот спрячет в подпол и забудет».

– Эй! – возмутился кот. – Я не забыл! Я берёг!

– Ага, берёг. Для себя. Теперь у нас будет общий учёт. И если ты хочешь получать свою долю сливок или рыбы, ты будешь помогать мне вести этот учёт.

– Шантаж, – проворчал Муртикс. – Грязный шантаж. Но я согласен. Рыбу я люблю.

Я как раз дописывала последние пункты, когда в дверь постучали. Не требовательно, как обычно, а как-то… основательно. Тяжело.

Я открыла.

На пороге стоял Гордей. В руках он держал здоровенный мешок муки, а на плече висел солидный окорок, обмотанный тряпицей.

– Доброго дня, Лира, – сказал он, переступая порог и сгружая мешок на пол. Окорок он аккуратно повесил на крюк у двери.

Я уставилась на это богатство, потом на Гордея.

– Это… что?

– Мука. Окорок, – коротко ответил он.

– Я вижу, что мука и окорок. Зачем?

Гордей пожал плечами, отряхивая руки.

– Жрать надо. А то, говорят, ты злая, как ведьма.

Я почувствовала, как щёки заливает краска.

– Я не злая! Я просто… навожу порядок! У нас денег нет, продуктов нет, а зима на носу! Лира… то есть я… раньше всех лечила бесплатно, а теперь так не получается! Мне нужно на что-то жить!

Гордей выслушал эту тираду, не перебивая. Потом кивнул.

– Понимаю. Ты всегда добрая была. Слишком добрая. Про себя забывала. А теперь… хозяйственная стала. Это хорошо. Но людей пугаешь. Они не понимают.

– А что тут понимать? – всплеснула я руками. – Услуга – плата. Всё просто!

– Не для них, – Гордей покачал головой. – Они привыкли: Лира – своя, деревенская, поможет за спасибо. А теперь ты со списком ходишь, кота натравливаешь. Люди боятся.

Я замолчала. В его словах была правда. Я действительно вела себя не так, как привыкли люди.

– И что мне делать? – спросила я тихо. – Лечить бесплатно и надеяться, что кто-то принесёт курицу? А если не принесёт? Голодать?

Гордей задумался, почесал бороду.

– Не голодать. Просто… мягче. Не требуй. Проси. Скажи: «Кто чем может». Кто-то монету даст, кто-то мукой отсыплет, кто-то дров привезёт. Не ставь цену. Для них цена – это обида. Будто ты им не веришь.

Я вздохнула. Это противоречило всему моему бухгалтерскому естеству. Но, возможно, он был прав. В этом мире свои законы.

– А это тогда зачем? – я кивнула на мешок с мукой и окорок.

Гордей чуть улыбнулся, той самой редкой, тёплой улыбкой, которая так преображала его суровое лицо.

– А это я. Чем могу. Ты лечи. А я помогу. Чтоб не злая была. Злая целительница – плохая целительница.

Он развернулся и пошёл к двери.

– Гордей! – окликнула я.

Он обернулся.

– Спасибо. Правда. Я очень благодарна.

Он кивнул.

– Обращайся. Если что.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Я стояла посреди комнаты, глядя то на мешок с мукой, то на окорок, то на дверь, за которой только что скрылся кузнец. Внутри происходила какая-то сложная химическая реакция. Злость на него за то, что назвал «злой, как ведьма». Благодарность за помощь. Смущение от его улыбки. И что-то ещё – тёплое, щекотное, совершенно не поддающееся учёту.

– Муртикс, – позвала я слабым голосом. – Он назвал меня ведьмой.

– Он назвал тебя злой ведьмой, – поправил кот, подбираясь к окороку и принюхиваясь. – Это разные вещи. Ведьма – это уважаемая работа. А злая ведьма – это уже характер. Но муку принёс. И окорок. Значит, не совсем безнадёжна.

– Он сказал, что я людей пугаю.

– А ты и пугаешь, – резонно заметил кот. – Ходишь со списком, требуешь монеты, меня натравливаешь. Конечно, пугаешь. Но он всё равно принёс еду. Значит, не просто так.

– В смысле – не просто так? – я насторожилась.

Муртикс оторвался от созерцания окорока и посмотрел на меня с выражением глубочайшей осведомлённости.

– Мужики просто так еду не носят. Особенно одинокие. Особенно таким, как ты. Он либо хочет, чтобы ты была должна, либо… ты ему нравишься.

– Нравлюсь?! – я вспыхнула. – Он назвал меня злой!

– Ну и что? – кот облизнулся. – Ты лечишь. И лицом ничего. Когда не орёшь про долги. А что злая, так это после грозы. Все знают, что после удара молнии характер портится. Привыкнут.

Я не нашлась, что ответить. Просто села на лавку и уставилась в одну точку. В голове крутились обрывки мыслей: «Жрать надо. А то злая, как ведьма». «Ты лечи. А я помогу». «Обращайся. Если что».

Он принёс еду. Просто так. Потому что увидел, что мне трудно. Потому что не хотел, чтобы я была злой. Потому что…

– Муртикс, – прошептала я. – Кажется, я не знаю, обижаться мне на него или… что-то другое.

Кот посмотрел на меня с выражением глубочайшей обречённости.

– О боги, – простонал он. – Опять. Ну почему я? Почему именно мне досталась целительница, которая не может разобраться в собственных чувствах? Что тут думать? Мужик принёс еду, когда ты была голодная и злая. Это высшая форма помощи в деревне! Тут либо благодарить, либо замуж. Выбирай.

– Никакого замуж, – пробормотала я, всё ещё глядя на дверь. – Просто… он хороший. Надёжный. И плечи у него широкие.

– Всё, – Муртикс демонстративно закрыл лапами уши. – Я не слышу. Я кот. Я не разбираюсь в человеческих плечах. Я разбираюсь в окороках. И этот окорок пахнет божественно. Можно мне кусочек? За переживания?

Я засмеялась, встала, отрезала небольшой кусочек окорока и положила коту в миску.

– Заслужил. Ты сегодня был великолепен. «Любимое место для ночных песен» – это прекрасно.

Муртикс, уже вцепившись зубами в мясо, промурлыкал что-то самодовольное.

А я села обратно за стол, посмотрела на свои «Правила для посетителей», вздохнула и отложила их в сторону.

Пожалуй, Гордей прав. С этим миром нужно мягче. Не цифрами, а отношениями. Не требованиями, а просьбами.

Но список должников я всё-таки оставлю. Для себя. Чтобы знать, кто есть кто.

И Мефодий пусть платит. Муртикс уже пообещал ему ночные песни. Нельзя же разбрасываться такими угрозами.

Я улыбнулась, глядя на мирно жующего кота, на мешок с мукой, на окорок, на новый засов на двери, и почувствовала, как внутри разливается странное, непривычное тепло.

Кажется, я начинаю привыкать к этому миру. И к некоторым его обитателям – особенно.

Глава 6. Внеплановая проверка.

Глава 6. Внеплановая проверка.

После разговора с Гордеем я решила действовать мягче. Прейскурант я убрала в стол, но для себя продолжала вести учёт, в конце концов, никто не запрещает мне помнить, кто чем заплатил и кто остался должен. Муртикс одобрил такой подход, заметив, что «хитрость – это тоже добродетель, просто со стороны не видно».

Неделя выдалась спокойной. Пациенты шли своим чередом: кому примочку, кому отвар, кому заговор от ячменя (тут я просто читала первое, что приходило в голову, и, как ни странно, помогало). Баба Маня окончательно перестала чмокать и теперь ходила нормально, но, по слухам, скучала по своему «музыкальному шагу». Дед Евсей принёс ещё горшочек мёда, на этот раз Муртикс честно показал, куда его поставил, и даже не пытался спрятать. Мефодий, печник, притащил обещанные три серебрушки, ворча что-то про «бессовестных котов», и Муртикс милостиво объявил, что отменяет ночные концерты.

Я почти расслабилась. Почти поверила, что жизнь налаживается.

И зря.

В то утро я как раз разбирала травы, раскладывая их по новым мешочкам с надписями (Муртикс диктовал, я писала), когда с улицы донёсся непривычный шум. Не обычный деревенский, куры кудахчут, дети кричат, телега скрипит, а какой-то… казённый. Цокот копыт, бряцанье сбруи, громкий, скрипучий голос, требующий «старосту, немедля».

Я выглянула в окно.

По деревенской улице ехал всадник. Не просто всадник, целое явление. Лошадь под ним была тощая, с выступающими рёбрами, но с богатой сбруей, украшенной медными бляхами. Сам всадник: мужчина лет сорока, с жидкими усиками, прилизанными волосами и бегающими глазками, которые, казалось, всё время что-то высматривали и оценивали. Одет он был в добротный, но какой-то засаленный кафтан тёмно-зелёного цвета, а на груди висела медная бляха с гербом, не то королевским, не то городским, я не разобрала.

– Это ещё кто? – спросила я у Муртикса, который тут же запрыгнул на подоконник и насторожил уши.

Кот принюхался, повёл усами и вдруг ощетинился.

– Мытарь, – процедил он с отвращением. – Королевский сборщик податей. Клавдий его зовут. Лира его терпеть не могла. Говорила, что у него совести меньше, чем у блохи.

– Мытарь? – я почувствовала, как внутри всё холодеет. – А кто это? И зачем он здесь?

– За податями, зачем же ещё, – кот спрыгнул с подоконника и начал нервно вылизывать лапу. – Раз в год приезжает, собирает с каждого двора. Но сейчас не его время. Осенью обычно приезжает, перед ярмаркой. А сейчас лето. Странно.

Я снова выглянула. Клавдий уже спешился и теперь стоял посреди улицы, уперев руки в бока и оглядывая деревню с видом хозяина, приехавшего проверить свою собственность. Вокруг начали собираться крестьяне, настороженные, хмурые, перешёптывающиеся.

– Старосту! – снова крикнул Клавдий. – Где староста? У меня предписание из города!

Из толпы выбрался дед Евсей, он, как выяснилось, и был местным старостой. Подошёл к мытарю, снял шапку, поклонился.

– Здравствуй, господин Клавдий. Чего изволишь? Подати в срок уплачены были, ещё по весне.

– По весне! – Клавдий фыркнул. – То было по весне. А теперь указ новый вышел. О магической деятельности.

Я похолодела. Магическая деятельность? Это он про меня?

– О магической? – дед Евсей почесал затылок. – Так у нас только Лира, целительница. Она ж не колдует почти, только лечит.

– Вот с неё и начнём, – Клавдий хищно улыбнулся и направился прямо к моему дому.

Я отпрянула от окна.

– Муртикс! Он идёт сюда! Что делать?!

– Для начала – успокоиться, – кот спрыгнул с подоконника и сел посреди комнаты с видом полководца перед битвой. – Встречай гостя. Только не вздумай показывать, что боишься. Такие, как Клавдий, страх чуют за версту.

– А если он потребует денег? У нас нет!

– Разберёмся, – Муртикс прищурился. – Главное, не давай ему сразу всё, что просит. Торгуйся. Лира всегда торговалась. Говорила, что мытари – они как блохи: если дать им нажраться, не отдерёшь.

Я глубоко вздохнула, поправила платье, пригладила волосы и пошла открывать дверь.

Клавдий уже стоял на крыльце, брезгливо оглядывая косяк. Увидев меня, он растянул губы в улыбке, от которой у меня мурашки побежали по спине.

– Лира! Целительница! Сколько лет, сколько зим! А ты всё хорошеешь!

– Здравствуйте, господин Клавдий, – я постаралась говорить ровно. – Чем обязана?

– Дело у меня к тебе, Лира, – он без приглашения шагнул в дом, оглядываясь с тем же хозяйским видом. – Указ королевский вышел. О магах и чародеях. О налоге на магическую деятельность.

– Я не маг, – сказала я твёрдо. – Я целительница. Травами лечу, заговорами. Никакой серьёзной магии.

– А это, дорогуша, не тебе решать, – Клавдий достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и помахал им в воздухе. – В указе сказано: любое использование магии, включая целительство, зельеварение и заговоры, облагается налогом. Три серебрушки в месяц.

– Три серебрушки?! – я ахнула. – Это же грабёж!

– Это королевский указ, – отрезал мытарь. – И ты, Лира, должна заплатить за последние полгода. Восемнадцать серебряных монет.

У меня подкосились ноги. Восемнадцать серебряных! У нас в заначке было всего три, и те с таким трудом выбитые из Мефодия.

– Это какая-то ошибка, – пролепетала я. – Я не могу столько заплатить. У меня нет таких денег. Я лечу крестьян, они платят кто чем может, мукой, мёдом, яйцами…

– Меня не интересует, чем тебе платят, – перебил Клавдий. – Налог уплачивается монетами. Либо серебром, либо медью по курсу. Либо… – он сделал паузу и обвёл взглядом комнату, – …имуществом.

Я проследила за его взглядом. Он смотрел на полки с травами, на склянки, на медные весы, на книги в кожаных переплётах.

– Имущество не отдам, – сказала я твёрдо. – Это инструменты для работы. Без них я не смогу лечить.

– Тогда плати монетами, – Клавдий пожал плечами. – Восемнадцать серебрушек. Срок три дня. Иначе я обязан буду описать твоё имущество в счёт долга. Таков указ.

Он снова улыбнулся: мерзко, липко, как будто наслаждался моим отчаянием.

Я лихорадочно соображала. Три дня. Восемнадцать серебряных монет. Это невозможно. Но сдаваться просто так я не собиралась.

– Господин Клавдий, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и деловито, – а могу ли я ознакомиться с указом? И с расчётом задолженности?

Мытарь поперхнулся.

– Чего?

– С указом, – повторила я. – И с расчётом. Вы требуете с меня восемнадцать серебряных монет за полгода. Я хочу увидеть документ, подтверждающий ваши полномочия, и подробную роспись: за какие именно месяцы, по какой ставке, с учётом каких льгот.

Клавдий уставился на меня, как на говорящую корову.

– Ты… ты что, читать умеешь?

– Умею, – скромно ответила я. – И считать тоже. И я хочу провести сверку расчётов.

– Чего провести? – его глазки забегали ещё быстрее.

– Сверку. Это когда мы садимся и вместе проверяем все цифры. Сравниваем ваши записи с моими. Составляем акт. В двух экземплярах. С подписями и печатями.

Клавдий побагровел.

– Ты… ты что себе позволяешь?! Я – королевский мытарь! Моё слово – закон! Какие ещё акты? Какие печати?!

– Обычные, – я пожала плечами. – У вас же есть печать? Для официальных документов. И книга учёта. Где записано, кто сколько заплатил.

По лицу Клавдия было видно, что никакой книги учёта у него нет. И печати, скорее всего, тоже. Он явно привык собирать подати на глазок, запугивая неграмотных крестьян и кладя разницу в собственный карман.

– Слушай сюда, целительница, – прошипел он, теряя остатки вежливости. – Мне не нужны твои городские штучки. Указ есть указ. Плати восемнадцать серебром, или я завтра же пришлю стражу описывать имущество. И травы твои, и склянки, и книги – всё пойдёт в счёт долга. А не хватит – дом опишем. Будешь на улице лечить, под кустом.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Вот же скользкий тип! Никакого указа у него, небось, нет, а если и есть, то он его сам себе написал.

– Я требую официальный документ, – повторила я упрямо. – С королевской печатью. Без него, ни монеты не заплачу.

Клавдий побагровел ещё сильнее, открыл рот, чтобы что-то рявкнуть, но тут из-за моей спины раздался звук.

Шипение. Долгое, протяжное, угрожающее. Так шипит змея перед броском. Или кот, которого сильно разозлили.

Муртикс вышел вперёд. Шерсть у него стояла дыбом, хвост снова распушился до размеров полена, а глаза горели янтарным огнём. Он смотрел прямо на Клавдия и шипел, не разжимая зубов.

– Это ещё что за зверь? – Клавдий попятился.

– Это мой кот, – ответила я, еле сдерживая улыбку. – Муртикс. Он… очень не любит, когда меня обижают.

Муртикс перестал шипеть и заговорил. Вкрадчиво, тихо, но так, что у меня самой мурашки побежали.

– Слушай меня внимательно, сборщик, – произнёс он. – Ты сейчас выйдешь из этого дома. Сядешь на свою тощую клячу. И уедешь. И вернёшься только тогда, когда привезёшь настоящий указ с настоящей печатью. А до тех пор, ноги твоей здесь не будет.

Клавдий открыл рот, но кот не дал ему сказать.

– А если ты ещё раз посмеешь угрожать моей целительнице, – продолжил Муртикс, делая шаг вперёд, – я найду тебя. Где бы ты ни был. И знаешь, что я сделаю?

– Что? – выдохнул мытарь.

– Я приду к тебе ночью, – кот говорил почти ласково. – Когда ты будешь спать. Тихо-тихо проберусь в твой дом. Найду твои сапоги. Знаешь, те, что ты так любишь, с медными пряжками? И сделаю в них то, что коты обычно делают в сапоги тех, кто им не нравится. А потом уйду. Так же тихо. А утром ты наденешь сапоги… и поймёшь.

В комнате повисла тишина. Клавдий смотрел на кота с ужасом и отвращением. Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться.

– Ты… ты не посмеешь, – пролепетал мытарь.

– Посмею, – Муртикс облизнулся. – Я кот. Мне можно. У меня лапы мягкие, хожу бесшумно. Хочешь проверить?

Клавдий судорожно сглотнул, перевёл взгляд с кота на меня, потом снова на кота.

– Вы… вы оба сумасшедшие, – выдавил он. – Целительница с говорящим котом. Деревня проклятая.

– Возможно, – согласилась я. – Но указ с печатью я всё равно требую. А пока, до свидания, господин Клавдий. Дверь за вашей спиной.

Мытарь попятился, нащупал ручку, рванул дверь и буквально вывалился на крыльцо. Через мгновение мы услышали, как он вскакивает на лошадь и уносится прочь, поднимая пыль.

Я медленно опустилась на лавку и выдохнула.

– Муртикс, – сказала я, – это было… великолепно. Угрожать мытарю его же сапогами. Ты превзошёл сам себя.

Кот, всё ещё взъерошенный, принялся вылизывать шерсть, успокаиваясь.