Текст книги "Проклятие фэйри (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Отличная идея, Марк. А если я хочу умереть от старости и в своем доме, как быть с этим?

– Не получится, – хихикнул он. – Гвен, ты должна понять: им нужны двое, ты и я, мужчина и женщина. Только тогда он принимает жертву.

Ну вот, теперь «он». А были «они»…

– Лора обещала, – продолжал он, и в его голосе вдруг проступила обида, детская, почти капризная, – что в этот раз получится. Что фэйри не возвращают то, что забрали. Что они голодны и благодарны. Что я буду не самоубийцей в морге, а жертвой. Избранным для Короля Самайна. Разве это не прекрасно?

Я вздрогнула. Прабабка пугала нас в детстве страшными рассказами о Дикой охоте, разорванных в клочья глупцах, что осмеливались выйти в Самайн за порог. И о Короле Дикой охоты – могучем фэйри, не то во плоти, не то – духе, который молча наблюдал, как его свора пожирает смертных. Сказки. Детские сказки, от которых я вздрагивала ночами, слыша сквозь сон волчий вой ноябрьскими ночами…

– Это безумие, – выдохнула я.

– Это реальность! Наша с тобой реальность! А мне нужна смерть, и она уже близко. Слышишь?

Глава 8

Вдали действительно были какие-то звуки. Очень похожие на…

Я зажмурилась, боясь поверить своей удаче.

Кто-то не спеша возвращался через холмы в деревню верхом. Главное, чтобы ветер донес мой голос, и путник не принял меня за призрак.

Я подождала немного, убедилась, что звук копыт по мерзлой земле стал куда реальнее и даже начал доноситься лай.

И тогда я закричала:

– ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА! МЫ ЗДЕСЬ!!! ПОМОГИТЕ!

– Зови, – довольно разрешил Марк. Как будто мне его одобрение или позволение было нужно. – Зови. Дай им знать, что обряд завершен, и мы здесь.

Я только отмахнулась от этого психа. Прислушалась. Звук копыт стал еще слышнее, хоть и не ускорился. И я закричала насколько могла:

– ПОМОГИТЕ!!! Пожалуйста!

И не поняла, почему Марк вдруг вскрикнул.

Зато внезапно поняла, что нас окружила свора псов. В темноте, под плывущей полной луной их можно было различить разве что условно, а уж понять, сколько их – вообще никак.

И еще от собак исходил такой леденящий ужас, что я поперхнулась собственным криком. А псы все приближались, принюхиваясь. Если эти милые собачки пожелают поужинать, Дикая Охота нам спасением покажется…

Но и всадник приближался, и я очень надеялась, что он окажется более вменяемым, чем его псы… и чем Марк, возжаждавший принесения жертвы.

– Псы, – сказал Марк, и в его голосе было сплошное удовлетворение. – Дикая Охота выходит на тропу. А потом приходит он. Король.

Марк вздохнул, глубоко и спокойно, как человек, который наконец-то лег в теплую постель после долгой дороги. – Я читал. Я все прочитал. Они чуют страх, чуют кровь, чуют тех, кто отдан. Тех, кто сам выбрал уйти с ними.

– Заткнись! Заткнись, чокнутый ублюдок! – закричала я, пытаясь разорвать веревки. – Я не отдавала себя! Я не соглашалась! Лора не имела права!

– Лора, – заржал Марк.– Лора просто хотела, чтобы ее заметили. Чтобы фэйри обратили на нее внимание. Она думала, два дара лучше, чем один. Щедрость привлекает сильных.

Звук копыт стал громче.

– Марк, – сказала я, и мой голос вдруг стал очень тихим. – Пожалуйста. Я не хочу умирать.

– А я хочу, – сказал он. – Спасибо, что составила компанию. Мне было… не так одиноко. Я готов. Я ГОТОВ!!! ПРИМИ МОЮ ЖЕРТВУ, – заверещал он.

Идиот! Я не успела даже подумать, не то что закричать.

Они просто набросились из тьмы – серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели холодным, белым огнем, пасти разверзались беззвучно, и в этих пастях я видела ряды игольчатых зубов, слишком длинных, слишком частых.

Они не лаяли. Они пели – высоко, тонко, на одной вибрирующей ноте, от которой кровь застывала – реально застывала…

Псы Охоты.

– Ну, здравствуйте, – сказал Марк.

И это было все. После я слышала только хруст и эти жуткие, певучие звуки – не то рык, не то урчание сытых тварей. И еще мне почему-то казалось, что Марк улыбается.

А потом вернулась тишина.

Псы отступили.

Я боялась поднять голову, чтобы не увидеть то, что свора оставила от Марка. И не спровоцировать их еще раз повторить все с новой жертвой.

Я молилась. Я молилась Богу, в которого не верила. Потому что только Он мог услышать, только Он мог вытащить меня из этого кошмара, только Он мог сделать так, чтобы это перестало быть реальностью.

Псы обступили меня и дышали, высунув языки.

– Фу.

Голос был низким, ровным, без единой эмоции.

Псы замерли. Их уши прижались к черепам, хвосты поджались, и вся стая, как один, отступила, освобождая пространство.

Конь возник из темноты бесшумно – огромный, вороной, с гривой, струящейся, как жидкий дым, чуть не до земли.

Всадник замер в седле неподвижной тенью, словно вырезанный из ночного неба. Ни лица, ни глаз под капюшоном. Только холод. Такой плотный, такой живой…

Он смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд сквозь сквозь тьму, сквозь саму ткань реальности.

Я хотела объяснить, что звала не его, звала кого угодно, просто от ужаса, просто не понимая, что творю. Но губы не слушались. Из горла вырвался только сдавленный, сиплый звук.

Он наклонился в седле. Медленно, плавно, как хищник, примеряющийся к жертве. Ледяная рука в тонкой кожаной перчатке была протянута ко мне. И веревки – эти мягкие, дьявольские веревки – сами соскользнули с запястий, будто их никогда и не было.

Я не упала только потому, что он схватил меня за капюшон куртки, сжав ткань у самого горла. Рывок – и я взлетела, перекинутая через седло лицом вниз, на пахнущую потом и озоном конскую холку.

Воздух вышибло из легких. Мир перевернулся: земля, мелькающая под копытами, брюхо коня, нога в стремени, край черного плаща, бьющего по лицу.

Конь рванул. Меня вдавило в седло, размазало по влажной конской коже. Я пыталась дышать, цеплялась за складки плаща, но пальцы соскальзывали с холодной, словно обледеневшей ткани. Ветер бил в лицо с такой силой, что слезы буквально выворачивало из глаз и тут же смывало куда-то назад.

А потом мир перестал быть миром.

Холмы вокруг вытягивались, серебрились не от луны, они словно светились изнутри холодным фосфоресцирующим светом. Воздух густел, становился вязким, как сироп, и дышать им было нельзя, и не дышать – тоже нельзя. Запахи, невозможные, нездешние: ледяные цветы, распускающиеся на морозе, древняя пыль, звездный пепел, дикая, свежая кровь – еще не моя, но уже предназначенная мне.

Реальность вывернулась наизнанку, и я провалилась в темноту. Последнее, что я помнила перед тем, как потерять сознание, – запах. Холодный, чистый, нечеловеческий. Запах снега на вершинах, которые не помнили смертного. И абсолютное, кристальное понимание: я уже не в своем мире.

Часть 2

Новый дом

Глава 9

Я ненавидел этот запах.

Сотни свечей, восковых и жировых, чадящих сладкими, приторными травяными ароматами, смешивались с другими ароматами – не менее приторными, что распространяли вокруг себя придворные дамы. А еще – с запахом жареного мяса и терпких вин, искрящихся в бокалах.

От всего этого першило в горле и хотелось на воздух – в лес, где пахнет прелой листвой, морозом и зверем.

Но я стоял у колонны, прислонившись спиной к холодному камню, и наблюдал. Боль в висках то нарастала, то стихала, переставая назойливо напоминать о себе, а потом возникала вновь, внезапно.

Зал королевы сиял. Отсветы и блики плясали на золоте и серебре, на драгоценных камнях, унизывающих одежды придворных, на обнаженных плечах фрейлин, чья красота была столь же совершенна, сколь и смертоносна. Они смеялись, танцевали, сплетничали – и ни один из них не подходил ко мне ближе, чем на три шага.

Опальный лорд. Падший принц разоренного дома. Верный пес королевы, который может пригодиться, но которого лучше не касаться, чтобы не запачкаться.

Я усмехнулся про себя и поправил ворот плаща. Добротное черное сукно, отороченное медвежьим мехом, греет лучше любого придворного шелка, но так не к месту во дворце. Под плащом – плотная куртка из грубой шерсти, удобная для верховой езды, для леса, для охоты. Здесь, среди этих разодетых павлинов в шелках и парче, я выглядел чужаком. Медведем, случайно забредшим в вольер с канарейками.

Пусть.

Я устал после охоты. Вновь устал. По счастью, не настолько, пока еще не той смертельной усталостью, что валит с ног и требует долгого, тяжелого сна – до подобного исхода еще пара-тройка выездов. Если повезет. Просто мышцы ноют после долгой скачки, немного знобит и саднят расцарапанные ветками ладони. Ерунда, заживет к утру.

Только здесь, в этом чаду и блеске, усталость чувствуется почему-то острее. И хочется тишины. Темноты. Одиночества.

Вместо этого придется соответствовать и выполнять. Этикет. Обязанность. Королевский охотник, он же – шут, разлекающий пресыщенную скучающую королеву и ее прихлебателей.

Мервериль на троне – высоком, выточенном из черного обсидиана, с подлокотниками в виде изогнувшихся в агонии существ, наполовину людей, наполовину зверей. Она прекрасна. Кто бы поспорил. Ледяная, безупречная красота, от которой веет бессмертным идеалом. Ее платье, сотканное из тончайших нитей, напоминает лунный свет и паутину под лучом луны. Оно струится по ступеням трона, и каждый раз, когда Меривель поворачивает голову или делает движение рукой – ткань движется. И мне кажется, что сама ночь переливается в складках ткани.

– Тирн.

Королева говорит негромко, но ее голос – нежный и мелодичный, ведь фэйри безупречны… идеальны… О, она никогда не повышала голоса, но слышали и слушали ее все.

И сейчас гул беседы стих, все замерли – в предвкушении.

Выхожу из-за колонны. К трону сквозь зал, сквозь расступающихся придворных – они самонадеянно делают вид, что отходят, потому что этикет требует сменить собеседника или взять еще бокал вина. На самом деле они шарахаются от меня. С брезгливым любопытством. Что ж. Сейчас им доставят удовольствие.

Еще несколько шагов.

Я замираю у трона и опускаюсь на одно колено. Так положено. Таковы требования этикета. Я сам сделал это реальностью, когда выбрал жить вместо умереть.

– Ваше Величество, – громко говорить не стоит. Меривель не любит громких звуков.

Она смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах – то же, что всегда: смесь презрения и раздражения, и еще превосходство. И злость. Словно она так и не смогла простить мне отказ.

– Ох, мой верный охотник, – мурлычет она, и от этого «верный» меня передергивает. – Ты сегодня скучен. Охота не удалась?

– Охота удалась, Ваше Величество. Я привез дань смертных. Ваш обряд на Бельтайн состоится.

– О да. Дань…

Она щелкнула пальцами – резко, сухо, как ломают тонкую ветку. К трону тут же метнулись двое стражников.

– Приведите. Взглянем на твою добычу, Тирн.

Я склоняю голову еще ниже. Ненавижу.

Мне остается только замереть и ждать. Ведь никто не разрешал мне сменить позу. Смотрю на каменные узоры пола, считаю линии. В голове пусто и ровно – состояние, которое я научился вызывать в этих стенах. Отключить эмоции. Отключить мысли. Просто ждать.

Шаги. Легкие, неуверенные, спотыкающиеся. Перешептывания за спиной. И запах страха. Не знаю, чувствует ли его кто-то еще.

Смертная. Ее вели под руки двое стражников – растрепанную, в каких-то нелепых человеческих тряпках, насквозь промокших и перепачканных осенней грязью. Она спотыкалась, мотала головой, и пыталась идти ровно. Но она боялась. Глаза – огромные, безумные, полные такого ужаса, что у меня на миг перехватило дыхание.

Правильно. Разумно. Не бояться здесь – не просто глупость, идиотизм высшей степени.

Я видел этот ужас раньше. В глазах тех, кого приводили ко мне на допрос. В глазах тех, кого я сам убивал. И тех, кого терзала моя свора. Но там – этому было место. А здесь… среди света и красоты…

Меривель улыбнулась и легко встала, спустилась со своего места к нам, подданным. И медленно, с наслаждением, как кошка, дорвавшаяся до мыши, протянула руку к девчонке, коснувшись ее щеки.

– Ах, какая прелесть, – пропела она, разглядывая свою добычу. – Какая милая, испуганная маленькая смертная. И ты привез ее мне, Тирн? В дар?

– Я привез дань, Ваше Величество. Как вы приказали.

– Дань… и что же нам с ней делать? До Бельтайна далеко… и выживет ли она здесь?

Меривель взмахнула рукой, и стражники подтолкнули Гвен к королеве. Девушка споткнулась, упала на колени и так и застыла, глядя на полированный камень перед собой.

– Забавная игрушка. Но знаешь, мой дорогой охотник…

Королева подается вперед, и ее глаза буквально впиваются в смертную.

– … я что-то не в духе сегодня. Не до игрушек. И потом, – она нежно поводит плечом, обнажая идеальную линию ключицы, – у меня их и без того полно. А вот у тебя…

И тут тишина в зале стала абсолютной. Даже музыка, кажется, стихла – или мне просто показалось.

– У тебя, Тирн, нет никого, – продолжила Мервериль, и ее голос сочился нежнейшим медом. – Ни жены, ни любовницы, ни даже простой девки, которая согрела бы твою постель. Все шарахаются от тебя, как от чумного. Правильно шарахаются, кстати. Ты пришел в мой дворец, на мой праздник в черном… как в трауре… Я могу подумать, что это намек…

Придворные захихикали. Нервозно и подобострастно. А им ли не знать, что сейчас настроение нашей королевы… ну, по принципу «куда кривая выведет». Но я не чувствовал злобы. Желания унизить – да, было в ее словах хоть отбавляй. Надеюсь, я прав, и мне не придется убивать и эту… здесь, на потеху толпе.

– Так что… – Меривель откровенно тянула, смакуя каждое слово. – Возьми-ка девушку, Тирн. В подарок. От меня. Пусть она будет тебе и прислугой, если хочешь. И постелью, если сможешь. Хоть с кем-то почувствуешь себя… хозяином. И храни ее до Бельтайна, мой верный охотник. Учи, если хочешь – используй. Условие одно – сохрани мою дань от смертных. Отвечаешь головой.

Ну что ж. Недостойно королевы пояснять очевидное. Но она пояснила.

Я посмотрел на смертную. Она не поднимала головы, плечи мелко дрожали, и я видел, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подол мокрой куртки.

– Благодарю, Ваше Величество, – отвечаю я. Голос звучит ровно, надеюсь, – за ваш щедрый дар. Я выполню вашу волю.

Я поднимаюсь, не дожидаясь разрешения – мелкое, крошечное неповиновение, которое Меривель проглотит, потому что сегодня ей весело.

Подхожу к смертной и беру ее за локоть. Девушка вздрагивает, всхлипывает, но не попытается вырваться – правильно, это бессмысленно, смешно и жалко.

– Вставай, – говорю я тихо, чтобы слышала только она. – И не дергайся. Если хочешь выжить.

Она послушно выполняет мои распоряжения. Умница.

Королева кивает, теряя к нам всякий интерес, и я веду девчонку к выходу сквозь строй придворных, которые расступаются перед нашей парой куда быстрее, чем передо мной одним. Дважды отверженный. Падший лорд с его новой игрушкой. Хорошая тема для сплетен на ближайший час. Я вновь доставил всем удовольствие.

За спиной слышу нежный смех Мервериль – легкий, текучий, звонкий. Все равно.

Мы выходим в ночь. Холод назойливо лезет в лицо, как пес, желающий ласки. Холод пробирается под плащ и наконец-то мерзкий аромат, который так мучил меня весь вечер, отступает.

Девчонка споткнулась, пришлось поддержать ее, не давая упасть. Она поднимает на меня глаза – те самые, безумные, полные ужаса – и я вижу в них вопрос.

Она явно еще не в себе, иначе поняла бы давно – не в ее положении позволить себе роскошь задавать вопросы.

Подсаживаю ее в седло, и беру коня под уздцы. Наконец-то. Прочь отсюда. В особняк. В тишину. Туда, где можно будет хотя бы попытаться понять, что, во имя всех проклятых богов, мне теперь делать с этим «подарком».

Глава 10

В памяти остались только обрывки, ни с чем не связывающиеся: темнота, холод, железная хватка на моей талии, удерживающая в седле. Грубая, промерзшая на ночном холоде ткань плаща, хлещущая по лицу при малейшем порыве ветра. И запах – леса, дыма, трав, что-то острое и чужое, отчего сводило зубы.

Мерный неспешный шаг коня.

А потом мы остановились, и он сдернул меня с коня, как тюк с тряпьем. Я упала на колени, вцепилась руками в обледеневшую траву, пытаясь не потерять сознание. Голова кружилась, желудок сжимался в тугой узел, и каждый вдох давался с тяжелой болью.

– Вставай.

Голос. Тот самый, что приказал псам остановиться. Тот самый, что велел молчать в зале. Тот самый, что велел встать и идти, если хочу жить. Низкий, ровный, без единой эмоции. Я ненавидела его уже за одно это равнодушное спокойствие. Я подняла голову. И я все еще хотела жить. Выжить. Любой ценой.

– Меня Гвен зовут… господин, – робко говорю я в спину и поднимаюсь.

Он с удивлением оборачивается ко мне. Смотрит долго и наконец бросает:

– Пусть тебя зовут те, кому это нужно.

Дом – огромный, черный, – вырос из темноты, как надгробный камень. Три этажа, остроконечные башенки по углам, узкие стрельчатые окна, в которых не горел свет. Ни огонька, ни движения, ни признака жизни. Старый особняк, заброшенный и забытый.

Вокруг – высокая каменная ограда, поросшая мхом. Ворота, тяжелые, кованые – их закрывали несколько существ. Странных. Не людей. Правда, я не сразу поняла, что это не люди. И когда я попыталась разглядеть их лица, меня захлестнула волна тошнотворного страха. Первобытного, животного страха, от которого хотелось зажмуриться и забиться в самую глубокую нору. И молиться.

– Это вредилки. Не смотри на них, – сказал голос. Мне и голоса хватало, чтобы задыхаться от ужаса. – И не подходи к ограде.

Я опустила голову еще ниже, цепляясь взглядом за обледеневшие комья травы под копытами и пыталась сдержать тошноту. Внутри ограды, во дворе, было тихо. Слишком тихо. Ни шороха, ни звука, только ветер шелестит в ветвях старых деревьев. А потом я увидела псов.

Два огромных силуэта. Они лежали, положив морды на лапы, и смотрели на меня. Глаза горели желтым в темноте, и в этом взгляде не было ни злобы, ни угрозы – только голодное, терпеливое ожидание. Если что – сожрут? Я не сомневалась.

Он повел меня в дом. Просто взял за капюшон, поднял, поставил на ноги и потащил, не спрашивая, могу ли я идти.

Я могла с трудом. Ноги двигались сами, на автомате, пока сознание пыталось хоть как-то осмыслить происходящее.

Мы поднялись по ступеням и вошли.

В холле было темно и холодно. Холодно, как в склепе. Он прошел в огромный зал – я успела заметить камин, черный зев которого мог проглотить целое дерево за раз, высокие сводчатые потолки, теряющиеся во тьме, голые стены без единой картины. Мебель стояла, накрытая серыми чехлами, как призраки, застывшие в ожидании.

Он остановился в центре зала, обвел взглядом помещение и вслед его взгляду загорались свечи – мерным, приглушенным светом. Последним вспыхнул камин.

Только после этого хозяин этого угрюмого жилища развернул меня к себе, и я впервые увидела его лицо вблизи.

Красивый. Нет, не так. Красивый – слишком слабое слово для того, что я увидела. Острые, точеные черты, бледная кожа, отливающая синевой в слабом свете из окна. Глаза – светлые, почти прозрачные, с вертикальными зрачками, как у хищника. И волосы – длинные, белые, как первый снег в лесу, стянутые в низкий хвост. Ни одной лишней детали. Все совершенно и безупречно. Страшная, нечеловеческая красота, которая заставила меня замереть в ужасе и восхищении.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего. Пустота.

Абсолютная, вымороженная пустота.

Как будто я была не человеком, не живым существом, а предметом мебели, который зачем-то притащили в его дом.

– Слушай внимательно, – сказал он. – Я скажу это один раз.

Я только кивнула. Язык присох к небу.

– Ты будешь жить здесь. Раз так захотела королева. Территория за оградой – смерть. Вредилки убьют быстрее, чем ты сделаешь шаг к воротам. Проверять… не советую. Двор – тоже. Псы во дворе могут загрызть, если я не прикажу иначе. Дом – твое убежище. Из дома выходить без меня запрещено.

Он говорил ровно, буднично, как будто инструктировал новую прислугу. Хотя что это я. Я и есть прислуга. Смертная для бессмертного фэйри. Страшные сказки оборачивались кошмарной реалистичности сном, от которого я вряд ли проснусь.

– Комнат много. Большинство закрыто. Не лезь. Тебе доступны: зал, кухня, библиотека. Моя комната – дверь напротив лестницы. Туда не заходить. Никогда. Вообще никогда.

– Я…

– Я не закончил, – сообщил мне фэйэри. Ровно и бесстрастно. Но почему-то мне показалось, что он едва сдержался, чтобы не ударить.

Я замерла.

– Правила простые. Не трогай ничего, что не принадлежит тебе. Не лезь туда, куда не велено. Не мешай мне. Вопросы задавать можно, но только когда я разрешу. Говорить можно – когда я разрешу. Врать нельзя – я все равно узнаю. И никогда не бери ни у кого ничего, особенно – не ешь и не пей, если даю не я. Помнится, у дольмена ты жадно хотела жить? Если по-прежнему хочешь – сделаешь, как я сказал. И если хочешь сохранить рассудок. Это понятно? Ни еды, ни питья, ни «я только лизнуть», «я только попробовать». Здесь другие законы. Для смертных наша пища – яд.

Он помолчал, давая мне переварить.

– Завтра я уеду. Можешь исследовать дом, можешь сидеть в зале, можешь спать. Делай что хочешь, но не выходи наружу. Вернусь через два дня. Еда для тебя в кладовой – мясо, сухари, орехи, ягоды. Вода. Травы можно заваривать. Если знаешь, для чего эти травы. Больше ничего не бери.

Я сглотнула. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.

Он разглядывал меня какое-то время, и в его взгляде мне почудилось даже любопытство… Потом, покачав головой, будто принимая какое-то решение, развернулся и пошел куда-то вглубь дома. Я стояла, боясь сдвинуться с места. Через минуту он вернулся, неся в руках ворох темных тряпок.

– Это тебе, – бросил он мне под ноги. – Твое – высуши, почисть, оставь. Это носи.

Я наклонилась, подняла. Платье. Грубое, шерстяное, темно-серое, почти черное. Длинное, до щиколоток, с длинными рукавами и простым воротом. Темные чулки. И плащ – грубый, но теплый, с капюшоном, способным скрыть лицо.

– Переоденься. Кухня – налево по коридору. Там очаг, дрова, вода. Еда – в кладовой. А мне принеси вина.

Он развернулся и ушел к камину, не сказав больше ни слова.

Я стояла посреди огромного, холодного зала, сжимая в руках грубую шерсть, и смотрела на огонь, который вдруг вспыхнул в камине. Сам. Без спичек, без помощи, просто по его воле.

А потом я вышла.

Слезы текли сами, я даже не пыталась их остановить. Я плакала беззвучно, бредя на кухню, плакала, пока переодевалась, плакала, пока искала вино. Плакала о Лоре, которая оказалась чудовищем. О Марке, которого растерзали псы у меня на глазах. Пусть псих, но он был… живой… И плакала о себе, запертой в этом склепе, среди тварей, которые могут убить одним взглядом. И о маме, которая никогда не узнает, где я. О прабабушке, чьи сказки оказались страшной правдой.

Наконец я заставила себя двигаться. Нашла поднос, чашу, бутылку… я сделала все, что мне велели.

Меня не удостоили даже недовольства – долго копалась, – он даже не повернулся ко мне. Указал рукой, куда поставить вино. И только потом бросил:

– Убирайся. Понадобишься – позову.

Я выскользнула из этого холодного зала, даже радуясь, что так легко отделалась, и вернулась на кухню.

Кухня была огромной, почти как зал, но здесь хотя бы было тепло. Да и мебели несколько побольше. Очаг пылал, дрова потрескивали, и это оказался единственный живой звук во всем доме. Я нашла и кладовую – сухари, вяленое мясо, сушеные ягоды и орехи в деревянных кадках. Налила воды из каменной чаши, долго смотрела на нее, вспоминая его слова: «Не бери ничего, что не дал тебе я».

Вода из его запасов – это он дал? Или нет?

Я не стала пить, на всякий случай… Может, это не та вода? Села на пол у очага, прижимая к груди ворох своей земной одежды, и снова заплакала.

Потом, когда слезы закончились, я разложила свою мокрую, грязную куртку, кашемировый свитер – подарок Лоры, – джинсы, ботинки перед огнем. Все это казалось здесь нереальным, ненастоящим, неправильным.

Расправила ткань, чтобы высохло все аккуратно. Зачем? Не знаю. Привычка. Последний кусочек нормальности в этом кошмаре.

Новое платье сидело мешком, кололось, пахло пылью и лавандой. Плащ оказался тяжелым, почти неподъемным, но теплым. Я сложила его в несколько раз, положила у огня и села к очагу поближе.

Он уедет завтра. Сказал – на два дня. Два дня одна в этом доме. Можно исследовать, можно остаться здесь, можно попытаться сбежать.

Я вспомнила тварей у ворот. Псов во дворе. Его глаза. И поняла, что не сбегу. Я действительно хотела жить.

Усталость навалилась внезапно. Весь этот кошмарный период – сколько прошло дней? Сутки… нет, чуть больше, всего-то! – спрессовался в один тяжелый ком, который давил на меня, казался неподъемным. Я подложила плащ под голову, свернулась калачиком у огня.

Огонь потрескивал, даря тепло. Я заснула под этот звук – одна в чужом мире, в чужом доме, чужая себе самой.

«Бабушка, ты знала. Ты всегда знала. Почему ты не научила меня защищаться?»

Глава 11

Я проснулась от холода.

Огонь в очаге почти погас, только угли тлели, и воздух в кухне стал таким же ледяным, как во всем этом проклятом доме. Я взяла несколько поленьев и положила в очаг, а потом села, кутаясь в плащ, и долго смотрела на серый свет, сочившийся сквозь узкие окна, на разгоравшийся понемногу огонь.

Утро. Или день? Здесь, в этом мире, время текло иначе. Или мне просто казалось?

Я прислушалась. Тишина. Абсолютная, мертвая тишина, без единого звука. Выглянула в коридор, тихо прошла холл – чтобы заглянуть в комнаты. Но и зал, и библиотека, и комната хозяина этого неприветливого дома – все были пусты.

Значит, уехал. Сказал – на два дня. И уехал.

Я вернулась на кухню. Подошла к своим вещам, разложенным у очага. Куртка высохла, джинсы тоже, ботинки – еще влажные внутри, но терпимо. Я смотрела на них, потом на платье, в котором провела ночь. Грубая шерсть кололась, длинный подол путался в ногах, а широкие рукава норовили попасть в огонь при каждом движении.

«Это носи», – сказал он.

А какая разница? Его нет. И два дня его не будет. В доме я одна – он не узнает. И потом – что он мне сделает? Убьет? За непослушание? После того, что я уже видела, смерть почти не пугала. Почти.

Я стянула через голову ненавистное платье и натянула джинсы и свитер. Стало привычно и вроде даже теплее. В своей одежде я почувствовала себя почти человеком. Почти в безопасности. Глупо, конечно – джинсы не защитят от псов и вредилок, но они почему-то казались мне очень важными здесь. Мне почему-то показалось, убери я их сейчас – и вообще забуду о своем доме, о своем мире.

Я заставила себя съесть сухарь, размочив его в воде – пить все-таки очень хотелось. Вода – ледяная – показалась неимоверно вкусной. На десерт добавила себе горсть ягод. Внешне они напоминали малину, но были более терпкими и кислыми на вкус.

Вообще для начала меня интересовали дрова. Новые помещения – и новый мир – это круто. Но вот загнуться от холода в этом мире – небольшое удовольствие.

Дрова были. Не много, но на двое суток должно было хватить с избытком. Надеюсь. Но все равно лучше быть поэкономнее. Главное, не пропустить момент и вовремя в очаг подложить поленья. Ни спичек, ни чего-то подобного я пока не видела, так мой хозяин в таких мелочах совершенно и не нуждался.

После завтрака я почувствовала себя куда лучше. Делать было нечего, и это как раз для меня слишком непривычно. Отправилась исследовать дом.

Зал при свете дня выглядел еще огромнее и пустыннее, чем вчера вечером. Высокие стрельчатые окна пропускали бледный, больной свет, в котором плясали пылинки. Я прошла вдоль стен, касаясь пальцами холодного камня. Ни картин, ни гобеленов, ни каких вообще украшений. Только подсвечники – массивные, кованые, с оплывшими черными свечами. Кое-где свечи прогорели до конца, оставив только лужицы воска в серебряных лунках.

У камина лежал шерстяной ковер, багровый, с тонкими черными узорами. И рядом стояли два простых деревянных кресла.

Я двинулась дальше. Коридор, лестница на второй этаж – туда я не пошла, слишком явственно всплыло в памяти «не лезь». От греха подальше. Я потом посмотрю… возможно.

Дверь напротив лестницы была приоткрыта. Всего на ладонь, но достаточно, чтобы я увидела край кровати. Широкая кровать, застеленная темным пледом и камин внутри.

Его комната.

Я замерла, борясь с искушением. Он сказал: «Никогда». Слово прозвучало как приговор. Но дверь была открыта. Он сам оставил ее открытой? Забыл? Или…

Я сделала шаг. Еще один. Заглянула в щель.

Ничего особенного.

Небольшая комната, с почти спартанской обстановкой. Кроме кровати – массивный стол у окна, заваленный бумагами и книгами. Несколько подсвечников по стенам, и такое же как в зале кресло у камина – простое, деревянное, без всяких украшений. Ни картин, ни безделушек, ни следа той роскоши, что я видела во дворце королевы. Все стерильно и аккуратно, как будто здесь жили, но не часто. Или жили, но не хотели оставлять следов.

Я отступила. Стало почему-то неудобно, словно я заглянула в чью-то личную жизнь…

Библиотека оказалась за той дверью, которую я сначала приняла за чулан. Большая комната, в три окна. Почему-то она показалась мне более светлой, чем остальные.

Стены от пола до потолка были закрыты массивными шкафами с книгами – старыми, в кожаных переплетах, с корешками, тиснеными золотом и серебром. Пахло здесь пылью, сухими травами и чем-то неуловимо знакомым, как от старой бумаги.

Я подошла к ближайшему шкафу, провела пальцем по корешкам. Красиво, но мертво. Язык фэйри я не знала – ни одного слова, ни одной буквы. Жаль. Мне предстоит двое суток пробыть в одиночестве. Мрачный дом навевает не самые приятные мысли. А если откровенно сказать, то мне было здесь страшно, а от тишины становилось еще страшнее. Книга была бы кстати…

Я побродила немного по помещению, останавливаясь и разглядывая забитые фолиантами полки.

На низком столике у одного из окон лежали карты. Огромные, искусно вычерченные, с названиями, которых я не могла прочесть. Леса, реки, горы, отмеченные значками, похожими на руны. И ни одного намека на мой мир. Земли фэйри. Целый континент, о котором люди даже не догадываются.

Отдельно, на небольшом и неприметно поставленном в самый темный угол столике, лежал альбом. Толстый, в тяжелой кожаной обложке, с металлическими застежками. Я открыла, ожидая вновь увидеть чужие буквы.

И замерла.

Рисунки. Черно-белые, карандашом и углем, но такие живые, что захватывало дух. Пейзажи – горы, озера, леса, долины. Замок в скалах, мосты, перекинутые через пропасти, деревья с листвой, похожей на кружево. И над всем этим – небо, такое разное: грозовое, ясное, звездное, затянутое тучами.

Я переворачивала страницу за страницей, забывая дышать. Здесь была зима – заснеженные пики, искрящиеся на солнце. И осень – золотые рощи, отражающиеся в темной воде. Весна – цветущие луга, деревья в бело-розовом облаке. Лето – изумрудные холмы, уходящие за горизонт. И все это – в черно-белых набросках, ни одного цветного пятнышка…