Текст книги "Проклятие фэйри (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

– Гвен.

Он взял моё лицо в ладони – так же, как королева минуту назад.

– Ты ревнуешь? – спросил он. – Поэтому по-прежнему плачешь ночами, когда думаешь, что я сплю? Поэтому смотришь на меня, когда я с ней? Я всё вижу.

Он провёл большими пальцами по моим скулам, вытирая слёзы, которых я даже не заметила.

– Говоришь, что любишь меня любым, – сказал он.

Я замерла.

– Даже таким, как в том доме?

– Даже таким, – шепнула я.

– Почему?

– Я… не знаю.

Он поцеловал меня в макушку. И не отпустил.

Пикси возились в углу, перешептываясь и сгорая от желания подлететь ближе. Но боялись.

– Ты будешь очень несчастна однажды, если останешься со мной. Пойдем, завари мне травы. И поужинаем наконец.

Глава 33

Потом снова были охоты. Несколько подряд, правда коротких – к утру мы всегда возвращались. И к счастью. Выносить эти поездки для меня было все сложнее: даже от одной мысли провести ветреную, морозную ночь в лесу мне становилось не по себе.

Декабрь подходил к концу с такими морозами, каких я не помнила даже в Нортумбрии. И в ночных наших поездках ветер резал лицо так, будто кто-то невидимый и злой полосовал мою кожу тонким лезвием. И никуда было не скрыться. И снег под копытами моей лошадки скрипел – противно, зубы сводило от этого звука. Я куталась в свою тонкую для морозной зимы куртку, в шарф, который Лора когда-то подарила, плотнее старалась запахнуть меховой эльфийский плащ – бесполезно. Холод пробирался всё равно, и ничто не могло его сдержать. Сквозь ткань, сквозь шерсть, сквозь мех. Он забирался под одежду, лип к позвоночнику, сжимал рёбра до боли.

Я мёрзла. Каждый раз. Каждую ночь охоты.

Хозяин не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он упорно направлял своего коня вперёд, в темноту, и свора растворялась в снежной мгле. Псы бесшумно скользили по обе стороны от нас – серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели тем же холодным белым огнём, что и звёзды над головой.

Охота была всегда одинаковой. И всегда разной.

Мы выезжали затемно. Ан Тирн не объяснял, куда и зачем. Просто бросал: «Одевайся», – и я покорно шла выполнять приказ. Садилась в седло, старалась укутаться как можно теплее, старалась не стучать зубами слишком громко.

Псы вели. Они чуяли добычу за много миль – живых людей, которые задолжали королеве. Тех, кто заключил сделку и не заплатил. Тех, кто думал, что спрячется. Тех, кто надеялся, что о нём забудут. Тех, кто просто оказался в неподходящее время на пути охоты.

Меривель не забывала ни о ком.

Мы находили их в деревнях, в лесах, иногда – прямо на дорогах. Эйрнан останавливался, смотрел. Псы замирали. И тогда он поднимал руку – и свора срывалась.

Я научилась не видеть. Так было куда легче.

В самую первую охоту господин не позволил мне смотреть на то, как свора загоняет души. Потом наступила пора узнать. Я помню – я пыталась отвернуться. Но бесполезно. Звуки всё равно проникали сквозь любые препятствия, сквозь меня. Крики. И то странное, страшное тонкое пение, которое издавали псы, когда забирали очередную душу.

Теперь я просто смотрела в спину Эйрнану. Он сидел в седле прямо, неподвижно, как изваяние. Никогда не оборачивался. Никогда не комментировал. Когда псы возвращались – сытые, отяжелевшие, поющие твари, сотканные из тумана – он разворачивал коня и ехал обратно. Молча.

Иногда мне казалось, что я слышу, как он считает. Одна душа. Вторая. Третья. Считает и запоминает. Чтобы потом, в тишине своей комнаты, пережить их смерть снова и снова.

В одну из последних охот мы задержались дольше обычного.

Псы взяли след в лесу, но добыча уходила – петляла, запутывала, пряталась в оврагах. Эйрнан бросил поводья, приказал мне ждать и ушёл в темноту.

Я осталась одна.

Ветер выл, снег летел в лицо. Лошадь подо мной переступала, нервничала, чувствуя что-то, чего не чувствовала я. Я гладила её по шее, шептала на ухо успокаивающие слова – лишь бы не слышать, как стучит моё собственное сердце.

Мой хозяин вернулся через час. Один. Свора ликовала где-то неподалеку.

– Едем, – сказал он. И не добавил ничего.

Мы возвращались. Я смотрела ему в спину. На снег, который оседал на его плечах, на волосах, на гриве коня. И вдруг поняла: он не просто молчит сегодня. Он пуст, выпотрошен до последнего.

Потом были еще охоты. Каждую ночь королева требовала дани. Каждую ночь свора нетерпеливо срывалась по следу. И снова. И снова.

Я перестала считать. Перестала жалеть. Перестала плакать по ночам, вспоминая крики загнанных охотой жертв. Я просто делала своё дело – не отставала от хозяина на лесных тропах, а вернувшись – согревала вино и оставалась рядом.

Эйрнан стал ещё молчаливее. Если раньше он иногда бросал короткие фразы, то теперь не говорил вообще ничего.

Я не знала, что происходит. Но чувствовала – что-то меняется. В воздухе между нами становится всё меньше тепла и всё больше того холода, который он приносил с охоты.

Однажды я не выдержала.

– Вы злитесь на меня? – спросила я, когда мы вернулись во дворец. Утро тридцать первого декабря было вьюжным, я едва могла дышать от рвущегося вокруг ветра, который норовил не просто забраться под одежду, но и содрать ее всю, до последней тряпки. Но все закончилось, и в дворцовых покоях моего господина я присела к камину, чуть не вплотную придвинувшись к источнику тепла.

Огонь ластился к моим окоченевшим рукам.

– Нет, – Ан Тирн наблюдал за моими игрищами с камином.

– Тогда почему вы… – я запнулась. – Почты мы больше не разговариваем?

– Я убиваю. Ты смотришь. Что-то еще нужно сказать?

– Я не могу вам помочь?

– Чем? – он усмехнулся. – Согреешь меня? Уже согрела. Не помогает.

– Господин…

– Иди отдыхать, Гвен, – сказал он. – Готовься.

– Опять охота? Но… пятая подряд… господин…

– Нет, – коротко ответил он. Помолчал, но все же пояснил: – Ты давно занята только моими делами. Вечером посмотрим на твою магию.

Ну вот. Приехали. Он просто избавляется от меня. Я встала и вышла. Легла на свою лежанку в нише, укрылась с головой. Долго не могла заснуть – я не очень-то успела согреться после возвращения, и теплое одеяло почему-то не спасало. Зато злые его, холодные слова все еще звучали.

Там, в большой комнате, было тихо. И никто не позвал меня. Впервые он не пришел ко мне после охоты. Впервые не позволил остаться рядом с ним.

В первый раз за много недель – порознь.

Глава 34

А потом я заболела.

Несколько холодных ночей в седле дали о себе знать.

Утром я просыпалась от саднящей боли в горле и с тяжелой головой. И иногда – с ознобом. Мне не хотелось верить в это, но надо было признать, что зима оказалась сильнее меня.

Днем становилось легче. К вечеру же все начиналось заново.

По счастью, пять следующих дней стали передышкой. Я пользовалась своей относительной свободой – эльф часто отсутствовал – и надеялась до следующего выезда прийти в норму. Я все для этого делала: спала, грелась у огня, заваривала себе травы, не ограничиваясь привычной уже мятой. В ход шло все, что я находила: ромашка – мелкие белые цветки выглядели трогательно и беззащитно среди крошащихся листьев растения; солодка, придававшая противно-сладковатый вкус любому напитку, зато облегчавшая кашель. Я нашла целый запас высушенных трав и экспериментировала. И даже добилась некоторых успехов.

Вечерами было сложнее. Ничего особенно сложного Ан Тирн от меня не требовал, но любое напряжение выматывало так, что потом полночи я тряслась от озноба и дикой головной боли, даже не засыпая – забываясь только под утро.

Он отстранялся все больше, уходил в себя. Я не удивлялась. Охота всегда вызывала в нём это состояние – тяжёлое, отстранённое, почти неживое. Он мог просидеть так час. Мог – всю ночь. Мог сутки. И хотел от всего мира только одного – тишины. Мне казалось, что и наши занятия воспринимаются им как досадная необходимость, без которой никак не обойтись. Возможно, так и было.

Ему нужно было время, чтобы вернуться. Чтобы снова стать тем, кто сидит напротив меня и учит зажигать свечи. Я не приставала. Не настаивала на разговорах. Не просила объяснений. Была тенью. И приходила – только если звал.

«Согреешь меня? Уже согрела. Не помогает.»

Я старалась не показывать, что мне плохо. Не раздражать еще больше. Старалась выполнить все его требования – не просто выполнить, предугадать. И мне даже почти удавалось. Иногда.

Я старательно выполняла все его задания, лишь бы только он не заметил, как я устала от всего этого.

– Раздели энергии, – говорил он, сжимая мою руку, отчего по всему телу у меня расходилось тепло. – Есть твое, есть мое. Раздели их.

Его тепло проникало сквозь каждую мою клеточку, и последнее, что мне хотелось, это избавляться от его магии во мне. Хотя бы так он был рядом, близко. Хотя бы так оставался родным и близким.

– Что разделить?

– Твою магию. Мою. Они разные. Ты их ощущаешь?

Я закрывала глаза.

– Да.

– Хорошо. Теперь направь то, что не твое, обратно… Молодец. Запомни это ощущение. Теперь попробуй это убрать…

Мы занимались каждый вечер. Ничего сложного – только контроль. Эйрнан учил меня чувствовать магию, не пытаясь её использовать. Отличать свою от чужой. Понимать, когда она рядом, а когда – нет. Он объяснял эти упражнения необходимостью – быстро избавиться от чужого влияния, быстро убрать чужую силу, если кто-то попытается влиять на меня. Как будто я могла совладать с кем-то вроде сида!

А потом спокойные вечера закончились. Да, не скрою, я очень этого хотела – элементарного покоя и тишины. Вся эта жизнь во дворце порядком потрепала мне нервы. Но я надеялась, что до ближайшей охоты пройдет еще хотя бы неделя… а лучше две. Душ было много, королева вроде была вполне удовлетворена результатами. Но…

– Нам надо ехать. Одевайся.

Он стоял, наблюдая, как я собираюсь. Мне очень хотелось лечь, но пришлось подчиниться.

Моя земная одежда, поверх куртки – еще одна, меховая. Шарф… Как на северный полюс, ей-Богу. Жаль только это все равно не спасет от холода, что поселился у меня в груди.

Все равно я не могу остаться.

– Готова? – спросил эльф, когда я вышла в коридор.

– Да, господин, – ответила я. Голос прозвучал ровно. Или мне так показалось.

– Идём.

Глава 35

Мы выехали из дворца, когда солнце уже село.

Вечер стоял тихий, ясный и, по счастью, безветренный. Снег скрипел под копытами мелко и сухо. И луна висела над горизонтом высоко, жёлтая, похожая на фонарик со странными серыми разводами вместо узора. И крупные яркие звезды, разбросанные вокруг, ярко сияли, подмигивая с темного глубокого неба. Они серебрились, мерцали, дрожали, будто от холода. А снег под ними сиял голубовато-серебристым, как будто кто-то рассыпал по земле миллионы маленьких осколков льда.

Ветви деревьев, тяжёлые от снега, склонялись почти до земли. Иногда снежные шапки с них срывались, падали бесшумно, рассыпаясь в воздухе на мириады мелких пылинок.

Я смотрела на эту красоту и почти не чувствовала её. Голова снова кружилась, горло болело, и каждый вдох давался с трудом.

Эльф ехал впереди, как всегда. Не оборачивался.

Я держалась. Я очень старалась. И надеялась, что, выйдя на землю, смогу уговорить моего молчаливого угрюмого хозяина погреться в каком-нибудь пабе после охоты.

Лес встретил нас темнотой и тишиной.

Деревья сомкнулись над головой, и лунный свет едва пробивался сквозь огромные еловые лапы.

Я почти ничего не видела. Только спину Эйрнана и хвост его коня, который мерно покачивался в такт шагам.

Несколько раз я отставала – холод резал горло, я не могла сдержать кашель. Останавливалась, едва выдерживая, когда хозяин отъедет на достаточное расстояние. На третью мою попытку отстать он уже отреагировал.

– Почему молчала?

Я откашлялась. Как назло, на этот раз было долго и тяжело.

– Я не хотела вас беспокоить. Все уже хорошо, я почти здорова. Только иногда…

Он подъехал ко мне вплотную, взял под уздцы мою лошадку. Посмотрел мне в лицо – долго, внимательно. Давно я такого внимания не получала.

– Ты больна, – сказал он. Не спросил. Констататор, блин. Да, и что теперь? Все равно я уже здесь, среди леса.

– Нет, – попыталась я возразить. Мне ничего не хотелось: ни понимания, ни жалости, ни сочувствия. Ни равнодушия. – Всё хорошо.

– Так хорошо, что тебя трясет. Голова болит?

Голова болела. Немного. И было холодно. Я списывала это на морозный вечер и старалась не обращать внимания на то, что холод идет изнутри.

Эльф отпустил поводья, поднял руку. Свора его призрачных псов замерла, ожидая приказа.

– Охота, – сказал он тихо. И псы сорвались с места. Бесшумно, как тени, растворились в темноте леса.

– Держись рядом, – сказал он, словно и не ко мне обращался. – И больше так не делай.

– А как же охота, господин? – позвала я в спину. – Разве мы не отправимся на землю?

Он не ответил.

Я хотела спросить ещё раз, но слова застряли в горле. Я закашлялась – глухо, надрывно, еще немного и меня бы вывернуло наизнанку. Слёзы выступили на глазах, пришлось вытереть их жесткой рукавицей.

Он не обернулся.

Мы ехали достаточно долго. Я перестала чувствовать время. Только холод – и боль в груди, и головокружение, которое то отпускало, то наваливалось с новой силой. Еще хуже было от темноты. Ночь вокруг стояла густая и вязкая, как вода во рве, окружавшем дворец королевы. Я не видела ничего, доверившись своей лошадке и надеясь – впрочем, честно, через какое-то время мне было уже все равно, еду ли я за своим господином или мы с лошадкой блуждаем Бог знает где в чаще зимнего леса – что заметенное снегом пространство вскоре превратится в дорогу.

Дороги не было.

Сугробы, деревья – и все.

Моя лошадка еле брела по снежному покрову, когда мы наконец остановились.

Оказалось, леса давно нет. Я оглянулась и увидела на горизонте невнятную полоску в равнодушном свете луны.

– Мы на месте, Гвен, – знакомый властный голос почему-то дрогнул. – Слезай. Можешь сама?

Я кивнула, не уверенная, что он это увидит. Но говорить сил не было.

И потом попыталась вынуть ногу из стремени – и не смогла. Тело просто меня не слушалось.

Почувствовала, как меня буквально вынули из седла.

– Пойдем. Здесь рядом.

Рядом оказалось невозможно далеким местом. Я шла, проваливаясь и едва выбираясь из снега, ровный слой которого укрывал все, что можно было увидеть вокруг. И я не сразу поняла, что рядом есть жилье. Никто не расчищал здесь дорогу для путников, никто здесь не ждал гостей. Вокруг стояла тьма, тишина и мертвый покой.

Ан Тирну потребовалось какое-то время, чтобы расчистить тропку и освободить дверь от снежной преграды.

Наконец он толкнул послушную створку. Она заскрипела протяжно и жалобно. И мы вошли.

За дверью сразу начиналась достаточно просторная комната. Внутри пахло пылью, холодом и чем-то ещё старым и заброшенным.

Огромный камин, воистину исполинских размеров, осветило яркое и мощное голубоватое пламя – дров не было, эльф как всегда воспользовался своей силой. Но это было прекрасно – пойми я, что он оставит меня здесь одну, в темноте… а сам отправится разыскивать что-то на растопку… Да я чем угодно поклянусь – в такой тьме среди зимнего леса даже эльфу нечего делать, не говоря уже о людях.

Огонь пылал, я завороженно смотрела на пламя, когда поняла, что этот безумец и правда собирается обратно на улицу.

– Я заведу лошадей, девочка, – поморщился он на мой испуганный восклик. – Они тоже мерзнут. Садись к огню, я скоро.

Вместо камина я болталась у двери пока он не вернулся. Завел мою лошадку, потом своего красавца-коня в дом. Взял меня за руку и усадил на лавку у очага:

– Ты с чего решила, что тебе можно обсуждать мои распоряжения?

В его голосе мне почудились высокомерные нотки. Тоже мне, высшее существо, обычный парень, который возомнил себя королем колледжа. Я радостно – думаю, это все же больше смахивало на идиотскую улыбку, чем на радостную – улыбалась и демонстрировала полное желание подчиняться и выполнять. К огню так огню. Сесть так сесть.

Эльф сел рядом, положил руку мне на спину. И я забыла, о чём думала секунду назад.

От его ладоней исходило не просто тепло. Оно было живым, пульсирующим, как будто он делился со мной чем-то, чего у меня никогда не было. Ток прошёл от позвоночника к затылку, потом к груди, и я почувствовала, как боль в горле отступает, как спадает тяжесть с плеч, как перестаёт ломить тело.

Я закрыла глаза. Стыдно признаться, но я чуть не застонала – от облегчения, от того, как его магия вливалась в меня, вытесняя жар и слабость, заменяя их теплом.

– Не молчи, если больно, – сказал где-то далеко родной голос.

– Не больно, – выдохнула я. – Хорошо. Очень хорошо.

Он убрал руку. Тепло исчезло, и я поежилась, будто меня вытащили из горячей воды на холодный ветер.

– Вот так, – сказал он. – А теперь спать. Завтра будешь здорова.

Он поднялся и… Нет, опять его понесло куда-то!

Я закрыла глаза.

Когда я открыла их снова, Ан Тирн вновь стоял у очага. Внутри гигантского чрева, среди пламени уже висел котелок.

– Здесь ничего нет, придется довольствоваться водой, – сообщили мне.

Ну, водой, так водой. Мне было тепло, удобно, я пригрелась на старой лавке у камина, закутанная в его плащ. А главное, здесь не было снега, не было ветра. Все это осталось снаружи, за суровыми каменными стенами заброшенного дома.

– А «здесь» это где? – спросила я.

Он не ответил. И даже не буркнул свое обычное «я не разрешал задавать вопросы». Я смотрела на его лицо, освещенное ярким пламенем, сосредоточенное и печальное, и… мне не нужен стал ответ. Я знала, где мы.

Эльф почувствовал мой взгляд. Повернулся ко мне, смотрел прямо в глаза, пристально, не мигая. Буквально секунду. А я видела тьму, костры, горящие дома, слышала шум боя, крики.

Всего лишь секунду. Которой мне хватило, чтобы замереть от ужаса. Да, я точно знала где мы.

Там, дальше, у леса до сих пор высится холм, чьи серые камни не сможет скрыть и самый глубокий снег.

– А как же охота? – тихо спросила я.

– Псы справятся без меня. А мы побудем здесь. Спи. Завтра будет легче.

Я поверила и закрыла глаза.

Он остался сидеть у огня на каменном полу.

Даже сквозь жар, даже сквозь боль, даже сквозь темноту, которая снова навалилась и утянула меня вниз, я чувствовала его присутствие. И ту тьму, что сейчас была в нем.

Глава 36

Я проснулась от ощущения полета. Не страшного, когда срываешься во сне в бездну. Это было другое. И я точно была полностью здорова – ни жара, ни боли, ни насморка, ничего!

Тело мое было лёгким, почти невесомым – такого я не чувствовала уже много недель. Я была здорова! Полностью! Понять это чувство, эту мою эйфорию может только тот, кто несколько недель смирялся с болезнью и жил свою обычную жизнь, а потом внезапно перестал ощущать все эти мерзкие проявления простуды. Мне было хорошо, очень хорошо. И я вовсе не хотела больше спать.

Я лежала у камина на лавке, укрытая его плащом, и смотрела на эльфа.

Он сидел у очага на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Ноги вытянуты к огню, руки расслабленно лежат на коленях. Он не спал. Просто смотрел в пламя – неподвижно, как изваяние.

Огонь плясал, бросая отсветы на его лицо, и оно не казалось мне больше пугающим. Тени скользили по острым скулам, по тонким губам, по впадинам под глазами. Волосы – белые, распущенные сейчас, падали на плечи, и в свете камина они казались не седыми, а светящимися, как лунный свет на снегу.

Красивый.

Слишком красивый для того, кто убивает. Слишком красивый для того, кто смотрит на огонь с такой тоской, будто ждёт, что пламя скажет ему что-то, чего он не слышит уже много лет.

Он почувствовал мой взгляд. Повернул голову.

– Не спишь? – тихо спросил он. Голос – такой знакомый, низкий, без привычной резкости.

– Не могу, – призналась я. – Слишком хорошо себя чувствую. Не привыкла.

Он усмехнулся – чуть-чуть, но я видела, он доволен. Или так тени от огня играли?

– Это пройдёт.

– Не хочу, чтобы проходило.

Я помолчала. Он ждал.

– Вы очень красивый, – сказала я.

Слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Я не знала, зачем сказала. Может быть, от усталости. Может быть, от того, что в этой лачуге, в тишине, среди снега и огня, все запреты перестали иметь значение.

Он посмотрел на меня странно.

Не удивлённо. Не насмешливо. В его глазах почему-то почудилась… печаль – глубокая, древняя, как этот лес за окном. И тоска. Та самая, которую я видела, когда он смотрел на огонь.

Он поднялся, подошёл ко мне. Я замерла.

Его пальцы коснулись моего лба – холодные, сухие. Проверил температуру.

– Жара нет, – сказал он. – Ты здорова.

– Я не брежу, – ответила я. – Я здорова.

Он сел рядом – на пол, у самой лавки. Прислонился спиной к деревянному краю. Теперь мы были почти на одном уровне. Я видела его профиль – острый, чёткий, как рисунок углём на белой бумаге.

– Рассказать тебе сказку? – спросил он вдруг.

Я удивилась.

– Сказку?

– Не хочешь?

– Хочу, – сказала я. – Страшную?

– Все сказки в чём-то страшные, – помолчав, сказал он. – Даже те, что кажутся добрыми.

В древние дни, когда мир был молод, а границы между дворами ещё не окаменели в вечной вражде, жил в Зимних Холмах князь Аэрандиль. Он был охотником и магом, и сердце его было холодным, как вершины его владений. Не знал он ни страха, ни жалости, ни любви. Войны и стужа были его спутниками. Говорят, он мог заморозить реку одним взглядом и остановить сердце врага одним прикосновением.

Владения его пролегали на самвх границах с миром людей. И люди тех земель боялись его. Каждую осень, в ночь Самайна, когда граница между мирами истончается, они оставляли в лесу жертву – связанную девушку с веткой рябины на груди. Чтобы сид не гневался, чтобы защищал их поля и стада, чтобы отводил стужу от их домов. Это был древний обычай, жестокий, как все обычаи тех времён. Ночи в Самайн темны и холодны, девушка как правило не доживала до рассвета. Может быть, от холода, а может быть от страха. Когда из тьмы появляется всадник с ледяным взглядом и ледяным сердцем на могучем черном коне – это страшно.

Аэрандиль видел много жертв. Девушки кричали, плакали, молили о пощаде. Некоторые падали в обморок от страха. Некоторые пытались бежать, путаясь в длинных юбках, падали в снег и замерзали прежде, чем он успевал к ним приблизиться. Он не трогал их. Жертвы не интересовали его.

Но однажды он увидел Эйлис.

Её оставили на холме, как и других. Связали руки за спиной, привязали к дереву, повесили на грудь рябиновую ветку – чтобы могущественный фэйри не прошёл мимо, чтобы принял дар. Она стояла почти по колено в снегу, дрожала от холода, но не кричала. Не плакала.

Когда он появился из тени – огромный, белый, с глазами, светящимися в лунном свете как две звезды, – она не зажмурилась. Не отвернулась. Она смотрела на него. Прямо. В глаза. И почему-то улыбалась.

– Ты не боишься? – спросил он.

Голос его был низким, холодным, как ветер с северных вершин. Он сам не знал, зачем спросил. Никогда раньше он не говорил с жертвами.

– Боюсь, – ответила девушка. Голос ее дрожал – от холода, от страха, от слабости. Но на её губах оставалась улыбка, нежная и открытая. – Боюсь, господин. Но ты так красив, – сказала она. – Если умирать – то глядя на тебя.

Он смотрел на неё долго. Может быть, вечность.

Никто никогда не говорил ему, что он красив. Ему приносили жертвы, ему поклонялись, его боялись. Но никто – ни один смертный, ни один эльф – не смотрел на него так. Как на чудо, а не на угрозу.

Он не убил её.

Он шагнул вперёд, разорвал верёвки одним движением. Снял с её груди рябиновую ветку – оберег обжёг кожу эльфа, но он не обратил внимания. Укутал её в свой плащ – тяжёлый, меховой, пахнущий лесом и снегом. И увёз в свой замок.

Так Аэрандиль впервые принял жертву людей. Так решил он сам – сначала.

Эйлис повелилась в его холодном замке. И замок преобразился. Там, где прежде была только тишина – глубокая, вековая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и треском льда, – зазвучал её смех. Она смеялась над его серьёзностью, над его привычкой всё проверять трижды, над тем, как он чистил свой меч – слишком тщательно, как ей казалось. Она пела на кухне, разговаривала со слугами, возилась в кладовых, рассыпала муку по столам, путалась в длинных юбках непривычной для нее эльфийской одежды, но все равно смеялась. Казалось, ничто не могло убить ее радость.

Она была живая. Настоящая. Горячая.

И Аэрандиль понял, что не хочет её отпускать. Никогда.

Он взял её в жёны. Потому, что не мог представить свой замок без неё. Без её голоса. Без её улыбки. Без той радости и того света, которые простая девушка, смертная крестьянка, принесла в его жизнь.

Эйлис родила ему двух сыновей и дочь.

Она научила его быть нежным и показала, что он действительно способен на это – любить, заботиться, отдавать.

А Аэрандиль научил её не бояться темноты и зимы. И еще он подарил ей долгую жизнь, но не бессмертие. Ибо смертные не становятся фэйри, даже если их любят. Даже если их любят так сильно, что земля расцветает под ногами.

Но с той поры в жилах потомков Аэрандиля текла не только магия древних холмов, но и смертная кровь – горячая, живая, та, что умеет плакать и смеяться по-настоящему. Та, что боится смерти и всё равно идёт вперёд.

Супруги счастливо жили в замке на холме, и земля расцветала там, где Эйлис ступала. Даже зимой, даже под снегом, там, где проходила Эйлис, пробивались зелёные ростки. Говорят, башни замка были увиты удивительными цветами. Они выросли на каменных плитах – белые, с серебристыми прожилками, светящиеся в темноте. Никто не знал, откуда они взялись. Но все поняли: это земля благодарит её за то, что она принесла в замок тепло. Аэрандиль смотрел на неё и впервые в своей долгой жизни чувствовал, что такое счастье. Не покой. Не удовлетворение. Счастье. То, что не удержать в руках, но без чего жить невозможно.

Эйрнан замолчал. Я смотрела на его лицо, освещённое огнём. И черты лица смягчилимб, как и его голос, когда он рассказывал историю о счастье. Глаза закрыты. Ресницы длинные, тёмные, почти женские – на таком суровом лице.

– Что было потом? – спросила я тихо.

– Потом пришла война, – сказал он. – Великая Стужа поднялась с севера. Древнее зло, старше фэйри, старше людей, старше самого мира. То, что убивает всё живое, превращает землю в лёд, а души – в пустоту.

Аэрандиль ушёл на границу. Повёл свои дружины против холода и тьмы. Обещал вернуться. Но он не сдержал своего обещания. Не вернулся.

– А Эйлис?

– Эйлис ждала. Месяц, два, год. Она стояла на балконе замка и смотрела на север. Не плакала – слёзы замерзали, не долетая до земли. Она не ела, не спала, не говорила. Просто стояла и смотрела. Слуги говорили, что она превратилась в статую – в живую статую, которая дышит, но не живёт.

И когда пришла весть, что князь пал, она заплакала.

Слёзы падали на мёрзлую землю, и там, где они касались камня, прорастали цветы. Белые, с серебристыми прожилками, светящиеся в темноте. Они росли прямо на снегу, прямо на голых скалах, прямо там, где она стояла. Их назвали Ритиэйль – «Лунные слёзы». Ибо они распускались только ночью и светились, как память о любви.

Он открыл глаза.

– С той поры цветы эти росли только на холмах Зимнего Сна. Нигде больше. Их нельзя было пересадить, вырастить в чужой земле. Они цвели в любое время года – даже в лютую зиму, даже под снегом. Но только если земли касался наследник Двора, потомок Эйлис и Аэрандиля. Тогда они могли расцвести внезапно, в любой час, как отклик земли на зов крови.

Когда-то мы с братьями на рассвете шли в холмы, чтобы набрать цветы для мамы и сестры. Ходили на склоны холмов, рвали цветы, складывали в корзины. Мать ставила их в спальне, и вся комната светилась серебряным светом. Она говорила, что это сны наших предков. Что цветы помнят Эйлис и её слёзы. И что пока они цветут – род не угаснет.

– А отец?

– Отец был воином, – сказал Эйрнан. – Он учил нас владеть мечом, держаться в седле, не бояться темноты. Говорил, что страх – это не слабость. Слабость – не уметь с ним жить.

– Вы были старшим?

– Да. Мне досталось всё. Замок, земли, вассалы. И ответственность за младших. Отец погиб, когда я был молод. Мать не надолго пережила его. Она угасала каждый день, тоскуя по любимому мужу, и цветы угасали вместе с ней. Когда она умерла – засох и последний из тех, что стояли в её комнате.

– А…

Он покачал головой.

– Не спрашивай. Не надо. Пожалуйста. Все это теперь прошлое.

Я осторожно коснулась его волос. Робкий жест, который можно расценить как угодно. Я не знала, как еще я могу… слова были не нужны, они совершенно точно разрушили бы все то доверие, что сейчас возникло между нами.

Он не отстранился.

– Никого… не осталось. Только броуни. Он помнит и саму Эйлис, и как расцветали первые ритиэйль. Живыми, понимаешь? Не в легенде. Не в сказке.

Я молчала. Гладила его по волосам. Огонь почти погас, угли тлели, бросали последние отсветы на его лицо – бледное, усталое, чужое и родное одновременно.

– Ты понимаешь теперь, Гвен? – сказал он. – В моих жилах течёт и смертная кровь тоже. Не много, но достаточно, чтобы я мог… чувствовать. Не только холод. И достаточно, чтобы…

Он не смотрел на меня. Смотрел в огонь.

– А что случилось с теми цветами, что росли в холмах?

– Давно уже никто не видел этих цветов… Ритиэйль засохли за одну ночь. Все. До последнего лепестка. Когда Двор Зимнего сна был уничтожен. Говорят, что один цветок остался. Там, где упала первая слеза Эйлис, горевавшей по любимому. Не цветёт, не растёт, не умирает. Застыл, как застывшая слеза.

– И вы… не знаете, так ли это? – спросила я.

Он долго молчал. Потом покачал головой.

– Нет.

– Почему?

Он повернулся ко мне. В его глазах – пустота и боль, которую он не мог скрыть. И которую не пытался скрыть впервые за всё время.

– Если это правда, – сказал он, – значит, земля все еще жива. Но я не смог сохранить… допустил, что все, все это было уничтожено, тогда как я – живу. Я не смогу простить себе этого. А если это ложь – значит у меня не останется больше ничего. Ни одной живой нити, связывающей меня с тем, что было. Тогда я потерял всё. Абсолютно всё. И нет больше смысла жить.

Я не знала, что сказать.

– Когда я увидел тебя у дольмена, – сказал он тихо, – связанную, дрожащую от холода, с глазами, полными ужаса… Ты не просила пощады. Не молила. Просто смотрела. И не отводила взгляд.

– Я боялась, – сказала я. – И я не…

– Знаю, боялась, – он усмехнулся. – Я видел. Но ты не отвела взгляд. Это важно. И потом…

Он снова замолчал. Я гладила его по волосам, не говоря ни слова.

– Я рассказал тебе эту сказку, чтобы ты… не повторила… Не хочу, чтобы ты… – он не договорил.

– Я люблю вас, – ответила я. – Хотя я совсем не Эйлис. А вы, хоть из рода великого сида, но вы, господин, не Аэрандиль. Может быть…

– Нет ничего иного, все повторяется, – глухо сказал он. – Но я клянусь, никто и никогда не причинит тебе зла. Я никому не позволю обидеть или навредить тебе.